Ни мертвым - ни живым

Подарки судьбы всегда несут в себе легкий оттенок горечи, потому что имеют свойство появляться несвоевременно. Счастливая и спокойная жизнь в садах… звучало слишком нереально, чтобы быть правдой, после всего того, что они пережили. Можно было сколько угодно обманывать себя, убеждать, погружаться в призрачную иллюзию счастья и даже пользоваться ею в некоторой мере… Кажется, это называлось отрицанием действительности. Реальность же была такова, что Мо Жань и Ваньнин были счастливы друг с другом. И в этом предложении не было ни единой опечатки. Третий был лишний. Тасянь-цзюнь имел лишь весьма опосредованное отношение к этим двоим. Можно было сказать, что ему позволяли иногда находиться рядом (хотя, на самом деле, у них просто не было никакого другого выхода). У Ваньнина не было ни малейшего шанса не принять его, потому что тогда бы он отказался от своего Мо Жаня. Все они понимали и принимали реальность и делали вид, что так и должно быть. Но всякий раз, поднимая взгляд к отражению Луны в поверхности горного озера, Тасянь-цзюнь видел другой водоем. И человека, навсегда оставшегося в нем. Прохождение сквозь мир мертвых имело свои особенности. Его нисколько не интересовали предложения Князя Демонов, но он мог бродить по призрачному миру каждые трое суток подряд, пытаясь найти… а что он искал? Ему сказали, что тот, его, прежний Ваньнин, потерян безвозвратно. Весь мир уничтожен, от него не осталось ничего, и не бывшему императору требовать или даже просить, но он… верил? Почему же, пройдя через все выпавшие на долю Мо Жаня испытания, тот оказался вознагражденным этой самой счастливой жизнью с единственным нужным ему человеком? Не по той ли причине, что ни один из них никогда не переставал верить? Призрачные пустоши молчаливо расступались перед бывшим императором, скрипели костями у него под сапогом, равнодушно вздыхали чужими душами. Он шел сквозь мертвые улицы, населенные призраками прошлого, разочарованными, больными, смертельно уставшими. И почти не различал их лиц, и не слышал их шепота. Так он бродил уже не первый год с момента окончания последней войны. Неприкаянной судьбой, так и не нашедшей успокоения и, уж тем более, счастья. Что он рассчитывал найти? Кого? Уж не того ли, кто умер по его собственной вине, чью смерть он оплакал и за которую так горько и дорого расплатился? Ему же сказали: надежды больше нет. Но он продолжал верить во что-то несбыточное; что-то, чего ему не хватало; чего не мог ему дать этот чудесный, замечательный Ваньнин другого мира. Другой Ваньнин, чужой, не его. Он понимал, что не имеет права предъявлять претензий. Но, как бы ни пытаясь оставаться хорошим для обоих, Юйхэн Ночного Неба нового мира любил вовсе не его. И дело было не в ревности. А в том, что в каждом мире любому есть свое место. И Тасянь-цзюнь сейчас отчаянно пытался занять чужое, но трижды через три это не приносило ему счастья, даже в самых прекрасных садах. Высоко в небе, на котором никогда не появлялось солнца, проступили очертания огромного драконьего скелета. Хребет из костей тянулся с Севера на Юг, и череп тонул где-то в серых облаках, а длина хвоста казалась бесконечной. Мертвых все еще пугала поступь императора, наступающего на бессмертных, и они шарахались от него в стороны, как стайки прозрачных белых мотыльков из травы в разгар палящего полудня. Их шепот был похож на шелест сухой соломы: такой же ломкий и оглушающий своей пустотой. Никто не желал указывать ему путь, никто не хотел ему помогать. Он был одинок, так же, как и всегда, и искал того единственного, с кем его существование не было бы бессмысленным. Потому что оставаясь живым, он одновременно был мертв изнутри. Застрявшим между двумя мирами, двумя телами, двумя душами. Призрак и живое существо одновременно. Разорванная частица Вселенной, наспех сшитая руками высших сил. Бесконечный самообман, убеждение раз в три дня. Стычки с собственным альтер эго, ревность, злость, даже ненависть — не достигали своей истинной силы, потому что оставались лишь отражениями его истинных чувств и эмоций. Он не знал, где обычно бродил Мо Жань те три дня, когда он занимал полагающееся ему место, но, совершенно точно — что не здесь. Скорее всего, его пути проходили среди тех, князем коих ему предлагали стать, и эти трое суток протекали в куда более приятной обстановке, которую он, безусловно, заслужил. *** Мир вокруг был похож на стенки аквариума, а он сам — на запертую внутри рыбку, которая не может говорить, не может двигаться, и ей остается только наблюдать за тем, как за прозрачными пленками канвы мира мимо нее проплывают чужие жизни. Хрустальная вечность, в которой не было места мыслям и чувствам. Кроме одного ощущения какой-то безвозвратной потери. Не сожаления, скорее, принятия данности. Он сделал всё, что мог и, в итоге, у него получилось. Второй мир устоял и продолжил свое существование, и двое в нем оказались счастливее и удачливее, чем их первые ипостаси. И не было ничего удивительного в том, что погруженный в свое обретенное счастье Мо Жань забыл о нем. Так и должно было произойти. Такова была цель. Снова пожертвовать собой. Остаться призрачной белой тенью за стеклом, которая однажды, наверное, все-таки развеется, когда ее перестанет подпитывать последняя искра надежды. *** Стены лечебницы выросли впереди грифельными очертаниями черных рифов посреди бесконечного серого моря. Где-то за ними, глубоко внутри, вероятно — на самом темном дне, куда никогда не проникали даже намеки света, оставался последний сполох, дыхание. Тасянь-цзюнь чувствовал, что он, наконец, у цели. Но каждый следующий шаг, что он делал, не приближал его к зданию, словно то неизменно отдалялось, стоило ему передвинуть сапог. Так продолжалось некоторое время, а потом где-то позади раздался негромкий смешок, прокатившийся эхом по почти безмолвному миру и вспугнувший стайки духов, собравшихся у потухшего костра. — Ты, правда, думаешь, что можешь так просто войти и взять то, что хочешь? — Всегда работало. Процедив сквозь зубы ответ, Тасянь-цзюнь обернулся, уже догадываясь, кого именно он увидит. У того были сотни имен и тысячи ликов, он являлся тем и тогда, когда хотел. Он мог оборачивать время вспять и не следить за сменой столетий — а тут и вовсе не имел себе равных, но… императору, наступающему на бессмертных, не было до того никакого дела. — Ты меня знаешь? — только и спросил он. — Знаю ли я тебя? — по губам пришедшего скользнула саркастическая улыбка и тут же скрылась. — Еще никогда врата Мира Мертвых не открывались так широко, Тасянь-цзюнь. Право слово, никто другой не мог похвастаться тем, что так наполнял его мир паствой. Всё, совершенное императором, оседало здесь, прорастало, набираясь ненавистью и болью, питая эти земли. В некотором смысле князь демонов был ему благодарен. Отчасти. Ну, насколько могут быть благодарны такие, как он. Но это не значило, что он готов был позволить пусть и лучшему из своих вассалов прийти сюда и взять то, что уже принадлежит демонам. — Что ты хочешь взамен? Просто назови цену. — Э, нет. Цену ты уже заплатил, — и по миру прокатился шепоток, повторяющий эти слова, словно все души разом, отправленные сюда Тасянь-цзюнем, подхватили прозвучавшие слова. — Тогда — что? — Испытание. Выпало ли недостаточно их на долю тех двоих, что так отчаянно пытались встретиться, даже после стольких смертей? Неважно, князь демонов просто хотел развлечься. Та, полупрозрачная, едва дышащая, неполная душа — что дрожала среди черных стен с пустыми окнами-аквариумами, была ему на самом деле абсолютно не нужна. Но какой хороший хозяин позволит взять хоть что-то, принадлежащее ему, без платы? — Принеси мне голову зверя, — палец с алым перстнем указал на небо, за горизонт, где за мутной пеленой облаков едва угадывался череп костяного дракона. — Я смотрю, с годами развлечения становятся все более странными, — в глазах императора отразился лишь понимающий блеск. Ему ли не знать. Абсолютная власть ведет к внутреннему истощению, вечная жизнь — к пустоте и скуке. Любое безумие способно хоть на мгновение (что станет дольше веков) заставить испытывать тень прежних эмоций. Они были похожи. Один тиран всегда поймет второго. Дорога сквозь мертвый мир не имела временных рамок, и единственное, что беспокоило императора — успеет ли он уложиться в три человеческих дня? Не хотелось бы потом начинать всё заново. Белый песок у него под ногами сплошь состоял из перетертых костей и раковин-жемчужниц, иногда тускло отдавая перламутром. Размер дракона не вызывал у Тасянь-цзюня сомнений: вряд ли такую голову под силу поднять даже сильнейшему из живших когда-либо людей. Значит, задача скрывает в себе загадку, ответ на которую стоит найти как можно быстрее. Идти к скрывающейся в облаках вершине, это все равно, что идти к концу радуги, потому он призвал Бугуй. Пути назад не было никогда. Меч, пронзающий царство мертвых, оставлял за собой в воздухе кровавый след, который таял и растворялся среди серого цвета, будто сам мир впитывал его, всасывал с жадностью, всегда ненасытный до жертвоприношений. Крови не бывает много. Мертвая сухая земля вечно голодна, а на ней еще расти белым цветам. Наконец, выпирающие позвонки высокогорий сменились выскобленной добела ровной костью. Огромные пустые глазницы, в каждой из которых с легкостью поместилась бы летняя беседка из его прежнего дворца, встречали императора ощущением пристального недоброго взгляда. Оказался ли этот дракон однажды здесь по своей воле или же его сложил в дань князю какой-нибудь очередной герой старых легенд, о которых любили рассказывать старики? — Я пришел за твоей головой, — Тасянь-цзюнь скрестил руки на груди, зависая в воздухе перед черепом гигантского зверя. И звучало это так, словно он здесь был бог и царь, а слова его были лишь приказом к действию. — Любопытно, — прошелестело в ответ ветром между белых клыков, за которые цеплялись сорвавшиеся с места облака. — Ты пахнешь кровью. — А ты лежишь тут, словно цепной пес, старый и оглохший, раз не слышишь, что хозяин зовет тебя явиться. — У меня нет хозяев! — невидимый драконий рык прокатился по ущельям, заставив ближайшие горные вершины осыпаться серым снегом. — Разве? — император уперся сапогом в костяную пасть. — Чьим же приказом ты навечно прикован к этим местам? — У нас… договор… — в хищном голосе прозвучало сомнение. — Он поддерживает мое существование вечно. — И кому оно нужно, существование поддверной подстилки в его царство? — Да как ты смеешь?! — белые клыки сомкнулись с лязгом, от которого зазвенел воздух вокруг. Но в этом звоне были слышны отголоски отчаяния и наступающей ярости. — Освободись, чтобы стать сильнее его, — Тасянь-цзюнь покачал головой. — Только полное разрушение дарует тебе вечность, а не чья-то воля. Драконы не созданы служить. Наступила тишина, в которой казалось, будто огромный скелет, обмотанный вокруг гор, обдумывает его слова. А потом снова пришел шелест ветра: — Ты прав, император, уничтоживший мир… вечность не посадишь на цепь. Грохот, наполнивший царство мертвых, оказался немыслимой глубины, и эхо пронесло его по всему миру. Ломался огромный костяной скелет, в труху крошились острые обломки ребер, смешиваясь со снегом, сходящим с вершин. Поднялись в небо с потревоженных вершин черные птицы, похожие одновременно на воронов и грифонов, пронзая воздух пронзительным, резким карканьем. Оторвавшись от хребта, массивный череп покатился вниз, приминая собой зыбкие строения, не успевших кинуться врассыпную призраков, демонов помельче — что так и замерли, не в силах поверить увиденному. — Ты сломал мою игрушку, — князь демонов издал досадливое восклицание. — Тебя просто никуда нельзя впускать. — Я выполнил свою часть сделки. — Не было никакой сделки. Тасянь-цзюнь стиснул кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу до крови, и несколько капель стекли по ладоням. Из серой земли мгновенно поднялся призрачный росток, впиваясь в них голодной пастью. Император молчал. Всё, что он мог требовать, он потребовал уже давно. Просить он не умел. И знал, что у себе подобных нет смысла просить, это только забавляет их. — Отдай его мне. — Странные вы существа, — демон раздраженно поджал губы. — Один отказывается от абсолютной власти ради дерева в саду. Другой жаждет получить четвертину призрака, которая даже сама себя не узнает. Зачем тебе это? — Он — мой, — просто ответил Тасянь-цзюнь. *** По идеально ровному прозрачному стеклу аквариума пролегла трещина. Оно хрустнуло, пропуская тревожную дрожь по всей конструкции, но устояло. Замершая в вакууме душа ощутила резкий прилив тепла, которого не было, да и никак не могло быть в мертвом царстве. Но это тепло начало заполнять ее… обрывками воспоминаний. Принадлежали ли они Ваньнину первого мира или же тому, за кем приходил сюда отчаявшийся до безумия Мо Жань, было неясно. Но сути не меняло. Тепло не собирало душу по кускам, оно восстанавливало ее, словно наращивая пропавшие части. Кто бы мог подумать, что император, наступающий на бессмертных, способен не только уничтожать, но и создавать? *** — Договаривайся… с таможней, — князь демонов махнул рукой, и стены лечебницы внезапно приблизились, оказавшись совсем рядом. — Скажешь ему, что я отпустил. Хотя на него это не возымеет ни малейшего эффекта. Усмехнувшись, он растаял в воздухе. Тасянь-цзюнь нетерпеливо дернул за ручку двери, и уже через мгновение оказался внутри этого странного здания, которое теперь все больше напоминало древний реликварий. Призраки и тени здесь бродили от стены к стене, иногда бормоча что-то себе под нос. Одни его вовсе не замечали, иные пытались ухватить за края одеяний, третьи задавали вопросы, в которых не было никакого смысла. Раздраженно отталкивая их прочь, Тасянь-цзюнь следовал по коридору, ведущему в главный зал: уже издалека можно было рассмотреть огромную винтовую лестницу по самому центру, уходящую вверх на несколько этажей — на нее падал искусственный яркий белый свет, похожий на тот, что бывает в операционных. Ему навстречу шел человек с тяжелой книгой в руках, в которую он прямо на ходу вносил какие-то поправки на истрепанные страницы, нисколько не интересуясь происходящим вокруг. Только поравнявшись с императором, он коротко бросил: — Приемные часы закончились. Покиньте помещение. — Я не гость. — Тем более. Этот человек напоминал своими холодными манерами Цзян Си, и, видимо, лекари во все времена выглядели именно так, с презрением относясь к живым. Но только Тасянь-цзюнь живым давно уже не был. Неоднократно. — Я пришел забрать одного из пациентов. — И какого же? — Того, что лишь тень от прежней тени. — Это невозможно. Он не в состоянии передвигаться, говорить и осознавать происходящее. Это даже не оболочка души, это ее последний вздох. — Я не спрашивал о его состоянии. По коридору на миг прокатились искры, как бывает, когда два стальных клинка сталкиваются друг с другом, проверяя на прочность. — Князь сказал, я могу это сделать. — Не он лечит моих пациентов. — Я не уйду без него. Лекарь некоторое время молчал, а потом сделал короткий знак следовать за собой. Они дошли до ярко освещенного зала, и теперь стало понятно, что то, что было принято императором издалека за винтовую лестницу — на самом деле — извивающийся скелет неизвестного существа с длинным рыбьим хвостом и торсом человека. — Сможешь вдохнуть жизнь в это — тогда забирай. Но если не справишься даже с ним, тебе нечего делать в моей лечебнице. Он ушел, оставляя Тасянь-цзюня в центре слепящего ледяного света. Император обошел висящий в воздухе скелет по кругу, всматриваясь в полупрозрачные голубые кристаллы, местами въевшиеся в кости. — Эй, ты, — ухватив одну из бормочущих душ, он хорошенько встряхнул ее. — У вас здесь где-то есть большая вода? — Вода-а, — с непониманием повторил призрак, а потом ужаснулся. — Мы не может ее пересечь, нет-нет. — Болван, при чем тут вы. Говори, где она. — Мертвая река течет на север великого царства… Выпустив душу, Тасянь-цзюнь снова взглянул на хвост, которому очевидно не хватало перепонок, и дополнительные кости в области грудной клетки, из которых, возможно, при жизни, росли рудиментарные крылья или плавники. Ни одно морское существо не может существовать без воды. А здесь его повесили под ярким светом, словно под палящим солнцем, которое его просто иссушило, выпило до дна, не оставив шансов для восстановления. Про воду из мертвой реки разные слухи ходили. Но, если она смертельна для живых, то на иссохших должна иметь совершенно противоположный эффект. Второй день был на исходе. Впервые за все месяцы, прошедшие с последней битвы, Тасянь-цзюнь не думал о том, что это время Ваньнина принадлежит Мо Жаню. Если ему удастся… Но пока что он запретил себе даже думать о такой вероятности развития событий. Любая вера слишком отвлекает от дела и дарит напрасные надежды. Когда он достиг излучины реки, то не сразу отличил эти черные воды от ровной ленты широкой дороги. Они были недвижимы, их не волновал ни ветер, ни движение рыб, ни легкая рябь вездесущих насекомых. По берегам росли странные цветы, похожие на белые шары на тонком стебельке, подсвеченные изнутри, от которых в определенный момент отрывалась душа, словно семечко одуванчика, и плыла по неподвижному воздуху, прежде чем упасть в реку, которая моментально смыкала свои воды, чтобы больше не выпустить ее на поверхность. Вода была похожа на плотный густой кисель и, когда император наклонился, чтобы зачерпнуть и набрать ее во взятый в лечебнице наугад прозрачный сосуд, то внутри тихо звякнуло. Словно кубики льда в бокале с виски, об стенки бутылки билось крошево из мелких костей, совсем не рыбьих. Эта река впадала в мертвый мир из реальности и приносила с собой все, что имело неосторожность попасть на ее берега. Ласковая тягучесть смерти наполняла черные воды, обволакивала и забирала себе навсегда. Вернувшись в лечебницу, он для начала погасил источник ослепляющего света, безжалостно разбив его вдребезги об острую каменную кладку. Будет ли в гневе старший доктор, императора крайне мало волновало. В их уговоре не было ни слова о том, что стены заведения должны устоять, а экспонаты — остаться целыми. Жидкость из сосуда потекла по белоснежным костям, мертвая вода омывала голубые кристаллы, и из них нарастали плоть и чешуя. Последняя стремительно распространилась по всему скелету, а еще через мгновение по залу прокатился сильный глубокий вдох. — Благодарю тебя. Кажется, этих слов наступающий на бессмертных император не слышал в свой адрес примерно никогда. Существо свернулось в раковину-аммонита, часто и тяжело дыша, словно собираясь с силами, обхватило себя руками и плавниками, пряча пульсирующее сердце, а потом резко рвануло вверх, как отпущенная пружина, пробивая крышу здания и устремляясь прочь. *** Трещина на стекле стала глубже, расходясь “паутиной” по всей его площади. Запертая внутри душа задрожала сильнее, ощущая метания собственного сердца у самого горла. Удары пульса, которых не было уже давно. Сквозь тысячи мелких щелей в стеклянной клетке внутрь хлынули потоки воспоминаний, оборачиваясь безмолвными слезами и снегом на кончиках ресниц. Снег не таял, но ощущение холода от него было вполне реальным, не смазанным серой пустотой вечности. По отвесной прозрачной стене медленно перебирал лапами хрустальный паук, больше похожий на краба с острыми клешнями, но с восемью глазами. Он неспешно и равнодушно пытался заклеить появляющиеся новые трещины. *** — Его Высочество был прав: тебя нельзя впускать никуда, даже лучшие твои намерения все равно оборачиваются разрушительными последствиями, — лекарь, появившийся за спиной Тасянь-цзюня, говорил все так же холодно и раздраженно, но в его глазах отражался странный оттенок радости, свойственный тем, кто видит выздоровевшим обреченного на смерть больного. Оттенок, который очень сложно понять и прочитать. В ответном взгляде императора пылающее нетерпение слишком откровенно соперничало с нарастающим и плохо сдерживаемым гневом. — Иди, — лекарь махнул рукой. — В самой последней комнате коридора. Этот путь показался длиннее всей его жизни. Призрачный силуэт за потрескавшимся стеклом казался настолько изможденно-хрупким, что его, возможно, способно было развеять дымкой одно лишь случайное дуновение ветра. Бугуй у бедра Тасянь-цзюня неожиданно нагрелся, источая яростную злую силу, словно требуя, чтобы его участие было отмечено если не пролитой кровью, то хотя бы честью разбить последнюю преграду у них на пути. Император провел пальцами по трещинам. Они выглядели легкой мишенью, но при малейшем соприкосновении впивались в кожу, как острые лезвия. И эта клетка была одновременно и защитой, благодаря которой в ней еще сохранялась душа, и пыткой, потому что каждый осколок этого стекла был упоенно создан их собственными поступками. Он ее строил, день изо дня превращая жизнь своего Ваньнина в бесконечное поле битвы со злом, на котором, в итоге, все равно проиграл ему полностью и безоговорочно. Позднее раскаяние — белым вином по венам. Возврата к прошлому нет, но все еще есть будущее впереди. Пока каждый из них существует в своем последнем вздохе. От тяжелых сотрясений стекло шло новыми трещинами, но упрямо держало оборону. Тасянь-цзюнь обрушивал на него удар за ударом, но прозрачная клетка держалась, преломляя и ломая изображение на противоположной стороне. Там, за хрустальной завесой, Чу Ваньнин, наконец, услышал звук, нарушивший гнетущую тишину его склепа. Он с удивлением обнаружил, что снова может двигаться: его слушались руки и ноги. Не прилагая особых усилий, он смог сесть, внезапно понимая, что за время, проведенное в лечебнице, его волосы спутались и пришли в беспорядок, а мятая одежда больше напоминает серый погребальный саван. И как он, такой старый и некрасивый, покажется на глаза своему единственному возлюбленному во всех мирах? Ваньнин поднялся, наспех собирая длинные пряди в некоторое подобие косы, и поспешил к абсолютной стене ледяного дождя, за которой с грохотом трескался лед, разлетаясь под сильными ударами. Он не мог сейчас видеть Тасянь-цзюня, но чувствовал, что он рядом. Прижался виском к паутине осколков, накрыл пульсирующий от сотрясений центр ладонью, надеясь хоть так поймать крупицу живого тепла… исходящую от покойника. Да, оба они не были живыми в привычном понимании этого слова. Но смерть — не повод для разлуки. Смерть вообще ни для чего не повод, это Ваньнин осознал сейчас с особой, оглушающей ясностью. Острый осколок стекла оцарапал ему пальцы, а с другой стороны этой клетки император разбивал костяшки в кровь, пытаясь добраться до своего единственного сокровища. И красная нить, возникшая в воздухе, протянулась от одной ладони к другой, с легкостью пройдя все физические преграды, соединяя их руки. Мгновением позже клетка содрогнулась, осыпаясь к их ногам мелкой блестящей пылью, крошевом из стекла и льда. Словно серебристая пыльца от шаров-душ, что цвели на берегах мертвой реки, она ушла в землю без следа. — Ваньнин. Он должен был сказать многое. Он думал об этом тысячи раз, но сейчас не мог произнести больше ни единого слова. Это его душа была заперта в стеклянном гробу без права на переписки. Потому что без своего Ваньнина, ему не были нужны ни жизнь, ни смерть, ни власть, ни тихое и спокойное — чужое — счастье в садах. Тасянь-цзюнь, конечно, не был хорошим человеком. Его нельзя было назвать ни понимающим, ни чутким. Он был само олицетворение жестокого шторма, способного лишь на черно-белое видение, быструю расправу и безудержную дикую страсть. Но оказалось, что с той же силой он способен и на нежность. Среди мертвой пустыни — он нашел Ваньнина. Когда не осталось надежды — он пришел за ним. Поднял на руки, не слушая никаких возражений (да откуда бы им взяться, когда физическая оболочка еще так слаба), собирая поцелуями снег с этих ресниц, и понес прочь отсюда, из лечебницы для больных духом, из мира мертвецов. Заканчивался третий день. Время смены сознаний неумолимо приближалось. Но сегодня он не вернется в дом среди горных садов. И его более удачливой ипостаси не придется разлучаться со своим возлюбленным на очередные долгие трое суток. Наконец-то, каждый из них будет с тем, с кем должен. — Мо Жань… — тихо подал голос Ваньнин, прислушиваясь к ровному и четкому биению сердца императора. — Куда мы идем? — Домой. Мы идем домой. Где бы ни оказался этот дом, в каком из миров. Это не так уж и важно, пока их души держат одна другую за тонкую красную нить. Не было больше императора, наступающего на бессмертных; не было и Юйхэна Ночного Неба. Были просто Мо Жань и Ваньнин, со всем их тяжелым прошлым и открытым будущим. Кто сможет остановить две тени, наконец-то слившиеся в единое целое? Не принадлежащие более ни одному из миров, а потому совершенно свободные. Искупившие до самого дна. Теперь ничто уже не сможет помешать им быть вместе. *** — И все-таки мне будет скучно без них, — князь демонов лениво подвинул фигуру на шахматной доске. — Придется подыскать подходящую замену, но будет ли она столь же яркой… — он щелчком пальцев сбил с края стола начавшего карабкаться по полированной поверхности хрустального паука. — Подрастающее поколение подает большие надежды, — отозвался старший лекарь, провожая взглядом удаляющиеся тени, которые снова отказались принимать смерть как данность. — Они плохо учатся на чужих ошибках. Полагаю, нам не придется долго ждать нового наполнения. — Ты потерял роскошный экземпляр своей коллекции, придется подарить тебе что-то, не менее стоящее. — Он сломал вашего дракона. Будем считать, что это неизбежные потери при столкновении с разрушительной силой чувств. — Чувства… пф! Князь демонов поморщился, словно гранатовое вино в его бокале внезапно стало кислым. Он не понимал, что заставляло этих смертных добровольно обрекать себя на вечные страдания в его земле. Старший лекарь ничего не ответил, но раскрыл тяжелую книгу с изодранными страницами, вынимая из рукава тонкое серебряное перо и выводя на новом, чистом участке чье-то имя. Черно-синяя тишина неба, которое никогда не видело звезд, разливалась здесь, а где-то над горами реального мира закончилась третья ночь и новый рассвет разбудил Чу Ваньнина, привычно собиравшегося выскользнуть из постели до того, как император проснется и не оставит ему возможности это сделать. — Учитель, останься, — ладонь, ухватившая за край рукава, была горячей и сильной. Из-под взлохмаченных темных прядей мерцал хорошо знакомый взгляд с фиолетовым отливом. — Теперь здесь всегда только я и ты. Перед раскрытым в утро окном мерно раскачивался на тонкой длинной паутинке ее создатель, неспешно продолжая плести ловушку. Восемь глаз цепко следили за всем, что происходило вокруг. Хрустальные лапки повторяли сложнейший узор, не меняющуюся канву вечности. Мир уцелел и, как умел, восстанавливал свои границы. Какая-то утерянная часть его сегодня, наконец, обрела покой. — А… он? — Не беспокойся о нем. Теперь за ним есть, кому присмотреть. Ваньнин коротко вздохнул, ощущая одновременно и облегчение, и тонкий оттенок печали. Последний, впрочем, развеялся, как только Мо Жань утянул его обратно под одеяло. Счастливая и спокойная жизнь в садах была именно тем, что они оба заслужили. Пройдя через череду изламывающих, жестоких событий, через смерти и перерождения, в прозрачную и чистую от невзгод синеву неба. Почти белую – так ярко отражаются от него снега на вершинах гор. Такую же, как одежды Чу Ваньнина. С далекими всплесками размахов птичьих крыл. Таких же исчезающих и появляющихся вновь, как ямочки на щеках Мо Жаня, когда тот смеется. Для двух других было уготовано нечто иное. Возможно, именно покой — в его общепринятом понимании — невозможен рядом с императором, наступающим на бессмертных. Возможно, Юйхэну Ночного Неба вовсе не нужен покой среди садов. Как бы там ни было, спутанный клубок ярко-красных нитей наконец смог разобраться с каждой из судеб.