more alive than dead.

      Раскатистые, непрерывные удары по металлической двери отдаются эхом, вбиваясь в голову жутким гулом. Стоит прекратиться близкому звуку, как чуть подальше слышатся подобные, точно сводящие с ума. Безжизненные глаза устремлённо направлены в низкий, шершавый потолок. Признаться честно, с него часто осыпается неровно, хотя скорее неправильно положенная штукатурка — сделано на отвали.       Худой парень поднимается со своей дряхлой койки, коя прогибается даже под его весом, надевает сланцы и стоит в ожидании с минуту. Он не наделен гардеробом, потому остаётся в синей робе из грубого материала. Порой всплывают мысли, исходя из условий жизни, что является он заключённым и всего лишь отбывает свой срок в колонии. Если так подумать, то подобный исход ему пришёлся бы по душе больше.       Щелчок засова и парень рутинно поворачивается к серой, немного рельефной стене. Слева от него небольшой железный стол, якобы письменный. Он, кстати, прочно приделан к полу, как и стул, что стоит рядом. Наручники сковывают руки, юноша разворачивается и на лице закрепляется непоколебимый намордник. — Доброе утро, рядовой Стейнберк и рядовой Готорн, — парень приветствует мужчин в форме, имеющих при себе оружие, дружелюбно улыбаясь им. —Утра, Осаму, — отвечает ему один из них совсем незаинтересованно, толкая дуло автомата в спину, вынуждая без замедления покинуть прижившийся за пару лет карцер.       В коридоре все та же затхлая вонь, встречающая и провожающая каждый чёртов день — иным его не назвать. Дазай встречается взглядами с несколькими ребятами, которых также ведут в сопровождении. Все они идентичны друг другу: униформа, намордник, изнемогшие лица. Однако в последнем шатен дифференцируется, в отличии от других, лыбу давит.       Длинный коридор в итоге приводит в аудиторию, где их уже ожидает преподаватель, если так можно сказать. Относительно симпатичная русоволосая девушка с голубыми глазами, возможно, лет двадцати восьми, если не брать в счёт её высокомерный характер. Она ведёт себя холодно и строго как с подростками, так и с подчиненными. Даже со своим хахалем, который каждый перерыв тянется к ней, прижимая к уже гладким стенам, думая, что этого никто не видит. Откуда тогда Осаму знает?       Она монотонно объясняет тему арифметики, твердя одни и те же фразы, на которые, честно говоря, абсолютно плевать. Шатен вертит головой и пытается заговорить хоть с кем-то, но в ответ получает молчание. Остальные говорят лишь по приказу, отвечая на заданные той самой Митчелл вопросы. Словно роботы.       Небольшое помещение скованный выучил наизусть. Здесь каждый раз все стоит на своих местах и отсутствует хоть какое-то разнообразие, впрочем, как и везде. Во всем корпусе нет даже окон, потому определять время довольно проблемно, но адаптироваться можно, если тщательно наблюдать. Кроме этого ничего и не остаётся. Время тянется мучительно, но рано или поздно часы несчастной учёбы подходят к концу и весь строй отводят по карцерам. Внимание привлекает то, как одного из них уводят в противоположную сторону. Пару дней назад было то же самое. Разумеется, никто не отвечает на возникающие вопросы о том, что, как, почему и зачем. Ясно одно: уводить будут и дальше.       С него сняли блядские оковы, мышцы сопровождает ноющая боль, расплывающаяся по всему телу. Стоило солдату выйти, захлопывая за собой массивную дверь, Осаму в тот же миг рывком бросается на кровать в мучительном удушье. Его заметно и необъяснимо трясет с учетом, что сам он пытается сопротивляться реакции организма. Сердце стучит так быстро, кажется, что сейчас же вырвется наружу. Обнимая собственные колени, карие глаза экстренно блуждают по комнате, оглядывая некогда знакомые предметы. — Я схожу с ума? — голос дрожит, фраза отзывается неслышным эхом.       Картинка перед глазами плывет в размытии тусклого света; паника окутывает хрупкое тело и всецело поглощает — больше Дазай не в силах владеть собой. Он ненавидит это место, ненавидит тех, кто держит его здесь, в конце концов, ненавидит себя. Сил нет как терпеть это, так и оставаться в сознании.       Подобное у него неоднократно, но каждый раз ощущается, как в первый. Пока он не нашел альтернативный вариант по поводу того, как можно справиться с этим и облегчить нестерпимые страдания. Возможно, прошло лишь пару десятков минут, а может и несколько часов, но Дазай приходит в себя, очухиваясь то ли от поганого сна, то ли не менее приятной отключки. Представление о времени напрочь стерлись. Голова еще немного побаливает, но от этого чувства он практически не избавляется. Утром пришлось пропустить завтрак, пребывая в своих размышлениях и придя к мнению, что лучше от параши этой отказаться, чем мучиться после ее принятия. Судя по всему, пропустил он еще и ужин.       Осаму отчаянно приподнимает дряхлый матрас, на ощупь ища свой спрятанный ярко красного оттенка блокнот. Все еще помнит, как разговорился с доктором Озаки, та явно была поражена обаятельностью и харизмой юноши, что он смог уломать ее на гребанный блокнот, мол, слишком уж любит рисовать и жить без этого не может. Дазай, конечно, бывает и создает какие-то наброски, но нужен он был ему не для этого. Вообще-то, она и сама называла его своим любимым пациентом. Не исключено, что из-за перечисленных выше качеств, но было кое-что еще, что отличало шатена от остальных подростков, запертых здесь.

«Это снова я. Понятия не имею сколько время и какой сейчас день, ведь успел сбиться со счету, но у меня снова есть информация. Думаю, это важно, мало ли пригодится? Сегодня увели еще и Мичизу, а ведь я только хотел познакомиться с ним как следует. Он выглядел нормальным парнем, наверное, самым живым по сравнению с остальными. Танидзаки увели позавчера. Он не вернулся. Видимо, и Мичизу ждать не стоит. Может быть, я слишком пессимистичен и с ними все в порядке? Вдруг всего лишь проходят длительное обследование. Наверное, да. Я напишу сюда снова, когда появится что-то новое.»

      Он пролистывает исписанные страницы, пробегаясь глазами по записям, написанным разным почерком. Нет, писал здесь только Дазай, но всегда в разном состоянии, от того и меняется сам шрифт. Когда-то слёзно, что можно обнаружить где-то засохшие капли, колеблющиеся и поплывшиеся слова от дрожащей руки. Когда-то воодушевленно и спешно, сильно желая поделиться чем-то очень важным. Когда-то лениво, лишь бы заняться хоть чем-то и избавиться от настигаемой деградации.       Почти в конце, где листы чистые, будто в качестве закладки вложен инородный предмет — маленькие остроконечные ножницы. Он спер их там же, где приобрел блокнот. Активность аутоагрессии была с ним еще до того момента, когда он попал сюда. Это нечто, что плотно осело в нем, показывающееся в самые неподходящие моменты. В стенах, которые ограничивают его, кажется, во всем. За последние два года не было ни единого дня комфорта и малейшего спокойствия. Тебе, кажется, только удается заснуть в той давящей тишине, что буквально оседает на голову, как тут же приходится вставать и следовать по правилам тех, для кого ты не являешься человеком. Разве это приятно? Сплошная деперсонализация. Не остаётся иных вариантов, дабы чувствовать себя живым. Честно, он давным-давно мог предотвратить это, но, возможно, надежда не совсем угасла?       Острый конец впивается в бледную плоть, оставляя за собой линию, следом из которой выступает ручей темно-красной и такой тягучей крови — человеческой. С его уст срываются тихие всхлипы, но он подавляет их без замедления, выдыхая немного расслабленно. Все ещё такая пылающая и свежая. Сглотнув скопившийся в горле ком, Дазай возвращается к своему блокноту, на страницы которого попали капли небольшого согрешения.       Просвечивающая улыбка вгоняет в более приятные воспоминания, когда перед глазами всплывает разворот со схематичным рисунком, выполненым с одной попытки, ведь ластика в заначке не имеет. В целом было не так плохо. Ещё там, где остались все его ранние работы, были варианты куда лучше.       Рядом с портретом была небольшая записка:

«Я пытаюсь нарисовать тебя, но у меня ничего не выходит и я злюсь, и злюсь, что эти каракули ничего общего не имеют с тобой. Я не прощу себе, если посмею забыть черты твоего лица.»

      Все же, эти записи и рисунки таят в себе воспоминания, пожалуй, без которых жизнь здесь далась бы Осаму ещё труднее. Он твёрдо помнит и беспечно надеется, что помнят и его.       Дни идут, не происходит ничего нового, кроме того, что периодически добавляют новые программы в учёбе, от чего конкретно-таки воротит, также меняется коллектив надзирателей. Его никогда не привлекала учёба, ему просто не нравилось усердно втыкать и вникать в то, что по его счету ему даже не пригодится. Он и без того знал для себя, что ему интересно, а что нет.       Иногда Дазаю удаётся выцепить что-то из разговоров, но все это приходится сцеплять по отрывкам в одну мысль. Насколько он понял: что-то идёт не по плану. В кабинете у Кое тоже удавалось добыть что-либо, куда он, кстати, направляется. И это немного странно, ведь обычно проводят осмотры и обследования у всей группы — сейчас же индивидуально. Это напрягает. На нем привычный кожаный намордник с металлическими вставками и прутьями, кои отзываются холодным запахом стали, скрывающий рот и часть носа. Вся эта конструкция раздражает его, он, в конце концов, не свирепая псина. Волнение не отпускает. С другой стороны в этом есть плюс, ведь он наконец-то сможет поговорить хоть с кем-то «по-настоящему» живым.       Это был светлый процедурный кабинет, совершенно не присущий другим комнатам. Здесь и пахло иначе: дезинфицирующие препараты, запах хлорки, который для одних ассоциируется с чистотой, а для других — с хроническими болезнями лёгких. Само значение больницы подразумевает под собой особое место. Для одних — проходной этап жизни, для других — заключительный, последнее пристанище. Находясь там, можно обдумать прожитую жизнь, заметить в странных ее событиях причинно­следственные связи, сделать правильные выводы и признать над собой действия Промысла Божия. Но можно предаться беспробудному пьянству и неразлучному с ним отчаянию, подобно раку поедающему остатки надежды и образа Божия в человеке. Выбор за самим человеком. У Дазая, конечно, ситуация иная. — Здравствуйте, доктор Коё, это я, — шатен любезно тянет приветствие, любопытно двигаясь между манипуляционные столов. — Я ждала тебя, Осаму. Как себя чувствуешь? — женщина и взглядом изначально не повела, упорно глядя в документ, усердно и спешно его заполоняя. В то время как Дазай присел на стул напротив, она уже обратила внимание на него, отодвигая выполненную работу подальше. — Отлично, — его ответ никогда не отличается, сколько бы раз он не посещал кабинет. — Твои показатели не меняются в отличие от других. Сам ты замечаешь какие-либо изменения, возможно, в своём поведении? В голоде? — Нет, ничего нового. Все то же самое.       На несколько минут нависла нервирующая тишина. Хотел было он что-то сказать, но Озаки после его последних слов стала отмечать что-то в своём рабочем компьютере. Не находя варианта лучше, парень стал разглядывать кабинет до того, как ему выдвинут вердикт. В целом все было как и всегда: расставленые повсюду колбы с неким содержимым, упаковки с медикаментами, неведомая аппаратура, знакомая роба, виднеющая из мусорного бака, стоящего в углу. Тут то его и осенило. — Могу я поинтересоваться, где Мичизу и Танидзаки? — может, на честный ответ он и не надеялся, но не помешал бы хоть какой-то, однако вместо этого его перебивает звук звонка, поступившего на стационарный телефон доктора. Отвечает та моментально, выслушивая явно что-то агрессивное, возможно, сверх-важное, ведь выражение её лица тут же меняется на более беспокойное. — Йосано, пора, — совершенно не то, что хотел бы услышать сейчас Дазай. — Эй, что происходит? Вы объясните мне? — Прости, Осаму, я пыталась оттянуть этот момент, как могла, но время пришло, — в её глазах замечено искреннее сожаление, пока сам же юноша ни черта не понимает, не тормозя поднимаясь с места, блуждая по кабинету, кажется, в последние минуты своей жизни.       Словно свет в конце туннеля мерцает в дальнем углу длинного коридора кварцевальная лампа, наполняя все голубыми тонами и специфическим запахом. А из этого света, словно небожитель, встречающий душу, в белоснежном одеянии выплывает старшая сестра со шприцем в руке, давая понять, что больничных мытарств избежать не получится. Со связанными за спиной руками сделать он может мало чего, кроме того, как просто ловко оббегать все подряд, лишь бы не попасться в руки, из которых живым не выбраться. — Осаму, прекрати, тебе все равно не удастся избежать этого. Разве ты не хочешь спасти всех? — потирая переносицу, женщина поднимается со своего места, — Вы так уверены, что у вас получиться? Лично я так не думаю. Вы дважды облажались и Мичизу, и Танидзаки мертвы из-за вас. Из-за вас, слышите? — Осаму, ты ведь взрослый мальчик, твой мозг развит хорошо, потому ты должен понимать ради чего все это. Ради спасения всех. Порой приходится жертвовать чем-то, но все это окупается, — в какой-то степени её слова правдивы и рациональны, но присутствует небольшое но: Дазай не из тех, кто станет жертвовать собой ради тех, кто считает его отбросом. Увы, но тот готов поспорить, что считает его таким абсолютно каждый. Полное сумасшествие, но представая между этим выбором, Осаму выберет ничтожную и такую несчастную, но свою жизнь. — Я отказываюсь понимать это.       Громкие, оглушительные звуки раздались за дверью. Возникло ощущение, будто кто-то яростно бьется по ту сторону, намеренно желая проникнуть внутрь. Кареглазый мешкался из стороны в сторону, наблюдая то за той самой дверью, что вот-вот распахнется, то за сотрудниками, что уделили больше внимания какому-то секретному, видимо, спасательному отсеку. И когда момент настал, дверь, что слетела с петель, открыла проход для толпы оживших трупов с отвратительным грязным, кровавым видом, Дазай, застывший на месте, оглянулся назад, выслушивая в свой адрес поток громких криков Озаки. — Простите меня, Кое, но моё тело – храм, а не научный эксперимент.