Эмпирей

Токинага держал в руках книгу, тщетно пытаясь отвлечь себя чтением. Бесполезно — строчки извивались, как дождевые черви, уползали куда-то за поле зрения. Сознание упорно стремилось к отключке, и остатки концентрации терялись в клубке мыслей, агонично скитающихся в пустоши скорби. Всё потому, что теперь Токинага жил бок о бок с Айпо. Несколько лет назад Баба-сан сказал Токинаге не держать на них зла. Не отравлять свой организм бессмысленным чувством ненависти к этим существам, балансирующим на грани божественного и животного. — Нет ничего личного в борьбе за выживание, — сказал Баба перед тем как уйти на свою последнюю миссию. — Я верю, что ты, Токинага-кун, как ветеринар, поймёшь меня. Баба знал, что, если и не в этот раз, то однажды он точно не вернётся с очередной вылазки за периметр, и оставил свою мудрость, как наследство, будто бы предвидев, что однажды его слова пригодятся Токинаге, как никому другому. Именно, в конце концов, Айпо никакие не боги, — они живые существа, влекомые инстинктами; преклоняющиеся, как всë живое, перед законами Природы. Ошибка эволюции, наделённая чрезмерной силой. Вид ещё более примитивный, чем человеческий. А ненависть и горе убивают интеллект, стремящийся к праведности. Это мысленно повторял себе Токинага, намыливая голову Айпо кошачьим шампунем. Это он повторял себе, как молитву, расчёсывая колтуны длинных, спутанных волос Айпо. Пропуская его мягкую, золотистую прядь сквозь пальцы, он твердил про себя: это всего лишь животное. Дикое животное, которое бессмысленно ненавидеть за острые клыки и потребность питаться. Люди ведут войны между собой, но противостояние двух видов нельзя называть войной. Здесь нет победителей и проигравших. — Больно! Будь понежнее! — хныкал Обикава, откидвая голову, когда Токинага слишком резко продирал расчёской его волосы. Будто не его тело пару дней назад было превращено в кровавое месиво, а лицо напоминало спелую сливу, когда он только притащился к Токинаге под дверь, как побитая псина. Будто не он на несколько лет затесался в общество людей и убивал всех, кто мешал его змеиным планам. Будто не он жил с Токинагой под одной крышей, делил с ним еду и быт, а затем готов был вскрыть ему брюхо и зарыться лицом в его горячие внутренности, или, быть может, чудовищно растянуть свою пасть, чтобы поглотить его тело в один присест. Токинага всё ещё не мог принять предательство. Он не мог смириться с человеческой смертью, как с нормальным проявлением борьбы за выживание. Черт возьми, неужели нельзя как-то между собой договориться? Айпо ведь владеют навыком речи — почему они не могут использовать его по назначению? Токинага пытался. Пытался поговорить, пытался услышать. Пока сам не опустился до насилия. Молотя кулаками грудь и лицо Айпо, в попытке выбить из Бога хоть каплю человечности, он чувствовал, будто разбивает костяшки о холодный камень. Обикава тогда усыпил его, укусив в глазницу. — Прости. — Статическое электричество искрилось между зубьями расчёски. — Придётся потерпеть. Чëртова змея. Дни проходили будто в трансе, но было легче держать свою боль в узде, думая, что всё это — замысел природы, некий закон вселенной, на который земным существам не дано повлиять. Так легче было смириться с тем, что люди оказались ниже в пищевой цепи. Институт по борьбе с Айпо переоценил свои возможности. Баба-сан сказал бы, что провокация Змеи на их совести, ведь они напали первыми, отобрав то, что принадлежало Богу. Когда Бог вернулся забрать своё — люди потерпели поражение. И всё же, Токинаге приходилось исполнять свои обязанности ветеринарного врача. И, может, сейчас он был не более, чем мышью в террариуме, но бешеные животные всё ещё были по его части. Первые несколько дней после возвращения Обикавы он почти не спал, но засыпал в обнимку с ружьём или кухонным ножом, когда организм не мог больше справляться с измождением. Он отключался на диване или за столом, и через несколько часов просыпался в своей постели, заботливо укрытый одеялом. Иногда Обикава дрых рядом, и из того глаза Токинаги, в котором ещё была слëзная железа, тихо сочилась влага. Иногда Обикава слизывал её своим раздвоенным языком, прижимаясь к Токинаге, словно ручной питон. В их ногах лежала, подогнув под себя четыре мягкие лапки, пушистая мурчащая бомба. Время от времени Токинаге снилось, что рядом с ним его прежний Обикава — весёлый, легкомысленный парень, живущий в соседней квартире, переворачивающий верх дном любое спокойное место. Иногда Токинага забывал, что его милый и инфантильный Обикава — Айпо. Иногда он почти готов был расслабиться, рассмеяться как раньше, когда Обикава в приступе тактильности пересчитывал ему косточки. Но затем холодный ужас возвращался внутрь его тела, и он уходил, убегал, прятался, лишь затем, чтобы вернуться и бесстрастно, как подобает, продолжать свою работу. Айпо согласился сотрудничать с Институтом. Это было важнее. Обикава теперь был их подопытным кроликом. До тех пор, пока ему будет нравится играть в эту игру. До тех пор, пока ему будет нравится интерес учёных и докторов, дотошно изучающих его с ног до головы. Он сидел на кушетке, болтая ногами, пока его рассматривал целый легион людей в белых халатах. Токинага большим пальцем приподнял его губу, демонстрируя коллегам острый ядовитый клык. Один из ученых сделал снимок. Сквозь резиновую перчатку Токинага почувствовал, как по его ладони скользнул прохладный кончик языка — Обикава не давал забыть, что это развлечение по его правилам. Токинага заставил себя мило ему улыбнуться: — Вот так, умница. Позволишь собрать образец яда? Обикава соглашался на всё, пока его кормили, хвалили и давали тискать котов; пока Токинага был рядом и всё оставалось по-прежнему. — А теперь, Обикава, я попрошу тебя снять это. Ты не против? Обикава послушно задрал руки, позволяя стянуть с себя больничную рубашку. Токинага поспешил отвести глаза от его обнажённого тела. — Половой орган ничем не отличается от человеческого, — заметил один из докторов, поправляя очки, чтобы рассмотреть получше. Обикава довольно улыбнулся, пошире раздвигая ноги: — Члены супер! Токинага слабо дёрнул его за сплетённые в косу волосы. Он заставил себя стиснуть зубы и взять себя в руки. Йорико-сан досталось намного хуже, но она не теряла хватки. Токинага должен был постараться ради неё, ради погибших друзей, ради Бабы-сана. Он слишком погряз в слезах, которые лил за других людей. Во время обеденного перерыва он всё-таки решился спросить Йорико о Минами: — И как... как именно это произошло? Никому из них кусок не лез в горло, поэтому они перебивались кофе, забившись в небольшую комнатку для персонала. Токинага избегал этого разговора до последнего, но ему пришлось переступить через своё чувство такта, потому что выяснить подробности было важно. Жизненно необходимо. Йорико не позволяла себе предаваться скорби. В ней было столько уверенности, что вскоре Токинага понял: эта маленькая женщина сильнее, чем кажется на первый взгляд. Несмотря на выкидыш и потерю любимого человека она поставила глушилку на свои чувства и забила каждый час своего времени работой. — Я спровоцировала выброс определённых гормонов, стимулируя его член, — невозмутимо ответила она, сцепляя пальцы в замок. — Это помогло его телу вспомнить о социальных связях которые оно когда-то имело. Что, в свою очередь, спровоцировало пробуждение Минами. Или её спокойствие было обусловлено каплей безумства, благодаря которой люди, слишком близко соприкасающиеся с тайнами Вселенной, сохраняли рассудок в относительном балансе. Токинага постарался ничем не выдавать своих истинных эмоций, сосредоточившись на деле. На их общем исследовании. — Ты думаешь, можно ли таким же образом пробудить Обикаву? — спросил он. Не было нужды пояснять, что он имеет в виду настоящего Обикаву Киëши, чьë тело изначально занял Бог Змея. Йорико ушла в себя, задумавшись, и затем проговорила: — Воздействовать на скрытые реакции его мозга можно разными способами. Определëнная еда, запахи, места... Он прицепился именно к тебе не просто так. Что-то сподвигло его. Вероятно, стремления человека, который раньше занимал это тело. Оба замолчали. Скоро Йорико снова прервала тишину. — Слышал об эксперименте с дельфином и Маргарет Хоу Ловатт в 1960-х годах? Токинага кивнул: — Кажется, на почве тесного общения у Маргарет с дельфином сформировалась... не самая обычная связь. — Интересно, что всё началось с проекта НАСА, в рамках которого учёные искали внеземную жизнь с помощью радиоволн, излучаемых другими планетами. Внеземную жизнь обнаружить не удалось, и исследователи решили сосредоточиться на создании межвидового коммуникационного моста между животным и человеком. — Они пытались обучить дельфина человеческой речи. — Айпо — вид намного более прогрессивный, но это не меняет сути. — Свободное владение человеческой речью почти не облегчает дело, — с иронией в голосе вздохнул Токинага. Видя слабую улыбку Йорико, он понял, что таким странным образом она пытается его приободрить. Конечно, сейчас всё было совершенно иначе. Учитывая, какой силой обладали Айпо — они несли реальную угрозу всему человечеству. Выйти с ними на контакт было не экспериментом по межвидовой коммуникации, а вопросом выживания. — Где он сейчас? — спросила Йорико. Они вживили под кожу Айпо датчик слежения, хотя, конечно, Змей мог в любой момент от него избавиться. Токинага взглянул на свой планшет, который всегда находился при нём. — В продуктовом отсеке. Похоже, опять ворует еду из хранилища. Ньябаба и Юдзуки с ним. Бедный Ньябаба едва переносил присутствие Змеи в Институте, но, как и все, отважно исполнял свои обязанности. Йорико кивнула без тени каких-либо эмоций на лице. Токинага хотел было удалиться, чтобы проследить за своим подопечным и не дать ему перевернуть Институт верх дном, но Йорико вдруг коснулась его руки. Сжала, придвигаясь немного ближе. — Похоже, Айпо действительно считает себя другом. — Какая это друж... — Не отчаивайся, Сачиюки-кун. У этих существ всё по-своему. Нужно воспользоваться нашим положением. У тебя будет возможность отомстить. Её глаза, запавшие от большого количества бессонных ночей, недобро блеснули. Маленькая холодная ладонь соскользнула с руки Токинаги. Он на секунду прикрыл веки, вспоминая улыбающееся лицо Бабы. Ненависть отравляет интеллект. Токинага встал и уважительно поклонился, прощаясь. — Я сделаю всё, что в моих силах.

***

— Дом не в той стороне, — заметил Обикава, перебивая своим голосом звук мотора, когда они вдвоём с Токинагой проносились на мотоцикле мимо опустевших эвакуированных улиц. — Хочу показать тебе кое-что. Токинага прибавил газу, и Обикава обнял его покрепче, прижимаясь сзади. Разинул пасть, как это делали псы, позволяя потокам воздуха раздувать ему щеки и трепать язык. Куда бы они ни ехали, он никогда не был против покататься. Жаль только, что Токинага никогда не пускал его за руль. Вскоре окружающий ландшафт начал напоминать кадры из постапокалиптических фильмов: брошенные постройки, груды металлолома, потрескавшийся асфальт и разросшаяся где попало зелень. Разруха и беспорядок нарастали по мере того, как приближалась граница между человечеством и Айпо. Однако здесь совсем не было безлюдно: торчки и отшельники всевозможных мастей стягивались в подобные места, и время от времени казалось, что тупые и злобные, неблагополучные и лишённые интеллектуальности лица мелькали в незастеклëнных оконных проёмах. Скоро человек и Айпо оказались в ничем не примечательном квартале, таком же, как и многие другие в окрестностях. Токинага притормозил — взвизгнули шины, — осмотрелся кругом. Затем взглянул на Обикаву, явно ожидавшего чего-то более интересного от их поездки. Спешившись вслед за Токинагой, Айпо пнул пустую банку из-под пива, валяющуюся у него на пути, спугнув ковыряющуюся в мусоре крысу. — Вспоминаешь что-нибудь? — спросил Токинага, поставив мотоцикл на подножку. — Неа. — Раньше здесь был пункт гуманитарной помощи. В этом месте, четыре года назад, мы с тобой встретились, Обикава. Тот незаинтересованно пожал плечами: — Я такого не помню. — Он зевнул, продемонстрировав змеиные клыки. — Дурацкое место для свиданки. Токинага, проигнорировав его слова, извлёк из своей сумки пластиковую бутылку с напитком и протянул Обикаве. — Выпей чаю. — Скукатища. Лучше бы остались дома и сыграли в приставку, или съездили в Киото... Я хочу в парк аттракционов!.. Он всё же принял бутылку из рук Токинаги, открутил крышку, с сомнением понюхал, сделал глоток. Ничего не понял, вернул совершенно обычный чай обратно, развернулся и зашагал в неизвестном направлении. — Погоди! У меня ещё есть бенто. Обикава остановился. Не в его стиле было отказываться от предложенной еды, даже если позже она оказывалась на полу, отвергнутая вкусовыми рецепторами Бога. Токинага предложил ему сесть рядом с собой на широкое бетонное ограждение, после чего вручил своему спутнику паëк в пластиковом контейнере — такие раньше раздавали нуждающимся в пунктах гуманитарной помощи. Обычные курица и рис Змею тоже не впечатлили, но Токинага уговорил его съесть всë это, пообещав дома выпивку, орехи и пиццу. Токинага не знал, что именно делает и для чего. Он не знал, сохранились ли внутри Бога Змеи отголоски души человека по имени Обикава Киëши, и был ли шанс пробудить её. Выстрел в небо, и всё же, наверное, стоило предпринять хоть что-то, если это могло спасти чью-то жизнь. Сидя рядом Айпо, краем уха слушая его болтовню, Токинага вдруг подумал, что все эти годы он был привязан вовсе не к человеку. Не человека он считал своим другом. Он привязался к этой сущности, далёкой от человечности. Он считал своим другом Айпо. Если бы только Токинага раньше обратил внимание на его антисоциальное поведение. Если бы только заставил его пройти обследование в больнице на наличие аутизма или СДВГ. Может быть, на МРТ мозга или при сдаче анализов всё стало бы ясно. За четыре года Токинага не смог распознать рядом с собой нечеловека. Возможно, дряным другом был именно он. Возможно, именно он допустил все те смерти. Как тупой персонаж из фильмов ужасов, над которыми они когда-то смеялись вместе с Обикавой. И тогда Токинага спросил: — Как твоё имя? — Киëши Обикава. Как из истории про принцессу Киехиме! — Нет, твоё настоящее имя. «Обикава» наклонился к его уху, прошипел нечто длинное, нечленораздельное, труднопроизносимое и затем довольно улыбнулся: — Но можно просто Орокапи.

***

Ничего не произошло, если вообще хоть что-нибудь должно было произойти. Вернувшись домой, Токинага приступил ко второй части своего плана. Ему нужно было опоить Орокапи до потери памяти. Перемешать его мозги до состояния каши и отковырять поглощенную личность из глубин божественного разума. Если вспоминать их прошлые попойки, сделать это было вполне реально. По пути обратно в их общее логово Токинага купил наугад пачку сигарет. Вспомнил, что «настоящий» Обикава как-то просил у него закурить. Из отчёта Йорико следовало, что сам Орокапи не знал всех граней собственного подсознания. Он был намного умнее, чем хотел казаться, — гением, если сравнивать со среднестатистическим homo sapiens; его сила была непостижима для людей — однако он охотно поддавался манипуляциям, недооценивая потенциал человеческих возможностей. В конце концов, люди смогли ухватить его за хвост. Токинага пропустил момент, когда, вместо того чтобы продолжать свой эксперимент, выпил лишнюю банку пива, и теперь сидел, бессмысленно уставившись в пустоту перед собой. Орокапи не терял времени, поглощая пиццу, кусок за куском, и сальным пальцем тыкая в кнопку пульта, переключая каналы в телевизоре. Бормотание с экрана усыпляло, но Токинага нашёл в себе силы взять со стола початое пиво и подползти к Айпо. — И почему ты не пьешь? — заплетающим языком проговорил Токинага. — Мы ведь договаривались... — Ты уже налакался, — хихикнул Орокапи. Он не сопротивлялся, когда Токинага взялся за основание косы, запрокидывая ему голову. Прижав горлышко к его рту, он заставил Орокапи пить до дна. Глотать, пока не потекло с края губ по подбородку и шее, по вздрагивающему кадыку. Токинага думал, что ещё немного, и Бог потеряет терпение, отшвырнëт его от себя. Но он почему-то позволял, послушно принимая то, что делал Токинага. Когда банка опустела, взгляд Орокапи наконец-то потерял стабильную фокусировку. Его широкие ладони легли на хрупкие человеческие рëбра, сжали, будто готовясь оттолкнуть. А потом вдруг притянули ближе, непозволительно сокращая дистанцию, смазывая границы в единое целое. — Нет... — Токинага едва ли мог воспротивиться — мышцы слишком расслабились, отказываясь подчиняться. Пьяное дыхание Бога было то на его лице, то на шее, то в ложбинке над ключицей. Близко, близко, близко. Он упёрся ладонями в плечи Орокапи. Заглянул ему в глаза, и вспомнил вдруг, что однажды уже был в таком положении. Однажды ему захотелось рассмотреть красивое лицо Обикавы ближе. Рассмотреть его длинные светлые ресницы и узор в сердцевине радужки — такой красивый, особенный, неповторимый. В тот день Токинага был так близко, что эта малахитовая радужка увеличилась до размеров галактики с манящим бездонным зрачком по центру, продолжающим расширяться и поглощать всё больше и больше звëзд, словно голодная чëрная дыра. Тогда их губы встретились. Столкнулись друг с другом, тесно и неумело, как бывает у двоих в стельку пьяных людей. Токинага не осознавал до конца, каким образом язык Обикавы забрался так далеко, исследуя его рот, вылизывая зубы и небо, и нежную кожицу слизистой. Он всё делал неправильно, но одновременно правильнее всего. В его действиях не было последовательности, не было робости — чистый интерес и непосредственность (не)человека, который никогда не видел порно. Никогда не прикасался к местам, спрятанным от чужих глаз под слоями одежды, не пробовал их на вкус. Но ему хотелось. Так хотелось, что под кожей Токинаги жалобно хрустели суставчики, и он сам дрожал, едва способный выдержать такой натиск; едва способный выдержать взрыв возбуждения, которое так давно было заперто на семь замков глубоко внутри его тела. Обикава застонал и рассмеялся, когда тупые клычки Токинаги вонзились в его нижнюю губу, не позволяя отстраниться. Бог исследовал, сантиметр за сантиметром; было в его влечении что-то такое искреннее, животное, настоящее. Его руки были повсюду, пытаясь ухватиться за всё сразу. Пальцы обрисовывали ложбинки под коленями и небольшие впадинки на пояснице, забирались в пупок и тискали под рëбрами, миксуя наслаждение с болью и щекоткой. Язык вылизывал кожу за ухом и затем под ним; в опасной близости к сонной артерии скользили острые зубы. И когда эти невообразимые поцелуи, больше похожие на обгладывание, начали сползать с шеи Токинаги ниже, под воротник футболки; когда Обикава начал пытаться избавить его от лишней одежды — Токинага остановил его, вцепившись пальцами в волосы, отрывая от себя его лицо. Несмотря железный стояк, теснящийся в штанах, Токинага заставил себя прервать это безумие. Его будто окатило ледяной водой, отрезвляя, взывая к остаткам разума, плавающем в бульоне мартини. Он не мог позволить Обикаве увидеть своë обнажённое тело, свою тайну, свой кошмарный сон. Он так давно ни с кем не был, что осознание этой близости заставило его испытать что-то сродни ужасу; он не был ни с кем так давно, что поверил в собственную асексуальность. Хотелось сбежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Они ведь оба мужчины, друзья, соседи, разве это было приемлимо? Разве это не будет точкой невозврата, которая разрушит всё, что было до? Разве... Токинага понял, что Обикава кончил. Понял, когда увидел выражение его лица: смесь восторга и удивления, капающая с уголка губ слюна. На шортах между его ног расползалось крупное мокрое пятно, и тело всё ещё передергивало мелкими спазмами. — Круто, — пробормотал Обикава, блаженно улыбаясь. — И что это было? Токинага тогда и подумать не мог, насколько буквальным был этот вопрос. Тогда он думал, что перед ним человек по имени Обикава Киëши, его близкий друг, которым он чуть не воспользовался в пьяном виде. Но почему-то он был уверен, что Обикава не осудит его. И это делало его таким особенным: что бы ни случилось, он не испытывал ни осуждения, ни жалости, ни снисхождения. Эмоции сменялись в нём, одна за другой, никогда не задерживаясь надолго. Он не держал в себе ни обид, ни злости, ни ненависти, открыто печалясь или радуясь, когда ему этого хотелось. Поэтому он был таким особенным. Поэтому Токинага его полюбил. — Ничего, всё в порядке, — прошептал он, позволяя Обикаве нырнуть обратно к себе в объятия. — Всё хорошо, Киëши. Мой милый Киëши... Обикава бормотал что-то невнятное, притеревшись лицом к его груди, пока Токинага нежно гладил его по голове, кружась в бредовом алкогольном полусне, лежа в разворошенной ими двумя постели. Спустя несколько минут Токинага, преодолевая стыд, заставил Обикаву пойти помыться, а сам быстро и обильно спустил себе в ладонь. Он вдыхал окружающий его запах Обикавы, когда судорожно простонал и почувствовал тëплую сперму у себя между пальцев. Продолжая неконтролируемо изливаться и пачкая всё вокруг себя он думал о тяжести тела Обикавы, навалившегося на него сверху. Он думал о его невообразимо длинном чл... языке, расписывающем его кожу хаотичными узорами. Видимо, тем вечером, Токинага выкончал из себя всю память, потому что наутро воспоминания об этом стёрлись из его головы. Он помнил только, как Обикава, вернувшийся из ванной, вдруг попросил у него сигарету. А потом всё было по-прежнему. Теперь Токинага вспомнил. Вспомнил всё от начала до конца. Он, оседлав бедро Орокапи и бесстыже уперевшись коленом ему между ног, почти прижался губами к его уху и прошептал: — Ты ведь знаешь, что здесь повсюду камеры и прослушка. Не теряя времени Орокапи подхватил его на руки. Легко, будто он ничего не весил. Токинага обнял его за шею, охотно зарываясь руками в приятные, гладкие волосы... И потом он очутился в ванной — Обикава разложил его на стиральной машинке. Грубо, одним движением содрал с него футболку, обнажая торс; отбросил тряпьё в сторону, готовый голодно наброситься и наконец-то закончить начатое. Токинага не хотел, чтобы его тело видели — теперь ему было плевать. Он боялся быть в ванной — и снова плевать. Он боялся потерять Орокапи, боялся потерять их дружбу, боялся предательства — плевать, плевать, плевать. Всё самое худшее уже позади. Все тайны сброшены. Пусть Орокапи видит его шрамы, его поражëнную плоть, — ему, скорее всего, тоже будет плевать. Орокапи навис над ним, глядя сверху вниз, почему-то медля. Как будто задумавшись, как будто решая что-то. Токинага обнял его поясницу ногами, прижимаясь пахом к его паху. Откинулся на локти, демонстрируя себя, возбуждённого, готового на всё. — Ну что же ты? Разве ты этого не хочешь? Не хочешь использовать член по назначению? Токинага сам не верил в то, что слетало с его рта. Какой дьявол завладел его речью и телом. Что он намеревался сделать? Взять и потрахаться без подготовки? Потрахаться с Айпо? Трахнуться с Обикавой Киëши, трахнуться с Богом Змеëй, трахнуться с Минами Аико. Его сердце бешено колотилось, разгоняя алкоголь по венам. Перед глазами плыло от жара, прилившего к голове. Орокапи был похож на ангела, на Бога, как его описывали в соцсетях — которому хотелось отдаться без остатка, в чьих объятиях можно было умереть, не сожалея ни о чём. Он что-то с ним сделал? Заставил его хотеть? Заставил его боготворить? Токинага почувствовал, как его приподнимают, возвращая в вертикальное положение. Почувствовал, как его стаскивают со стиралки и ставят на ноги. И потом заставляют опуститься на колени, на холодный кафельный пол. Вот, чего хочет Бог Змея. Крупные пальцы надавили ему на губы, Токинага послушно открыл рот, позволяя им скользнуть глубже. Из единственного глаза потекли непрошенные слëзы. — Сачиюки, ты перебрал. Я промою тебе желудок. Орокапи, держа его над туалетом за шкирку, нажал пальцами на корень его языка.

***

Токинага очнулся среди ночи на своëм футоне, переодетый в чистую футболку. Судя по размеру и дурацкому принту с котами, она принадлежала Орокапи. Змéя рядом не было, на полу валялись скомканные салфетки. Ничего не болело, не было признаков похмелья, хотя в горле стояла сухость, и голова слегка закружилась, когда Токинага поднялся с постели, чтобы пойти на кухню. Тело будто не принадлежало ему, настолько он был спокоен. Привыкший разделять каждый день с тревогой, головной болью и аногией, Токинага впервые чувствовал себя так хорошо. Должно быть, всё дело было в змеином укусе на его плече: Орокапи снова накачал его чем-то, чтобы остановить очередной нервный срыв и нейтрализовать разбушевавшийся в крови алкоголь. И, впервые за долгое время, Токинага был ему благодарен. На кухне он обнаружил Орокапи, сидящим на подоконнике. Он курил, развивая по ночному воздуху пепел и дым. Не выпуская сигареты изо рта, он обернулся, услышав шаги. Токинага остановился, пытаясь получше разглядеть его лицо в слабом свете уличных фонарей. — Оро... Обикава?.. — неуверенно произнёс он. Обикава всё смотрел на него с подоконника, будто впервые увидев. — Где я? — спросил он. — Ты дома. — Я тебя знаю. — То ли утверждение, то ли вопрос. — Я твой друг. Обикава выбросил дотлевший бычок в окно и поджёг новую сигарету, обдумывая услышанное. Токинага налил себе воды из графина и залпом осушил пару стаканов. Напившись, он присел на татами напротив окна, наблюдая за Обикавой. За Обикавой, которого он встретил четыре года назад в пункте гуманитарной помощи. — Ты что-нибудь помнишь? — спросил Токинага, не зная, как начать разговор; сколько времени у него вообще есть, чтобы пообщаться с ним. Обикава пожал плечами и сказал невпопад: — Башка болит. — Таблетку дать? — Да не поможет. Помолчали. Токинага решил действовать напрямую. — Бог-змея тебя съел, — напомнил он. — Я этого хотел. — Почему? — Он исполнял мои желания. — Какие? Обикава молчал так долго, что Тогинага решил, что он не ответит. И всё же, он сказал: — Наркота. Токинага на секунду прикрыл глаза: черт возьми, вы могли попросить у Бога что угодно, но просите наркотики? — Почему? Обикава снова посмотрел ему в глаза: экспрессия на его лице была совсем другой. Незнакомый взгляд, незнакомые глаза, незнакомая мимика и незнакомый запах табака. — Если бы ты попробовал хоть раз, ты бы меня понял, — заверил он. — Моя жизнь была дерьмом, я был дерьмом, у меня не было ничего, но ненадолго я мог почувствовать себя Богом. Оно того стоило. Стоило моей жизни — так в ней был хоть какой-то смысл. Его голос торопился, будто он боялся не сказать всего, что хотел сказать. Стоило его разговорить, как он начал говорить без остановки. Как человек, который молчал много лет. — И вот, видишь, — продолжал он, — у меня не было совсем ничего, а теперь... Теперь у меня есть дом и есть друг. После смерти я добился большего, чем пока был жив. — Но ты жив, Обикава. — Я в этом не уверен. Было что-то до ужаса печальное в стремлении разумных существ к танатосу. Испытывали ли нечто подобное Айпо? — Ты мыслишь — следовательно существуешь, — произнëс Токинага. — Скоро я снова перестану существовать. — Ты всё ещё не хочешь жить? — Я не знаю. Токинага поднялся с пола. Стоя в одних трусах и дебильной футболке Орокапи он твëрдо сказал: — Мы тебя вытащим. Вытащим Минами. Ты сможешь начать новую жизнь. Не знаю как, но я тебя верну. Обикава смотрел на него со смесью удивления и печали. В конце концов он улыбнулся. Не так, как улыбался Бог-змея. По-человечески. — Ты слишком добр, ты это знаешь? Он будто бы хотел слезть с подоконника, но вдруг пошатнулся, теряя равновесие. Токинага шагнул вперёд, хватая его за руку. И тогда вернулся Орокапи.

***

— Отличная работа, Токинага, — сказала Йорико, когда на следующий день они встретились в Институте. — У тебя получилось даже лучше, чем я ожидала. Теперь мы собственными глазами убедились, что клетки Минами и Обикавы всё ещё живы в теле Айпо Змеи. Токинага только кивнул в ответ, его клонило в сон, и он уже несколько минут клевал носом в зале заседаний. Присутствовали начальник института Каями, зам Уодзуми, Кодзуру Наю, ещё некоторые исследователи из отдела биотехнологий. Йорико стояла во главе длинного стола у электронной доски, подводя итоги их симбиоза с Айпо. — Мы также добились впечатляющих результатов, работая с образцами его яда. На его основе можно будет создать новые препараты, способные избавить человечество от большого количества неизлечимых на данный момент заболеваний. Могу добавить, что с высокой долей вероятности, используя уникальные свойства яда, мы сможем разработать эффективное оружие против Айпо. — Панацея, — сказал Каями, хищно улыбаясь. — Проблема в том, — продолжала Йорико, — что пока мы не можем синтезировать яд Змеи самостоятельно. Нам придëтся постоянно просить его предоставлять нам новый материал. — В долгосрочной перспективе мы не сможем вечно откачивать из него яд, — заметил Наю, раскачиваясь на стуле. — Учитывая тот факт, что Айпо были обнаружены тридцать лет назад, нельзя даже точно определить продолжительность их жизни. — Будто бы он согласился сотрудничать с Институтом всю оставшуюся жизнь. Я чувствую, что он вот-вот наиграется и сбежит, сожрав кого-нибудь ещё... — Наю поперхнулся, встретившись взглядом с Йорико. — Было бы неплохо, если бы мы могли удерживать Айпо в одном месте. Но, может, вместо физической силы, возможно использовать другие рычаги давления, — снова заговорил Каями, взглянув на Токинагу. — И если бы получилось поспособствовать его размножению, можно было бы создать змееферму и добывать яд в производственных масштабах... У Токинаги под одеждой вздыбились волоски, когда он представил себе нечто подобное. — Исключено. Айпо должны быть уничтожены, — послышалось из зала. — Надо будет ещё взять у него живую сперму, — невозмутимо добавила Йорико и тоже бросила короткий взгляд на бедного ветеринара. Коллеги принялись обсуждать всевозможные методы насилия над Богом, предлагая всё более и более аморальные методы контроля. Здесь явно не хватало доброго слова Бабы-сана, готового встать на защиту разумных созданий, попавших в жестокие руки человека. Токинаге отчего-то стало страшно. Глупость, но он тайком заглянул в планшет, чтобы убедиться, что сигнал от Орокапи ещё не пропал, что его ещё не отправили на змеиную ферму, заставляя спариваться, есть мышей и откладывать яйца. Смешно. Неужели в нëм действительно проснулось сострадание к Айпо, который совсем недавно готов был им перекусить и который всё ещё мог щелчком пальцев разнести весь Институт? Все они одинаковые, — вдруг подумал Токинага. — Боги и люди — всë одно и то же. Набор химических процессов с разницей в степени сложности. Собрание закончилось, и все постепенно рассосались по своим делам. Оставшись наедине с Йорико Токинага сказал: — Он не понимает. Йорико молча ждала продолжения. — Айпо. Орокапи. Он не понимает концепцию смерти. У них, у Богов, вообще нет такого понятия. Они не знают что такое умереть. Я знаю, что ты ненавидишь его за то, что он сделал, и всё же... Мы должны попытаться изучить его беспристрастно. Мы должны попробовать посмотреть на мир их глазами. Йорико прищурилась, глядя на него. — А ты точно сам к нему «беспристрастен»? К своему стыду Токинага почувствовал, что краснеет, будто школьник, которого застукали на обжиманиях с девчонкой. — Я делаю всё, что в моих силах, — едва слышно проговорил он, неспособный совладать со скоростью своего сердцебиения. Йорико приблизилась, положила ладонь ему на плечо. — Я верю тебе, Сачиюки. Только, прошу тебя, не забывай, кого ты пригрел на своей груди.

***

Четыре года Бог Змея был интегрирован в общество людей — ничтожно малый срок, чтобы понять психологию иного вида. Орокапи оставался для всех зверем, чумной заразой, потому что никто не попытался научить его быть человеком. Теории Токинаги сбывались одна за одной: человечество и айпо сделали небольшой шаг к тому, чтобы лучше понимать друг друга, и всё же этого было недостаточно. Недостаточно для того, чтобы убедить Антибожественный Институт, ООН и другие правительственные и независимые организации остановить надвигающуюся бойню между двумя инвазивными цивилизациями. Несмотря на то, что под контролем Института Орокапи приносил большую пользу, рано или поздно его попытаются убить, воспользовавшись уязвимостью. Сачиюки Токинага был его узязвимостью. Он научил Айпо понимать человека. Он был причиной, по которой Айпо оставался среди людей. Он был причиной, по которой Айпо предпочёл слабое человеческое тело своей божественной форме. Айпо оставался рядом, потому что ему нравилось есть и готовить вместе с человеком, играть в игры и читать мангу; потому что ему нравилось, когда кто-то мог расчёсывать его волосы каждый день, долго перебирая прядку за прядкой и нежно массируя кожу головы пальцами. Однажды Токинага взял Орокапи с собой в патруль. Когда они дошли до забора, разграничивающего два несовместимых друг с другом мира, Токинага сказал: — Уходи. Орокапи уставился на него, непонимающе улыбаясь. — Хочешь, чтобы я пошёл домой? — Да. — Токинага указал рукой в сторону заражённой Богами зоны. — К себе домой. — Мой дом там, где мы живём с тобой. — Ты умрёшь, если останешься со мной. Ты ведь понимаешь, что ты здесь не в гостях — ты угроза. Тебе не вернут твой хвост. Иди туда, откуда пришёл и останешься цел. Я скажу остальным, что ты сбежал. Со мной всё будет в порядке. Тканевая маска прятала лицо и шею Токинаги, был виден только единственный глаз — тот, которой не скрывала повязка. Орокапи бесило, видимо, что он не может видеть лица Токинаги, поэтому он приблизился и нагло сорвал с него все эти тряпки, не обращая внимания на сопротивление. Оставшись без защиты, Токинага почувствовал себя голым, и всё же он заставил себя посмотреть Орокапи в глаза. — И ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он. Холодный ветер нëс из-за периметра ядовитый воздух. Токинага съежился, не двигаясь с места. — Да. — Пошли со мной. — Я не выживу. — Не бойся, я сделаю так, что ты адаптируешься. Другие боги не тронут тебя. Не посмеют. Токинага покачал головой: — Возвращайся к своим сородичам. Айпо нет места среди людей. Человеку нет места среди Айпо. — Они не мои сородичи, — огрызнулся Орокапи, но затем его тон снова смягчился. — Слушай, мы же с тобой друзья, Сачиюки... Нижняя губа Токинаги задрожала и он прикусил её. Тихо засмеялся. — Друзья? — переспросил он, когда к нему вернулась способность говорить. — Ни один идиот не согласится водить дружбу с тобой. Ты зло. Змея, чудовище. Может эти твари, — он мотнул подбородком в сторону заражённой зоны, — думают иначе, но для людей ты никогда не будешь другом. Обикава сократил между ними дистанцию в один шаг. Вцепился руками Токинаге в плечи, наклонился на уровень его роста, внимательно вглядываясь в его глаз. — Ты врëшь, придумываешь. Заканчивай представление и идём домой. — Не вру! — прорычал Токинага, сбрасывая с себя его руки. — Думаешь, я хоть когда-нибудь прощу тебе смерть Бабы? Прощу то, что ты сделал с Йорико и остальными? Я тебя ненавижу. Ненавижу всё, с тобой связанное!.. Токинага набрал в лёгкие воздуха, готовый разразиться ещё бóльшим потоком оскорблений. Но слова застряли у него в горле. Орокапи схватился за голову, закрывая ладонями уши. Так, будто ему вдруг стало невыносимо больно; красивое лицо исказило гримасой. Обида, ярость, разочарование, страх, растерянность — самые разные эмоции смешались внутри его глаз и потекли наружу. — Так вот, что ты чувствовал, — произнёс он, продолжая сжимать виски руками. — Вот, что вы чувствуете. Теперь я понял. Я всё понял. Он весь сжался, рухнул на колени. Странные, аляпистые отростки потянулись от его тела, потекли на землю и покрыли её хаотичным рисунком, постоянно меняющимся, как узор в калейдоскопе. Токинага чувствовал, как разрывается его сердце, но теперь он не знал, что предпринять, поэтому просто стоял рядом, не пытаясь убежать. Скоро всё закончилось. Всё закончилось, и Орокапи снова был на ногах — такой же, как прежде. Он потянулся к Токинаге — тот дëрнулся, но не отошёл, позволяя ладоням Орокапи лечь ему на лицо. — Я знаю. Я построю дом, где Айпо и человек смогут жить вместе. У меня уже был один такой, но его разрушили. Ничего страшного. Я могу сделать хоть миллион. — Ты не понимаешь, — прошептал Токинага, накрывая руками его руки. — Тебя достанут, где бы ты ни спрятался. — Не достанут. — Обикава обнял его, прижимая к себе. — Уедем, куда захочется. Сбежим и будем только вдвоём. Токинага шмыгнул носом, притеревшись ухом к его груди, вслушиваясь в биение его сердца. Он больше не мог врать самому себе. Не мог загасить огонёк блаженства, который вспыхивал у него под рёбрами каждый раз, когда он оказывался в тëплых объятиях бога... — Я всё равно никогда тебя не прощу. Отбросив мораль и презирая себя за эту слабость, Токинага позволил божеству овладеть своим сердцем.