Contra spem spero

      Искать сферу, кхм, точнее древний артефакт, оказалось гораздо сложнее даже с двумя неугомонными помощниками за спиной. Так званной “Карты мародеров”, что могла бы помочь нашему трио, у Поттера не оказалось — тот её одолжил самому мерзкому претенденту на свете — Аластору Грюму. Так затеялся март. Почти сразу после того, как мадам Помфри отпустила Рейну из-под своего жёсткого, но заботливого надзора, трио — одинокая ведьма и два рыжих катастрофиста — погрузилось в поиски на долгие две, а может и три недели.       Пару раз Рейна ловила себя на мысли, что это так глупо — искать то, что определенно забрали и не факт, что перепрятали, а не присвоили себе.       И всё-таки — они шастали по окрестностям, каждый день или почти. Без карты, но с двумя оборванцами, что помнили все потайные ходы, вызубренные ещё пару лет назад назубок. Близнецы вели её по лестницам, за шкафы, через полые стены и неработающие камины, словно тащили за собой в какое-то дурацкое приключение, в котором победы не предусматривалось вовсе. Иногда они спорили, куда повернуть. Иногда, замирая, прислушивались к шагам. Иногда, не дождавшись чуда, просто смеялись — тихо, чтобы не выдать себя звуком, не спугнуть этого паучка, что плетёт хрупкую паутину надежды, на которой, кажется, всё и держалось.       Пару раз их почти ловил Филч. Скрипучие полы, масляный свет фонаря, сухой, злой шёпот, шлёпающая тень кошки — всё это Рейна пережила, упрятавшись в узких пространствах, где пахло пылью, старой краской и чем-то непозволительно человеческим. В одну из таких ночей она сидела с коленями под подбородком, прижатая к стене, в нескольких дюймах от Джорджа, и клялась, что если он снова хихикнет, она превратит его в жабу.       Когда погода позволяла, они устраивались на поляне во внутреннем дворе. Прямо на каменных плитах, между солнечных лоскутков и ленивых ветров. Весна ещё не вступила в свои полные права, но уже начинала о себе напоминать: мокрым запахом земли, рваными криками скворцов, зелёным просветом в гуще прошлого февраля.       Фред валялся, как кот, а возможно уже и перенял эту привычку у белоснежной Никки, спиной к стене, жмурясь в солнце. Джордж крутил перо, делая вид, что пишет. Их пергаменты вечно оставались чистыми дольше, чем положено. Рейна, наоборот, сосредоточенно проверяла свитки других учеников, вплетая пометки в чужие неуверенные строки. Своё она давно сделала — даже на неделю вперёд, ничего удивительного.       Уизли делали вид, что учатся, но всё чаще переглядывались, вытягивали шеи и заглядывали в её записи. Иногда — безмолвно, иногда — шепотом, с фальшивым уважением: «О, ваша дотошность — пример для будущих поколений!». Рейна лишь цокала языком, но разрешала им подглядывать в чужие фолианты и дальше, как будто это ничего не значило. А может, и правда не значило. Или ещё не значило.       Весна текла сквозь них медленно, будто вспоминая, каково это — быть весной. Воздух становился легче, дни — длиннее, а солнце касалось лица мягко, как старый друг. И между забегами по тёмным коридорам, между ночными шёпотами и спрятанным напряжением, была эта тишина. Простая, честная, почти блаженная.       И Вандербум уже практически не тошнило от того, что она позволила себе подпустить кого-то настолько непозволительно близко. И не в смысле “тело к телу”, (это она уже успела сделать), а в смысле “душа к душе”. Жаль только, что для самой ведьмы время, проведенное с близнецами Уизли, было лишь прикрытием для того, чтобы не думать, что происходит там — за её спиной и под грудной клеткой.       Потому что стоило закрыть глаза, прикрыться ладонью от солнца, как под веками проступали губы — в движении, в жадности, в тёмной, животной тоске, что скреблась под кожей. Этот поцелуй был не про чувства и не про доверие. Он был про слабость и страсть, два абсолютно полярных явления. Обоюдную, грязную, плотную, подобно настойке, которую Не-Грюм прежде влил ей в глотку, и он же — служитель несуществующего, провозглашённого идолом, вечно мёртвого и вечно жаждущего, затеял не простую игру на стороне, а план великого масштаба, в который ведьма планировала никогда не влезать.       Рейна думала, что держит всё под контролем. Думала, что если следить внимательнее, если просчитывать, если не позволять себе расслабиться — всё будет под её властью. Но это был самообман. Красивый, но лживый. Да и видения исчезли, как только её выписали из больничного крыла. Ни следа, ни голоса, ни боли в висках, ни вывернутых случайностью конечностей. А вместе с ними — и понимание.       Рейна Вандербум до этого отрекалась от хтонического голоса Матери и будет игнорировать его и дальше. Ибо ни “времени” названого, ни “банши” под рукой не водятся. Это — ошибка. Сбой или безумие. Плод слишком напряжённого ума, что держится из последних сил, чтобы не выдать, как много всего рассыпается внутри. Контроль — иллюзия. И пока она взвешивала шаги, подбирала слова, жаловалась Директору, игнорировала свой синдром жертвы, собирала крошки правды — всё, что должно было сбыться, уже медленно расправляло крылья.       И в тот самый миг, когда Джордж вновь наклонился ближе, чтобы с лукавой улыбкой списать у неё очередную строчку, когда его локоть почти касался её плеча, а солнце стекало по их лицам одинаково доверчиво — Вандербум поняла кое-что другое.       Разрывается. Она разрывается между ними — близнецами и Лже-Грюмом. Она разрывается между ложью и правдой, между маской и подлинностью, путается. Это дробит её голову так же сильно, как и веление Триединой Богини по легкому взмаху пальца. Надо было проглотить желание, надо было тогда, на Чемпионате, придушить в себе эту тягу к эгоистичной собственности, вернуться домой в Лондон и спокойно дожить своё. Сейчас поиски сферы стали просто поводом, хоть и были самым потаенным желанием. Вандербум, в этот самый миг, и с момента, как впервые за долгие годы переступила порог школы, вертела все свои идеи и планы на одном причинном месте. И она разрывалась, действительно. Не знала, что ей делать и что выбрать. Кого выбрать.       “Поживите жизнь, которую вы сами у себя и отняли”, “Хтоническая тварь” или “Время”.       Ха-ха, как потешно выходит: и тут три пути. Три. Три, три, три, ТРИ. Триединая богиня, дева, матерь и старуха, три сферы, трио — что в Лондоне, что в Хогвартсе. Проклятая цифра три. Только вот с самозванцем что-то не так: не выходит цифра три, только два. Он и Она. Издевка ли это очередная Судьбы, или одного фрагмента не хватает? Какого тогда?       Макнув перо в чернильницу, Вандербум тяжело вздохнула — а кого сейчас это волнует? Не её точно, вот так сюрприз. Решая никакого из предложенных путей не выбирать, Рейна, как всегда, безответственно пустила всё на самотёк. А зачем ей что-то выбирать, если всё всегда через одно место получается?       Перо повисло над бумагой. Чернила скопились на кончике — тяжёлая чёрная капля, как гной в недосказанном. Вандербум смотрела на неё, будто в зеркальную воду: если достаточно долго вглядываться, можно заметить, как искажается лицо.       А потом — капля упала. След расползся. Строчка была испорчена.       Как много мыслей. Как много того, чего хочется сказать, о чем нужно подумать, взять во внимание, а не сидеть сложа руки.       Раньше всё казалось куда проще. Мир был делён на "я" и "они", на врагов и случайных спутников, на цель и средства. Внутри неё была конструкция — хрупкая, но стройная. Мозаика логики, убеждений, отвращений и выученной отчуждённости. А теперь что-то выскользнуло. Что-то не сработало. Всё треснуло. И вместо стройной формы — зияющая, слепая пустота, которую нельзя назвать болью, нельзя назвать облегчением. Просто пустота. Промежуточное состояние, будто весь внутренний мир взяли и отформатировали.       И она, именно сама Вандербум, позволила этой пустоте расползтись по телу и сознанию.       Рейна вздохнула. Клякса на пергаменте расплылась в нечто странное — будто одно из тех пятен в тесте Роршаха, что разглядывают, пока кто-то рядом делает пометки о твоём душевном состоянии. Пятно походило то ли на крыло, то ли на клубок кишок, то ли на цветок, завязший в грязи.       Она не стала вглядываться дольше. Сдвинула испорченный лист в сторону и подняла взгляд.       Перед ней раскинулись двое: валяющие дурака, как дети, затеявшие игры в огромной песочнице, под названием Мир. Фред лежал на спине, жмурился на солнце, покусывал кончик пера и одновременно жестикулировал в воздухе, выговаривая идею, которая — Рейна бы поклялась — точно не имела ничего общего с заданием по трансфигурации. Джордж сидел по-турецки, привалившись к валуну, обхватив руками колени и с деланным скепсисом наблюдал за братом, но на лице его уже тлела та самая улыбка, которой он никогда не делился с кем попало. Улыбка соучастника.       Рейна смотрела дольше, чем обычно позволяла себе.       Весна сегодня пахла особенно дерзко: мокрой землёй, свежестью, сырой корой и солнечными бликами, прогретыми сквозь пыльные стёкла Большого зала. Ветер, лёгкий, чуть пряный, проносился по двору и ворошил их волосы — эти диковинные рыжие вихры, выгоревшие на висках до золота. Веснушки у обоих в солнечном свете будто бы вспыхивали, как крошечные искры, в хаотичном порядке рассыпанные по щекам и носу.       Они были разные. Да, они всегда были разными — как два полюса, как импульс и схема. Фред горел. Он вечно воспламенялся — от скуки, от азарта, от мельчайшей искры идеи. Он говорил быстрее, чем думал, прыгал с мысли на мысль, забывая, с чего начал. А Джордж собирал. Джордж улавливал суть, вплетал случайные догадки в структуру, удерживал форму. И в их вечной болтовне, спорах, остротах — Рейна вдруг уловила — это был не хаос, а ритм.       Словно под действием какой-то глупой эмоции — раздражающей, тянущей, почти нежной — она хмыкнула. И была им благодарна за то, что они всё-таки стряхнули пыль с полки.       Достав два свежих пергамента из закромов сумки, один, поменьше, Вандербум отложила сбоку. На другом быстро нацарапала что-то короткое — неразборчивые, быстрые строчки. Сложила, завернула, убрала в карман, подписав фирменным: “От материи к звёздам”. Даже не перечитала. Знала, кому это письмо и зачем. От руки ещё пахло чернилами.       А второй лист она осторожно расправила на коленях. Разгладила пальцами, обмакнув перо в чернила одним лишь кончиком и лёгким касанием провела первую линию — тонкую, как венозная сетка. Рисовать она начала сама собой, без особой мысли и без цели. Рейна просто повторяла за пером, позволила руке вести и кидать быстрые взгляды светло-серых глаз на близнецов, повторяя контуры.       Солнце скользило по её запястьям, оставляя на коже мягкие золотые тени от веток. Где-то невдалеке лаяла собака Хагрида — звонко, радостно. Кто-то смеялся на скамейках у стены замка. Крошечные сороки метались вдоль крыши, поднимая в воздух крошки и пух. Во всём дворе царила та самая, призрачная, живая безмятежность, которая бывает только весной: когда всё дышит и прорастает, когда на щеке хочется чувствовать воздух, а не страх, мерзость и липкость.       Близнецы что-то бурно обсуждали — Фред уже сидел, энергично размахивал пером, почти тыча им в лоб брата. Джордж изобрел из подручных средств, а именно валяющихся на земле палочек, что-то похожее на куб, крутя во все стороны. Они спорили с видом алхимиков, которым вдруг подсунули рецептуру к бессмертию, но при этом оба выглядели так, будто им это вовсе не нужно. Выдумывали, создавали и наполняли двенадцать деревянных палок смыслом.       Рейна продолжала рисовать. Всё это было неважно — она уже чувствовала себя частью. Эти месяцы сблизили их — странно, неловко, через царапины, стычки, молчание, через отчуждение и то внезапное тепло, которое растягивается медленно, как луч солнца сквозь пыльную штору. Они называли себя трио. Они даже в шутку дали себе прозвище — дурацкое, но звучное: “Разные и Несчастная”. И в этом названии было намного больше смысла и правды, чем в её метаниях по собственному разуму, в поисках разгадки. Ведьма уже почти примирилась с тем, что это её тоже касается. Что она — часть этой идиотской, шумной, живой жизни.       Но в последние дни что-то снова сдвинулось. Опять пошло не так.       Бросив взгляд на Джорджа, та прищурилась. Он что-то приговаривал Фреду, поправляя деталь на их изобретении, пальцем чертив в полой конструкции что-то витиеватое, и на секунду — всего на одну — обернулся в её сторону. Лёгкая тень улыбки скользнула по губам. Мол, ты чего это — рисуешь?       В ответ Вандербум скользнула взглядом по их спинам и ловко осознала, что пора бы Джорджу перестать сутулиться. О, Мерлин, даже в этом они были неодинаковыми — в том, как держали осанку. Чудеса природы, да и только — ну как можно сотворить заведомо одинаковых, но таких разных?       Сердце легко кольнула иголочка, напоминая о Скай и Солине, младших сестрах. Двойняшки. Они были двойняшками, и это, конечно, не то же самое, что и близняшки, но ниточку сравнения вы, надеюсь, уловили. Вот они были отличными друг от друга во внешности, но такими, на самом деле, похожими внутри. И Рейне это не то, чтобы не нравилось, скорее вызывало диссонанс. Поэтому она, обращаясь с ними, всегда выбирала полярные тактики — Солину держала на расстоянии и легкой строгости, а Скай изводила шутками, розыгрышами и издевками, чтобы хотя бы для самой Вандербум старшей они разделялись на двое, пусть даже не были похожи внешне.       Рейна продолжала рисовать. Чернила ложились мягко, точно поддаваясь настроению — без спешки, с вниманием. Камень, на котором сидели близнецы, был уже почти готов, прорисован тонкой штриховкой. Она долго подбирала линию, чтобы уловить фактуру — шероховатую, немного пористую, с мхом по краю. Волосы братьев вышли вовсе не как волосы — вихри, будто ураганы, будто закрученные потоки воздуха и пламени. Живые, колючие, непослушные. Под её пером Фред вышел чуть шире в плечах, Джордж — чуть строже в подбородке. У них были разные глаза — и в жизни, и на бумаге.       И всё же... сердце продолжало гудеть, где-то внутри, под грудной костью, томилась ещё одна незримая пустота. Скай и Солина. Ведьма не думала о младших сёстрах часто, но вот сейчас, среди солнечного света, голосов, лёгкости, в этом мире, который, кажется, позволял дышать, — они всплыли. Как всегда, вдвоём. Такими, какими их запомнила: неотделимыми, но контрастными. Скай с растрёпанной темной косой и вечной россыпью родинок на колене. Солина — молчаливая, аккуратная, с резким умом и волосами, светлыми, доставшимися от матери. Рейна всегда пыталась их различать, отчаянно, упрямо, будто боялась, что потеряет обеих, если хоть на миг увидит в одной отражение другой.       И всё же потеряла. И Аурею. И маму. И папу.       Вандербум не позволила себе думать об этом дольше — просто сделала ещё одну штриховку по камню, будто затирая лишние мысли, и снова посмотрела на близнецов. Те оживлённо что-то дописывали, споря и смеясь, наклоняясь друг к другу, будто бы весь мир был у них в руках. Ведьма снова уставилась на бумагу. Последние штрихи — тень от локтя, мягкий изгиб воротника, капризная линия веснушки. Щебетание сорок смешалось со смехом где-то неподалёку — мимо прошли ученики, кидая друг в друга комки травы. Одна из сорок вспорхнула, хохоча, как девчонка. Рейна подняла голову.       И — вот ведь — поймала взгляды.       Близнецы смотрели на неё, не сговариваясь. Оба — с хитрыми, тонкими улыбками, с тем светом в глазах, знойным, карим, искрящимся.       — Ай-ай-яй, — протянул Фред, картинно шевеля бровями, — а кто это тут отлынивает от святого долга проверки домашних заданий?       — Пока мы, между прочим, работали, как тролли на каменоломне, — добавил Джордж, — кое-кто пустился в художественные вольности.       Рейна не удостоила их немедленным ответом. Медленно распрямила спину, разминая плечи. Лопатки заныли — она и не заметила, как долго просидела согнувшись.       — Пока вы “работали”, — процедила она лениво, — я уже закончила проверку.       — Враньё, — сказал Фред. — У тебя столько свитков с собой, а не прошло и часа!        — Что это у тебя там? — уже с явным азартом спросил Джордж, приподнимаясь, чтобы заглянуть через плечо.       Рейна, всё ещё лениво, вытянула вперёд пергамент. Бумага чуть подрагивала на ветру, словно оживая, а чернила на солнце казались отполированным металлом.       — Вы, — просто ответила та.       Близнецы приняли пергамент почти синхронно, как вечно слаженный дуэт. Бумага шуршала в их руках и Рейна скользнула взглядом по лицам, а те, наклонившись над рисунком, замолкли. Фред чуть прикусил внутреннюю сторону губы, сдерживая ухмылку, Джордж — едва заметно приподнял брови, будто сверяясь не столько с изображением, сколько с ощущением, которое оно у него вызвало.       Несколько секунд они молча рассматривали рисунок, чуть наклоняя головы в противоположные стороны, словно совы. Уголки их губ подрагивали — не от смеха, нет — от чего-то гораздо тише: узнавания, легкого удивления и… благодарности?       Фред прищурился, водя пальцем по изображённому вихрю вместо волос.       — Слушай, — негромко выдохнул старший близнец. — Если мы наймем тебя как дизайнера нашего будущего магазина, символическая плата тебя устроит?..       — Это он так восхищается, — добавил Джордж, бросив на Рейну мимолётный взгляд. — Дождик, это — очень красиво. Спасибо.       Рейна, не удержавшись, позволила себе самую лёгкую улыбку. Ту, что не дотягивала даже до края губ, а лишь чуть прогибала уголки. Пока они разглядывали портрет, ведьма плавно поднялась на ноги, стряхивая с юбки пыльцу и лёгкие сухие травинки. Перевязала проверенные свитки кожаным ремешком и уложила в глубокую сумку, а кисти, уголь, пузырёк с чернилами — всё исчезло в портативном, зачарованном кармане. В руках осталась ещё одна вещь — сложенное вчетверо письмо. Наспех написанное, почти на горячую голову, но не импульсивное, а очень и очень важное. Вандербум глянула на него мельком — тонкие, быстрые строки, узнаваемый наклон, и уже знала: отправит сегодня. Обязательно.       — Где ты так научилась рисовать? — Фред уже вертел пергамент, поднося его к свету, как картину на галерее. — И почему молчала, что в тебе скрывается такой полезный талант?       — Мама, — коротко ответила Рейна, складывая письмо, не поднимая взгляда. — Она рисовала, кажется, всю жизнь и научила меня. Краски раньше были нашим способом разговаривать.       Наступила короткая пауза. Не неловкая — тёплая, дышащая.       — Она бы гордилась, — сказал вдруг Фред, не так уж и легкомысленно, как обычно. А потом — словно боясь показаться слишком серьёзным — вскинул руки, скомандовал: — Джордж! Операция “Обнимашки”! Погнали!       — Без предупреждения? Отлично! — Джордж тут же подхватил.       — Какая ещё опера…       И, как по сигналу, оба близнеца вдруг подскочили и с синхронной точностью обняли Рейну с двух сторон, небрежно, шумно, с неожиданной теплотой. Их ладони вжались в её плечи, подбородки — чуть не коснулись макушки.       Застыв, тело отозвалось мгновенно: защита, ступор, граница. Её личное пространство, где Вандербум так тщательно всё расставляла по полочкам, вдруг оказалось под осадой. Но объятия были такие… лёгкие. Без нажима, без посягательства. Просто вспышка благодарности, всплеск веселья.       Она хлопнула их по плечам, сначала настороженно, потом чуть сильнее.       — Отвязались. Быстро. Я же вас сдам за непристойное поведение на глазах у свидетелей.       — Да ладно тебе, мы в прошлом веке или что? — сказал Фред, не отрываясь. — Ты просто не умеешь принимать признания и благодарности.       — Особенно коллективные, — добавил Джордж, уже отступая, с озорным блеском в глазах.       Мимо прошла стайка пятикурсниц. Шумные, с венками из мокрых полевых цветов, хихикающие за ладошками. Одна из них бросила взгляд на эту сцену, шепнула что-то подруге, и обе фыркнули. Фред, не теряя ни секунды, развернулся, глядя им вслед и фыркнул в ответ.       Рейна, отряхиваясь от внезапного дружелюбия, пригладила складку на мантии и с показным раздражением поправила волосы. Лицо, впрочем, всё ещё хранило ту же едва заметную улыбку.       — Вам бы только дурачиться, — пробормотала та. — Через час — вечернее занятие по Астрономии. Синиста вас выпотрошит, если опять явитесь без телескопов.       — О, не-е-е-ет! — протянули близнецы в унисон, и Фред схватился за грудь, будто его пронзили копьём насквозь.       — Всё же было так хорошо и прекрасно, — жалобно сказал Джордж. — А тут — снова в башню, снова смотреть на скучные звёзды...       — Ты неблагодарен, — отрезала Рейна, уже поднимаясь. — Кто сказал, что ты интересен звёздам и они не считают тебя скучным?       — Вандербум, да мы уже поняли, что разглядывание мерцающих точек на небе и придача им смысла — твоя самая потаенная эротическая фантазия, – прокомментировал упрек Фред, закатив глаза.       Близнецы захохотали, подхватывая свои вещи и аккуратно пряча подаренный рисунок между страниц учебника, чтобы не помялся. Весна текла сквозь траву, между веток, в лёгком щелчке застёжки ведьминой сумки, в запахе чернил, в солнечных пятнах на лице Джорджа.       Идя следом за ними, Вандербум на миг задержалась — приглядела, всё ли убрано, всё ли свернуто, письмо ли спрятано как надо, не осталась ли где-нибудь перьевая ручка, оброненный клочок или нерассчитанная строчка. Всё было на месте. Всё было под контролем.       Она тронулась вслед за близнецами, те уже немного оторвались вперёд, перебрасываясь репликами и смеясь над чем-то только им двоим понятным. Сквозь листву пробивалось закатное золото — мягкое, чуть розовое, словно светилось изнутри; оно скользило по мантиям, по расчесанным ветром волосам, по краям книг, выглядывающих из сумок. Тени удлинялись, но вечер ещё не принадлежал ночи.       Рейна вскинула взгляд вверх.       Для древних эллинов небо не было безмолвным куполом. Оно говорило. Оно жило. Оно пело именами, созвездиями, формами богов и героев. Звёзды были не просто светилами — они были замершими мифами, вспышками трагедий, любви и крови — всё ещё текущей, вечно свежей. Млечный путь — капли молока Геры. Орёл Зевса, бегущий Лев, гонимый Кентавр. В каждом созвездии — кусок эпоса, приколотый к чёрному холсту вечности.       Небо было священным текстом.       Для них звёзды были не просто огоньками в бесконечности — они были телами богов, мыслью Вселенной, знаками. Космос был не хаосом, а порядком — словом, выкрикнутым один раз, но на всю вечность. Планеты — странники, кто медленно, кто стремительно, шли по своим орбитам, не отступая от великого ритма. Зодиак не был выдумкой, он был историей, вписанной в небо, и человек, глядя на эту историю, вспоминал свою.       Их ночь была полна имен.       Астрономия не была скучным наблюдением за холодным светом — это была беседа с богами. Созерцание и предсказание. Искусство, в котором смешивались поэзия и логика, вера и знание. То, что теперь мы называем наукой, для них было священным актом — благоговением перед неизменным.       Ведьма снова подняла взгляд. Где-то на востоке уже начала мерцать первая точка — Венера всегда сияла ярче и первее всех остальных, пусть даже и не была звездой, а вот за ней уже появлялся Сириус.       Пока близнецы впереди громко спорили о том, кто несёт телескопы, и нести ли их вообще, Рейна шагала чуть позади по тропинке, усыпанной цветущей полевицей, и думала, что, быть может, именно потому она и не может отпустить звёзды. В них было то, чего не хватало ей на земле и в себе: порядка, чистоты, ясности мысли и отсутствия лишнего. А ещё и Ауреи — она любила звезды. Рейна на каждое Рождество дарила ей новый телескоп.       Прежде, чем собрать принадлежности и двинуться с Уизли в путь к башне, Вандербум оторвалась, быстрым движением пересекла коридор четвертого этажа, распахивая дверь в кабинет по Защите и оставляя там проверенные работы, а после уведомила близнецов в том, что ей ещё нужно забежать в совятню, отправить письмо.       И они, кивая, ещё даже не подозревали, что написанные наспех строчки касались именно их.

***

      Первое апреля, по какому-то недоразумению, в Хогвартсе ощущался как день, вне времени и пространства. Утро начиналось, как обычно, но в воздухе словно разливался лёгкий запах шалости, тонкий, как пыльца.       Большой зал встречал учеников полными столами — дымящийся чай, горячие тосты, чаша с апельсиновым соком, запах ванили, кленового сиропа и жареных грибов. За окнами — небо было необычно ясным, не как в привычном шотландском утре. Сквозь высокие витражи пробивались блики, пятная деревянные столы россыпью солнечного света. Казалось, будто сама весна, терпеливо ждавшая, наконец ворвалась в замок — с песнями дроздов, чуть зелёными почками у подоконников и необъяснимой лёгкостью в лёгких.       Гриффиндорцы, один за другим, проходя мимо, хлопали по плечам виновников торжества.       — С днём рождения, вы оба!       Фред и Джордж Уизли, сидящие бок о бок посреди длинного гриффиндорского стола, были в центре внимания — пламя в очаге. На них — два одинаковых вязаных жилета благородного фиолетового цвета с тонкой серебристой каймой. Совиная почта доставила их утром, и по шершавому почерку в прилагаемой записке сразу стало ясно: миссис Уизли. Фред попытался было снять свой — слишком уж плотно сидел, — но Джордж настоял, чтобы “носили с гордостью, Мама всё же старалась”.       — Тебе, кстати, идёт, — заметила Рейна, негромко, будто вскользь, из-за чашки кофе. Она сидела напротив, откинувшись чуть назад, и наблюдала, как на их шее перекатываются жилки смеха.       Улыбка мелькнула у Джорджа — почти незаметная, полусерьёзная, чуть удивлённая.       Стол гудел — ложки звенели, кто-то передавал масло, кто-то наклонялся через плечо, чтобы передразнить чей-то акцент, кто-то обсуждал, какой именно розыгрыш близнецы сегодня устроят и будет ли в гостиной вечером попойка. Весёлый шум, подогретый радостью за своих, и тем странным ощущением свободы, которое приходит с семнадцатью годами.       — Семнадцать, — пробормотал кто-то из старшекурсников, проходя мимо и потрепав близнецов по голове, — теперь они официально могут творить легальный хаос.       — Полноправные маги, пф, – откликнулся Рон, вздыхая.       — Мерлин нам в помощь, — вздохнула за ним Гермиона.       Даже Эребус Рэгдолл, о его величество главное шило в делегации Шармбатона, подошёл — грациозный, как кот, лениво почесав затылок и кивнув близнецам с благосклонной полуулыбкой:       — Желаю вам не утратить юношескую глупость. Она, в отличие от зрелости, куда интересней.       — О, не переживай, — ответил Фред, подмигнув, — с ней мы в связке навсегда.       Рейна отметила, как странно было видеть Эребуса в круге общего веселья, ибо не выпадал тому шанс. Его выученная, сдержанная манера вступать в разговоры, словно он делал одолжение не только другим, но и себе самому, вдруг перестала раздражать, а отдала меланхолией. Давно они с ним не переговаривались и надо бы Вандербум это как-то исправить.       — Ой, чего такая тихая сидишь, тётушка? – хихикнул Эребус, обойдя стол и наклонившись к женскому уху. — Не переживай, тебя тут никто не перерастёт.       Джордж подавился апельсиновым соком, услышав это краем уха, но сделал вид, что его уж очень рассмешило поздравление Джинни, хоть в нём и не было и доли шутки. И может, Вандербум, сегодня предельно спокойная, не заметила этого, но Рэгдолл подозрительно сощурился, пристально глядя на Джорджа. Тот, вытирая рот, взглянул в ответ.       Секундные гляделки затянулись, пока карие, практически желтые кошачьи радужки улавливали суть и тут глаза Эрубеса распахнулись, парень выпрямился, приоткрыв в удивлении рот, и подтвердил свою догадку, когда на скулах Джорджа тут же заиграли желваки от напряжения. Стоя за спиной у Рейны, Рэгдолл незаметно кивнул в её сторону, на что Уизли так же незаметно отрицательно махнул головой. На лице шармбатонца медленно, с удивлением и чем-то еще, необычным, расползалась ухмылка.       Джордж знает. А Рейна не знает, что тот в курсе.       О как. Интересное открытие.       Поднеся указательный палец к губам, Рэгдолл подмигнул младшему имениннику и развернувшись, направился к своему временному столу.       Не хватало только Эленоры. И Рейна это поняла с лёгким запозданием — как если бы пропал один аккорд из известной мелодии. Она не задала вопроса уходящему Эребусу, не подняла бровей, не стала искать глазами. Просто продолжила пить кофе. Горький, горячий, чуть обжигающий. И её спокойствие было самым наигранным из всех, пока что, на которое ведьма была способна.       И вдруг — словно по чьей-то команде — воздух в зале изменился.       Стук.       И хлопанье крыльев, стремительное, властное. Через витражи залетели две совы — сдержанно-роскошные, почти театральные в своей грации. Они описали круг над залом и точно, с выверенной синхронностью, сбросили два массивных свёртка прямо перед близнецами.       Все затихли.       Сначала — те, кто сидел ближе всего. Потом — волной, тишина поползла дальше по залу, захватывая длинные столы, гулкие своды, деревянные скамьи. Кто-то положил вилку, кто-то замер с чашкой в руке, в воздухе повисло немое ожидание. Даже привидения у потолка застыли в своих вечно колышущихся полётах, склонив полупрозрачные головы.       И лишь сов уже не было — расправив крылья, они растворились за окнами, оставив после себя легкий взвихренный ветер и два свёртка на столе.       Огромных. Запакованных в крафтовую бумагу с золотистым узором, завязанных лентами — без лишней помпезности, но со вкусом. Форма этих свёртков ни у кого не вызывала сомнений.       — Это метлы, — шепнул кто-то, и шёпот отразился от каменных стен, разросся эхом.       — Там точно метлы! — воскликнул Рон, привстав над столом, будто надеясь рассмотреть сквозь упаковку. — Открывайте скорее! Кто это вам такие подарки сделал?!       Близнецы по-прежнему молчали. Фред медленно перевёл взгляд на свёрток, потом на Джорджа. Они были одинаково ошеломлены. Брови приподняты, губы сжаты, даже движение плеч синхронно — будто репетировали заранее.       — Может, папа? — предположила Джинни, наклоняясь к ним через тарелку с кашей. — Может, он получил аванс и…       — Он бы этого не сделал, — без всякого раздражения, но с точностью в голосе ответил Джордж.       — Тогда Билл? — подала голос Гермиона с соседнего края стола. — Или Чарли? Он, вроде, в Румынии сейчас, у него, наверное, есть…       — Не его стиль, — отозвался Фред, не отрывая взгляда от свёртка.       — А может… Перси? — вставил Гарри с другого конца стола, и несколько человек хихикнули.       Фред медленно потянулся к одному из свёртков и развязал ленту. Бумага, плотная, будто пергамент, неохотно разошлась под пальцами, шурша как засушенные листья. Второй свёрток в ту же минуту вскрывал Джордж, и когда бумага, наконец, упала на стол, показав гладкие очертания… дыхание в зале сбилось ещё сильнее.       — Starsweeper… XX… — выдохнул кто-то.       — Это… это же профессиональные! — Рон чуть не перевернул сок. — Это… Это сборная Штатов на таких летает!       Метлы лежали перед близнецами как два отполированных до блеска артефакта. Обтекаемые, с идеально выгнутыми линиями, чёрно-фиолетовыми вставками на рукоятях, и теми самыми эмблемами, узнаваемыми на любом стадионе: звезда, пересечённая кометой. Starsweeper XX. Последняя, усовершенствованная модель знаменитой серии американских метёл.       — Ого, — Джинни снова заговорила, теперь уже осторожно. — Вам подписали смертный приговор — с такими-то в следующем году чемпионат школы проиграть нельзя будет.       Близнецы не ответили. Они уже смотрели на кое-кого. Напряжённо. Подозрительно. Не веря.       Рейна в это время сделала ещё один глоток кофе. Горького, почти чернильного. Не подняла взгляда. Не выдала себя ни бровью, ни щекой. Только прищурилась от обжигающей чашки. А потом — не вовремя, слишком быстро, слишком легко — улыбнулась. Краем губ. Мельком.       Джордж и Фред метнулись к ней взглядами, как стрелы, натянутые на невидимую тетиву. Она медленно поставила чашку и подняла глаза, как ни в чём не бывало. Молчала. Спокойная. Отстранённая. Взглянула на метлы и одобрительно поджала губы, покачав головой.       Фред чуть прищурился. Джордж напряг уголок рта, будто собирался что-то сказать — но передумал, ибо в этот момент зал снова зашумел. Кто-то хлопнул по столу, кто-то начал спрашивать разрешения потрогать метлы. Все заговорили разом, как будто тишина только что была общим наваждением.       Но взгляд близнецов не отрывался от познавшей дзен Вандербум.       — Ты, – первым подал голос Фред.       — Я? – переспросила Рейна, вскинув бровь.       — Это ты, – подхватил Джордж, нахмурившись.       — Я что? – Вандербум нахмурилась в ответ.       Такому дорогому подарку близнецы не были рады, так уж сложилось. Это знали все, кто хоть краем уха слышал о семье Уизли: семеро детей, одна зарплата, подержанные мантии и скатерти, одежда, передающаяся от старшего к младшему. Их попросту не научили принимать такие вещи. Не потому, что они были против подарков — но роскошь в их доме воспринималась как насмешка. Как вызов. Как что-то, чего касаться следовало с опаской.       Метлы лежали перед ними — чужие, неуместные, звенящие в воздухе, как капли золота на дне бедной кружки. Глянцевые, как трофеи, к которым не шла ни одна из их спортивных униформ.       — Это ты, — повторил Фред, почти не моргая.       — Нет, — ответила Рейна, не изменившись в лице. — Не я.       Джордж не отрывал от неё взгляда, и теперь уже по-настоящему хмурился. Не насмешливо, как обычно, не оценивающе. По-взрослому, глядя прямо в глаза. Словно хотел считывать из них каждую морщинку, каждую тень.       — Вандербум, — выговорил он с холодной точностью, и от того, как с нажимом прозвучала её фамилия, стало понятно: он злился. Достаточно, чтобы даже Фред озадачено на него покосился, или чтобы этот взгляд стал прямым, колющим.       Рейна чуть покачала головой, легко, лениво — и даже почти вяло, как кошка, отмахивающаяся хвостом от комара.       — Приятно, что вы думаете, будто у меня водятся такие деньги, — ответила ведьма, отпивая кофе. — Но мой вам подарок уже лежит под кроватями в спальне. В конвертах. А кто подарил эти штуки — не имею ни малейшего понятия.       Фред первым выпрямился, шумно втянув воздух, выныривая из пространственного шума. Потом уставился на метлу, как на мину.       И в этот момент, как всегда кстати, словно ведомый злым чутьём, мимо прошёл Драко Малфой. В компании двух серых теней — Крэбба и Гойла — он шёл, не замечая никого, и тут же, заприметив новенькие метлы, ухмыльнулся.       — Ну надо же. Уверен, ваш папаша продался кому-то из Министерства, чтобы оплатить вам один Starsweeper на двоих. Второй, очевидно, в аренду.       Слова были противными, как слизь на стене. Но то, как он их сказал — с напускным удивлением и сладкой ядовитостью — выдавало ненависть. Явную, липкую, почти детскую.       — Или… — продолжил он, лениво оглядываясь. — Это, может, от тайной поклонницы? С намёком прокатиться... не только на метл…       Он не успел договорить.       Кто-то — Рейна — легко приподняла указательный палец, и тяжёлая фарфоровая тарелка, наполненная кашей, вильнула в воздухе и плавно полетела, описав дугу. И, с изумительной точностью, перевернулась у Малфоя над головой.       Шлёп.       Маслянистая серая масса, капли, хлопья и густые клочья овсянки облепили белые волосы, ворот мантии и сползли по вискам.       Все замерли. Кто-то громко выдохнул, кто-то прыснул.       Малфой застыл. Он не кричал — только дико вращал глазами, ошеломлённый, униженный, почти трясущийся от злости.       Рейна повернулась через плечо, будто лениво осматривая зал. Мельком. Без интереса. И всё же её взгляд коснулся Драко. Вандербум посмотрела на него, как на мокрое пятно на паркете, — и язвительно, медленно, разомкнула губы в улыбке. Та была беззвучной, колкой, почти невидимой — но выразительнее любых слов.       Малфой что-то пробормотал, неуклюже отступая и взглянул на Рейну с явной угрозой — тебе это просто так с рук не сойдет. Крэбб и Гойл сдерживали смех. Пэнси, подошедшая позже, с омерзением отодвинулась в сторону. За столами — уже хохот. Заказчики метёл больше никого не волновали. В центре внимания теперь был Драко, истекающий кашей и обиженный до глубины души.       А Рейна просто допила кофе, выпрямилась в спине, хрустнув позвоночником.       — У меня ещё есть парочка дел, Минерва вызвала в учительскую, – оповестила ведьма близнецов, вставая из-за стола. — Увидимся чуть позже, именинники.       Гостиная Гриффиндора встречала их мягким, тёплым светом, отражённым в витражных окнах, где, как всегда, играл цвет: охра, красноватые блики, тени, похожие на отблески костра. Под потолком лениво покачивались позолоченные светильники, а на диванах, разбросанных вокруг центрального камина, кто-то читал, кто-то играл в шахматы. За окнами стоял ещё не знойный, но яркий день — Хогвартс медленно погружался в уютный закатный переход.       В спальне близнецов пахло сухими листьями с квиддичных полей, кожей перчаток, слабо — корицей от свежей посылки с домашним печеньем, и ещё — чем-то металлическим, новым, немного электрическим. Метлы — аккуратно уложенные на покрывала, идеально параллельно, будто это был не подарок, а проклятие, с которым ещё предстояло разобраться — лежали молча, анафема на ритуальном алтаре.       Фред провёл пальцем по древку, и то чуть дрогнуло под его ладонью. Джордж качнулся в шаге, словно собирался что-то сказать, но вместо слов только присел на край кровати. Некоторое время оба молчали, поджав губы.       — Слушай, — тихо сказал Фред, почесав затылок, — если это не она, не мама, не папа, не Билл, не Чарли, не, прости Всевышний, Перси, то кто?       Джордж обошёл кровать, задумчиво оглядывая метлу:       — Не знаю, но… — тут Уизли замер, что-то вспомнив. — О. Подарок Рейны.       Фред выпрямился.       — Что?       — Под кроватями.       Они одновременно опустились на колени, заглянув под кровати. Сквозь полуприкрытые ящики, упаковки от экспериментальных жевательных смесей и клубки забытых носков проглядывало нечто аккуратное и чуждое этому хаосу — два фиолетовых конверта, туго запечатанных тёмно-золотой восковой печатью с узором в виде звезды и волны.       Фред поддел один из них пальцем, вытащил на свет. Джордж сделал то же самое.       — Ну и?       Джордж молча сломал печать и вытянул содержимое наполовину. В ту же секунду его лицо застыло. Он, шипя, втянул воздух сквозь зубы:       — Твою мать…       — Что там? — хмыкнул Фред, вытаскивая свой. — Надеюсь, у тебя приглашение на свидание. Может, из вас двоих хоть у Вандербум мозги работают. А у меня, чувствую, требование слинять куда подальше в этот момент, к сча…       Он прервался, уставившись в пергамент.       — …твою мать, — повторил тот за братом, уже другим, более раздраженным тоном.       Близнецы Уизли замерли. В руках каждого лежал плотный, звёздным теснением украшенный сертификат — чёрно-синий, как небо перед грозой, с американской гербовой печатью, магическими регистрационными знаками и надписью, переливавшейся серебром: "Личный сертификат на Starsweeper XX. Владелец: Фред Уизли / Джордж Уизли. Именная лицензия. Использование разрешено на территории Британии, ЕС и Северной Америки. Настоящим подтверждается…” — и так далее.       Близнецы переглянулись. На секунду между ними зависла тишина, такая тяжёлая, прямо-таки грозовая.       — “Приятно, что вы думаете, будто у меня водятся такие деньги”, – язвительно передразнил Фред, фыркнув. — Вот же…       — Мерзавка, – внезапно довольно грубо дополнил за братом Джордж.       Близнецы Уизли переглянулись — выражения лиц синхронные, конечно же, абсолютно зеркальные. Потом одновременно откинули сертификаты на кровати, рядом с метлами, будто те обожгли им пальцы. Не тратя времени на обсуждения, они резко рванули к двери. Цель была одна — найти Вандербум. Немедленно. И потребовать, чтобы она забрала этот проклятый, неприлично дорогой подарок обратно.       В этот самый момент Вандербум неспешно спускалась по главной лестнице Хогвартса, словно всё ещё немного во власти послеобеденного кофе. На губах её блуждала тонкая тень удовлетворённой ухмылки. Две недели переговоров с МакГонагалл — и всё не зря. Её, наконец, освободят от обязанностей помощницы Грюма, она больше не будет ассистенткой, не будет так часто с ним пересекаться — это чревато для здоровья и тела. Не сейчас, не мгновенно, но с мая, когда начнет готовиться для сдачи Ж.А.Б.А. экстернатом — а до него всего-то ровно месяц. Переживёт. Она и не такие вещи переживала. Месяц терпеть ежедневные встречи с самозванцем, вспоминая его вкус — пф-ф-ф-ф-ф! Легче легкого!       Лестницы лениво скрипели, двигаясь в своём непредсказуемом ритме, гулко щёлкали крепления, открывались новые пролёты. Поверх голосов студентов раздавались щелчки сапог старост, чей-то смех с верхних ярусов, журчание портретов в рамах, ведущих свою нескончаемую светскую беседу.       Школа гудела: кто-то спешил на заклинания, кто-то, запыхавшись, пытался переписать домашнее задание, прямо на коленке. Рейна ступала спокойно, с прямой спиной, будто её не касались эти ритуалы и школьный хаос.       И тут над гулом ученических голосов прорезалось:       — ВАНДЕРБУМ!       Громко. В унисон. В два яростных голоса.       Рейна подняла взгляд вверх, прищурившись. В верхнем пролёте, будто воплощённое яркое прометеево пламя, стояли Фред и Джордж.       — СТОЙ, ГДЕ СТОИШЬ! — рявкнули близнецы, и грохот их шагов эхом понёсся вниз по лестничным маршам.       Мгновение стоя неподвижно, разглядывая их приближение, Рейна лениво склонила голову, осмотрелась по сторонам, прикинула траектории движущихся лестниц, запоздалых студентов, свободные пролёты — и улыбнулась.       В следующее мгновение Вандербум рванула вниз, лавируя между группами учеников, прыгая с одной лестницы на другую, точно зная, куда свернуть. Юбка заколыхалась за ней, плащ сдвинулся на плечах. Кто-то из младшекурсников возмущённо пискнул, едва не свалившись под локоть пробегающей девушки.       — ЭЙ! — возмутился какой-то староста.       — Простите! — в тон ему выкрикнула Рейна, даже не оборачиваясь, обойдя разворачивающийся пролёт с мастерством опытной беглянки.       — ВАНДЕРБУМ! — закричал вслед Фред, перескакивая две ступени за раз.       — СТОЙ, МЫ СЕРЬЁЗНО! — заорал Джордж, срываясь почти на смех от бессильной ярости.       Они неслись за ней, уворачиваясь от студентов и выбивая из рук перья, книги и чьи-то сумки. В какой-то момент Фред подскользнулся на краю лестницы, ухватился за перила, и кто-то, наверное, где-то взвыл от страха, подумав, что он вот-вот упадёт. Но он выровнялся и побежал дальше.       Лестницы, как нарочно, сменяли направление — то помогая Рейне, то мешая Уизли. Ведьма, словно чувствовала их движение раньше, чем оно начиналось, пересекала нужные пролёты вовремя, оставляя братьев позади с каждым поворотом.       Она исчезла за одним из лестничных пролётов, поскользнулась, врезалась плечом в гобелен, но тут же устремилась дальше, не сбавляя темпа. Пролетела мимо одного из привидений — тот воскликнул: «Осторожно, юная леди!» — но, как и полагается призраку, не успел ничего остановить.       За окнами шёл лёгкий весенний дождик, и через стекло падали тусклые блики, придавая всему происходящему почти сказочное безумие. В коридорах витал аромат чернил, тёплого хлеба из кухни и весеннего воздуха, просачивающегося сквозь щели древнего замка.       Рейна свернула в боковой коридор, обогнула гобелен с изображением дамы, играющей на арфе, и бросилась к лестнице, ведущей к главным дверям замка. Бежать приходилось зигзагами — школьники, снующие туда-сюда, свёртки из библиотеки, чьи-то случайно сброшенные учебники, шум, гам, крики и смех. Всё это смешивалось в единый хаос, по которому Вандербум лавировала с поразительным чутьём, будто заранее знала, кто куда ступит. Она почти не скользила, не спотыкалась, и даже когда её едва не задел внезапно вылетевший из класса бумажный самолётик с заклятием, только отмахнулась, не сбавляя скорости.       Близнецы не отставали. Их было двое, и это давало им неоспоримое преимущество — один двигался чуть в стороне, второй — по пятам. Они уже не кричали: дышать было тяжелее, чем возмущаться. Их шаги гремели по каменным плитам коридора, а крики других учеников — «Осторожнее!», «С ума сошли!» — лишь подстёгивали их.       Главные двери открылись с лёгким скрипом, словно чувствуя знакомое заклинание или просто повинуясь натиску воли. Рейна выскочила на улицу, прямо в весенний воздух, насыщенный запахами мокрой травы, земли и тёплого дождя. Над ней раскинулось небо — бледное, с лёгкой дымкой облаков, словно мир тоже замер в удивлении от всей этой погони. Мелкий дождик всё ещё моросил, но уже не в полную силу — будто лениво, нехотя, словно просто не мог решить, ливнем ли ему быть или нет.       Рейна резко обернулась — за спиной пусто. Она позволила себе короткий вдох облегчения и двинулась вдоль газона, огибая замок, но едва сделала несколько десятков шагов, как от другого входа, прямиком с крыльца, выскочили они — Фред и Джордж, оба взлохмаченные, взъерошенные, насквозь промокшие, но при этом чертовски целеустремлённые.       — Вандербум! — выдохнул Джордж, делая шаг к ней.       Рейна застыла, подняв обе руки перед собой в безобидном, почти комичном оборонительном жесте.       — А-ну тихо! — задыхаясь, проговорила та. — Двое на одну — нечестно.       Близнецы остановились, хватая ртом воздух. Щёки у них горели от бега, на лицах капли дождя смешались с потом. Они переглянулись, всё ещё не в силах говорить, но упрямо приблизились, не дожидаясь, пока виновница снова сбежит.       — Нечестно? — наконец выговорил Фред, ткнув в неё пальцем.       — Дарить такие вещи... — Джордж мотнул рукой, как будто мог вытряхнуть из неё обиду. — Вот это — нечестно, Рейна.       Девушка сделала шаг назад. Потом ещё один. Промокшие волосы прилипли к щекам, но она не обращала внимания — во взгляде светло-серых глаз светилась осторожная веселость.       — Поясните, пожалуйста, — спросила Вандербум с деланным изумлением. — Почему это вдруг?       — Потому что это слишком, — выпалил Фред. — Нам такие подарки не положены. Ни за какие заслуги.       Джордж выдохнул, немного осекшись. И добавил за братом уже тише:       — Это слишком дорого. И пусть это будет самой глупой первоапрельской шуткой в нашей жизни.       Не перебивая, Рейна слушала. Только смотрела на них внимательно, с тем выражением, которое редко кто мог от неё добиться — мягким, почти тёплым. В уголках губ заиграла улыбка. Маленькая, кривоватая, но такая живая, что на мгновение даже дождь показался теплее.       — Странно, — произнесла та спокойно. — А я вот думала, что вы сможете летать на чём-то лучше, чем на метлах десятилетней давности.       — Но… — попытался было Фред, но она чуть подняла руку.       — Потому что вы заслужили, — перебила она его. — И не потому, что вы мне что-то будете за это должны. Просто я хочу, чтобы они были у вас. Вот и всё.       Они замолчали.       Ветер немного усилился, подгоняя дождевые капли, и где-то вдалеке с лестницы послышался колокольный звон — старинные магические часы предупреждали о начале ужина. В замке кто-то вскрикнул, кто-то рассмеялся, и шум школьной жизни продолжал бурлить своим ходом, как будто эта сцена — просто маленькое волшебное исключение на фоне большой, живой картины Хогвартса.       Близнецы стояли перед Рейной, всё ещё с сомнением, попыткой выдавить из себя ещё одну причину отказаться, но уже без прежнего напора.       — Тогда мы просто обязаны подарить тебе что-то не менее стоящее, — решительно сказал Фред, выпрямившись.       — Что-то даже ещё лучше, — подхватил Джордж, глядя на неё со странной смесью решимости и искренней растерянности. — Вот увидишь, на твой день рождения…       — Только не начинайте, — Рейна закатила глаза и чуть заметно отмахнулась. — Не надо мне ничего.       — А когда он у тебя? — тут же прищурился Фред, явно не собираясь отступать.       Она чуть вздохнула, пожав плечами:       — Уже прошёл. Не волнуйтесь. Мы с вами отлично отпраздновали.       Молчание повисло на миг, как бы оседая в сыром воздухе вместе с дождём. Близнецы обменялись озадаченно-недоверчивыми взглядами, но не успели задать вопрос, как Вандербум, чуть повернувшись, пояснила:       — Третьего февраля.       — И ты нам не сказала?.. — в голосе Джорджа прорезалась почти обида, настолько искренняя, что даже ветер стих на секунду.       Фред выглядел точно так же — с нахмуренными бровями, будто кто-то скрыл от них нечто жизненно важное. Рейна слегка усмехнулась, не глядя прямо, и чуть склонила голову, позволяя нескольким каплям дождя упасть со своих потемневших прядей на воротник мантии.       — Я уже очень давно не считаю этот день особенным, — ответила спокойно. — А вот ваш день рождения особенный, как я заметила, для всей школы. Особенным в особенный день нужны особенные подарки.       Близнецы молчали, и в их взгляде было что-то совсем не насмешливое, не привычно-озорное. Словно они на секунду заглянули куда-то глубже — туда, где даже шутникам вроде них не всегда хватало слов.       Из-за старого дуба неподалёку вынырнула стайка третьекурсников, смеясь и расплескивая лужи. Призрак Толстого Монаха плыл вдоль стены, мурлыча что-то под нос.       Ведьма слабо повела плечами, будто стряхнула с себя чужую растерянность, и улыбнулась.       — Давайте вернёмся в замок, — предложила та. — Промокли до нитки. И, по-моему, пора ужинать. Пить на голодный желудок — плохо. Вы же договорились с Мелиссой, что в гостиной сегодня грандиозная попойка, да?

***

      Прошло несколько дней.       Веселье, устроенное в гостиной Гриффиндора, грянуло, как стихийное бедствие: с громом, хохотом, душераздирающим пением под гудящие чарующие аккорды и грохотом выброшенных табуреток. Оно держалось на удивление долго — сначала казалось, что праздник ограничится лишь одной ночью, но гриффиндорцы, как оказалось, были мастера в продлении удовольствий. На следующий день разговоры шепотом, грохот от ударов заклинаний против похмелья, настойки от головной боли и бледные лица стали новой нормой. А после — после всё снова вернулось на круги своя.       Апрель начал входить в свои права: с капризной прохладой по утрам, тёплым ветром к полудню и внезапными дождями ближе к вечеру. Под ногами снова зашуршала свежая весенняя трава, обочины дорожек покрылись первыми яркими цветами, а в озере около Хогвартса лениво плавали водные существа, гигантский кальмар едва высовываясь из-под воды, махал своими щупальцами.       Уроки, домашние задания, пергаменты, пропитанные запахом чернил и слабым напряжением практически конца учебного года — раз, два, три и всё. Проверка сочинений, визг заклинаний в классах, беготня по коридорам. Не-Грюм, которого Рейна снова безмолвно игнорировала, проверяя домашние задания в углу с чашкой какого-то мутного чая, вроде, уже не ядовитого. И сфера, проклятая сфера — поиски которой продолжались и продолжались, но не приносили никаких плодов. Словно она и не существовала вовсе, только ощущалась под кожей, давала знать — я всё еще здесь.       А потом, пятого апреля, небо будто сорвалось с цепи. Громадные, налитые тяжёлым свинцом тучи нависли над замком, медленно и неумолимо, заслоняя последние бледные полосы заката. Тучи в апреле — странность, да, но не для Шотландии. Здесь дождь мог выпасть среди ясного неба, а черные тучи так и провисеть над головой несколько дней, заставляя замереть в ожидании.       Была суббота. Выходной. И, к счастью, к ужину весна решила не выпускать молнии из своих карманов, лишь темнеющее небо и редкие капли дождя стучали по высоким окнам Большого зала, создавая впечатление уюта, обособленности, почти волшебной теплицы, в которой звенит посуда, перекликаются голоса и пахнет чем-то горячим, сытным и нужным.       Они сидели втроём — Фред, Джордж и Рейна — у гриффиндорского стола, в одной из дальних его частей, ближе к камину, куда тепло закатывалось поздними волнами. Вокруг уже постепенно утихал шум — студенты доедали, лениво беседовали, перебрасывались сплетнями, кто-то сбегал с половиной кекса и мандарином в руке в гостиную. Слизеринцы уже в большинстве своём поднялись, но оставшиеся о чем-то перешёптывались. Пуффендуйцы громко обсуждали чей-то любовный провал, не замечая, как рядом подслушивают три когтевранки. Делегации Дурмстранга и Шармбатона пустились, кто куда – болгары вернулись на корабль, а некоторые из французской школы, остались в замке. Эребус, например, подружился с Поттером, которому было всё же интересно, как на самом деле устроена иностранная школа. Рэгдолл рассказывал золотому трио байки и развлекал их, потому что Эленоры опять не было.       — Ты бы видела своё лицо, когда вошла в Зонко, — тянул Джордж, подвигая к себе тарелку с картофельной запеканкой и снова с улыбкой качая головой. Возможно, он догадывался, что там её не было слишком долго. — Словно впервые узнала, что у людей есть чувство юмора.       — Ну, я же про него не от людей узнала, а от вас, — спокойно отозвалась Рейна, ковыряя вилкой запечённую морковь.       — Мы то особенные, то нелюди, — Фред пожал плечами и сделал глоток тыквенного сока. — Классика.       И снова — та тишина между шутками, которая уже не казалась неловкой. Вандербум облокотилась на локоть, глядя в высокое, мраморное окно, за которым сгущалась тьма. Там, за стеклом, грозовые тучи сливались с лесами и равнинами, словно сама Земля затаила дыхание. Где-то вдалеке над лесом мелькнула слабая, невидимая молния — свет не достал до зала, только словно напомнил, что есть что-то за пределами замка. Там, где погода по-прежнему ведёт себя, как вздорная дама.       Но здесь — было тихо. Сухо. Уютно. И по-своему спокойно. Странно спокойно.       За их спинами, на слизеринском конце зала, шум усилился. То было не громкое веселье, а характерное, стрекочущее хихиканье — когда слова слипаются с подначками, а шутки подаются вполголоса, чтобы слышали те, кому не надо. Рейна едва уловила знакомую интонацию, произнесённое с британским придыханием “П”, и безошибочно определила голос Малфоя. Тот кого-то увлечённо высмеивал, вздыхал, цокал языком и заливался фальшиво-бархатистым смехом.       Рейна фыркнула, закатила глаза и вернулась к своему ужину.       — Слизеринцы, — пробормотал Джордж с привычной смесью брезгливости и скуки, — ничего нового. Не удивлюсь, если бедненький хорёк затаил на тебя обиду на тарелочку овсяночки на завтрак.       Но не успели все трое усмехнуться, как за их спинами что-то изменилось в тоне слизеринской возни — стало громче, наигранно удивлённее. И голос Малфоя, избыточно вежливый и ровный, внезапно обратился уже не к своим, и громко, так, чтобы все слышали:       — Если вам впервые бросили не обглоданную кость, то сидите и помалкивайте, Уизли.       Троица одновременно обернулась, как и ещё пара человек за их участком стола. Малфой сидел, развалившись на лавке, и, не торопясь, ковырял ложкой в чаше с супом. Его светлые волосы были безупречно причёсаны, а сам он источал ту самую уверенность человека, который сейчас скажет что-то такое, разорвавшее прежнее ощущение спокойствия и уюта.       — О, не-слизеринка, — сказал Драко и медленно перевёл взгляд на Рейну, чуть склонив голову, — а вот про тебя я тут недавно узнал кое-что интересное.       Спина Вандербум стала чуть прямее, а глаза сузились, но та даже не шелохнулась. Джордж сидел рядом, и ему хватило одного взгляда, чтобы понять — она почувствовала угрозу, но не ретировалась с поля боя. Напротив — что-то в её лице сделалось колючим и опасным, выжидающим.       — Мой отец, — продолжал Драко, делая ещё один неторопливый глоток, — рассказал мне тут кое-что. Хотя, может, это и не правда… Эй, Ван-дер-бум, а почему ты ушла из школы два года назад?       Веки едва заметно дрогнули, как будто Рейна всматривалась в тень, прищурившись. Драко говорил легко, лениво, без нажима — и от этого слова резали сильнее. Близнецы рядом с ней обменялись короткими взглядами, не пошевелившись, но напряжение между ними стало ощутимым, как электричество в воздухе перед бурей. Что-то в их выражениях говорило о внутренней готовности: не к перепалке — к действию. За спиной Джорджа и Фреда шум зала будто начал затихать, несколько студентов вблизи обернулись, а некоторые замерли, не донеся ложку до рта.       — Семейные обстоятельства, — коротко и сухо отозвалась Вандербум, не сводя глаз с Малфоя.       — Так это правда! — всплеснул руками Малфой, будто только что доказал нечто в споре. — Я же говорил вам, — повернулся он к своему столу, к слизеринской шайке, где забавлялись крабоподобные силуэты Крэбба и Гойла, вместе со старшекурсниками — мой старик врать не станет. Ох, как жаль, как жаль…       Кто-то из Гриффиндора — кажется, Ли Джордан — вскинулся с места, уже открывая рот, но кто-то рядом его осадил. Поднялись перешёптывания. Краем глаза Рейна видела, как в одном углу стола даже Гермиона подняла голову и нахмурилась, а Рон что-то шепнул Гарри, сдвигая брови, тем самым привлекая внимание и Эребуса. Но Драко это не останавливало. Он ловил взгляд за взглядом, купался в своей минуте власти, в затаившемся внимании зала.       — Хм… стоп, — произнёс он с притворным сомнением, повернувшись вновь к Рейне. — Не-слизеринка, так это правда?       Вандербум чуть склонила голову, медленно моргнула и спросила:       — Правда что?       Наступила пауза. Слишком долгая, слишком плотная. В эту секунду что-то в воздухе в самом деле изменилось. Даже огонь в камине, казалось, потрескивал тише. Малфой с видом эрудита, самого тут умного и классного, наклонился вперёд. Его голос был спокойным и почти светским:       — Это правда, что всю твою семью — мать, отца и трёх младших сестёр — загрыз оборотень прямо у тебя на глазах?       В зале повисла тишина, хрупкая и звенящая. Кто-то сдвинул стул, но даже скрип дерева был приглушён. Ведьма смотрела на слизеринца, и в этом взгляде было сначала недоумение — простое, человеческое — а потом что-то сломалось. Её зрачки сузились, а всё лицо стало вдруг слишком открытым. Будто на месте осторожной, скрытной, всегда собранной Вандербум осталась пустая оболочка — не защищённая ни чарами, ни остроумием. Разбитая фарфоровая кукольная маска, из трещин которой полилась липкая, черная, пожирающая жидкость.       Что-то завяло, сморщилось, осыпалось лепестками. Сердце, казалось, вывернули изнутри — так резко, что оно не успело закричать от боли. Только глухой взгляд, наполненный кромешной пустотой. Джорджу рядом не нужно было ничего слышать: он чувствовал это, будто ток прошёл по венам, видел, как ладони Рейны резко вжались в лавку, как побелели костяшки. Даже Фред, обычно первый, кто вступает в бой, медленно отставил стакан сока, приоткрыв от ошеломления рот. Эребус, выпучив глаза, медленно вставал.       Малфой всё ещё смотрел прямо на Вандербум, в глаза-стекляшки, цвета глаз мертвой рыбы.       — Ах, — продолжил он в звонкой тишине, — очень-очень жаль. А ты просто стояла и смотрела на это, правда, да?       Рон уронил вилку. В дальнем углу Анджелина тихо прошептала: «Мерлин...»       Гриффиндорцы взвились. За одним столом скрипнула лавка — Кэти Белл резко встала, лицо перекошено возмущением. Даже некоторые когтевранцы и пуффендуйцы теперь смотрели на Малфоя с отвращением. Шум в зале не возобновился — он захлебнулся, словно сам Хогвартс задержал дыхание. А Рейна — Рейна просто сидела. Глаза её были открыты, но не моргали. Как стекло в витраже: отражали свет, но ничего не пропускали внутрь. Она не отвернулась, не заплакала, не сбежала. Только сидела. И смотрела. Молча. И в этой тишине её молчание было страшнее любого крика.       Физический удар так и не последовал — первым на ноги сорвался Эребус. С хищной стремительностью он схватил Малфоя за ворот мантии и рывком дёрнул в сторону, опрокидывая на стол, сбивая кубки и миски. Металл с грохотом покатился по дубовой поверхности, кто-то вскрикнул, кто-то замер, но Эребусу было плевать — он сжал пальцы на ткани, будто готов был вырвать кусок кожи вместе с гордостью Малфоя.       Фред с Джорджем рванули за ним следом, не раздумывая, как будто их мышцы двигались без команды головы. Это было почти автоматическое братское движение — встать и встать вместе. Фред шагнул ближе, уже занося руку, но вовремя остановился. Поймал брата за плечо и резко дёрнул.       — Джордж.       Тот обернулся — и сразу понял. Без слов. Всё понял. Потому что в это же мгновение, краем глаза, он заметил: Рейна встала. Она не побежала. Не заплакала. Но уходила быстро, твёрдо, будто бежала от пламени, которое подбиралось к самому горлу. Обе руки она прижала к себе, тонкие пальцы впивались в предплечья, словно защищалась от ударов, которых не было, но которые всё равно попадали точно в грудь.       И Джордж пошёл, не обернулся, не стал ничего говорить — просто направился к выходу. Малфой, вскрикнув, снова грохнулся о лавку, когда Эребус с новой силой толкнул его, а Фред заступил за товарища, словно на ринге. Шум и движение, будто взрыв, расцвели за спиной Джорджа, но он не остановился. Потому что знал: сейчас всё это неважно.       Ворота в Большой зал хлопнули за её спиной. В ту же секунду разразилась гроза.       Небо, словно разделяя с ней ярость, рвануло вспышкой молнии, и чернила дождя пролились вниз, будто бы сама башня небес рухнула и осыпалась водопадом. Рейна шагнула во внутренний двор, но не замедлила шага. Ветер бил в лицо, цеплялся за волосы, разметал мантию. Где-то с глухим грохотом захлопнулась калитка теплиц — звук отдался в ребрах, как удар. Ведьма шла всё дальше, пока не скрылась за углом одной из стен, за поросшим травой закутком, куда редко кто заходил.       Только там — спрятавшись от взглядов, от слов, от всего — она остановилась. Прислонилась спиной к шершавому камню и медленно сползла вниз. Трава была мокрой, колючей, липкой, но та не чувствовала этого. Подтянула колени к груди, обвила их руками и уткнулась лбом. Так и осталась — маленьким, смятым существом, будто весь мир сжался и стал слишком тесным, слишком громким, слишком жестоким, к той, кто прежде могла только и славиться своей жестокостью.       Почему?       Она не знала, почему боль снова захлестнула с такой силой, будто прошло не сто лет, а пять секунд. Всё же уже прожито, уже переплакано, переболено. Она была сильной. Она же сильная. Она же пережила всё это. Вид крови, крика, зубов, рваного платья, ненайденные останки Ауреи — всё это она пронесла через время, как старую, но отутюженную вещь, сложенную в аккуратный чемодан воспоминаний.       Но, может, всё ещё не зажило?       Боль рвалась изнутри. Не кричала, не шипела, не требовала мести. Просто заполняла. Как вода — медленно, вязко, неумолимо. И в этой тишине, среди глухих раскатов приближающейся грозы, Рейна вдруг поняла: её сломали слова. Дурацкие, чужие, злые слова. Ребёнка.       Почему дети такие жестокие? Почему это так важно — чужое мнение? Почему, в конце концов, она позволила этому мальчишке сказать вслух то, о чём никто не смел говорить?       Почему так больно?       Дождь впитывался в её волосы, струился по шее. Она тряслась. Может, от ветра. А может, оттого, что слова Малфоя звучали снова и снова в голове, как эхо в пустом зале: «…ты просто стояла и смотрела…».       Почему же было так невыносимо?       Может, потому что это услышала вся школа. Десятки чужих глаз вцепились в неё, раздирая на части, и она даже не смогла сказать: нет, не так, всё не так, Я НЕ УСПЕЛА. Даже не смогла встать и бросить в него анафемой, не смогла швырнуть в него всё, что держала под кожей столько лет, даже привычно фыркнуть.       Может, потому что сердце оказалось слишком гордым. Эгоистичным. Потому что хотелось быть недосягаемой. Потому что никто не имел права. Никто не имел права знать, а если и знал, должен был молчать. Это было её — её боль, её вина, её крест. Не их. Не чужих.       Небо прогремело. Ветер усилился, поднял обрывки листвы, забросил их в волосы Рейне. Но ведьма не шевелилась. Не вытирала лицо, не всхлипывала — только дышала тяжело, часто, будто в груди застрял шип, не дающий разогнуться. Не будет она плакать, не будет плакать, не будет, не будет.       Послышались шаги. Медленные, неровные — кто-то пытался идти быстро, но оступался на мокрой плитке, проваливался в размякшую траву. Рейна не подняла головы, только чуть дрогнула, когда рядом послышалось хлюпанье, а потом лёгкий вздох облегчения.       — Нашёл, — выдохнул Джордж.       Он присел рядом на корточки, прищурившись от дождя. Волосы его уже намокли и прилипли к вискам. Водоемкая накидка, которую он набросил на плечи, почти не спасала от ливня. Джордж сжал губы, оглядел её — сгорбленную, вжавшуюся в стену, с лицом, утонувшим в коленях, с промокшими до нитки рукавами и чёрными прядями, прилипшими к щекам. Сердце сжалось.       Он подумал: как же сильно должно было болеть, после стольких лет, если она даже не попыталась скрыться. Если сидела здесь, под раскатами грома, словно ей всё равно, убьет ли её молнией или замерзнет ли она до смерти.       Приблизившись к ней чуть ближе, стараясь говорить мягко, шутливо, хотя голос слегка подрагивал от беспомощности, Джордж постарался приободрить:       — Дождику не следует мокнуть под дождиком.       Ответа не было.       Рейна не шелохнулась. Не дернулась. Не издала ни звука. Он мог бы сказать, что она и не дышит, если бы не видел, как едва заметно поднимаются и опадают плечи. Уизли повел ладонью вдоль ведьминого плеча — мягко, медленно, словно проверяя, не задубела ли Вандербум за те минуты, пока тот её искал.       — Пойдём, — тихо попросил Джордж. — Там, под навесом, есть скамья. Хоть чуть-чуть суше будет.       Но Рейна не шелохнулась.       — Здесь небезопасно, — продолжил он, не отступая. — Гроза. Ты же знаешь, что молнии любят бить куда попало и куда ещё не попало. Нам лучше уйти отсюда. Пожалуйста.       Молчит.       Ветер вдруг сорвался с новой силой, закрутил во дворе вихрь из обрывков листвы, земли и капель. Где-то вдалеке что-то грохнуло — звук такой, будто с башни сорвалась черепица. Воздух был электрический, звенящий. Джордж рефлекторно посмотрел вверх, но остался на месте. Она не реагировала. Значит, он тоже не уйдёт.       Уизли вздохнул — выдох длинный, тягучий, с ноткой капитуляции — и опустился рядом, не заботясь о том, что сядет в грязь. Прислонился к стене, плечом к её плечу, будто его тепло могло что-то исправить. На мгновение закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Посидел молча. Только гулкий раскат грома заполнял паузу, словно боги спорили где-то над башнями, или древнегреческие нимфы управляли погодой, разбавляя серые будни.       И тогда, спустя, казалось, вечность, Джордж услышал её голос.       — Это неправда, — прошептала Вандербум глухо, не отрывая головы от колен. — Что я ничего не делала.       Он не двигался, а только прислушался — к каждому слову, к интонации, к тому, как голос её спотыкался.       — Я приехала домой слишком поздно. Я не успела.       Молния высекла небо. На миг всё вокруг осветилось бело-серым всполохом — стены, клумбы, изгородь. И её лицо — бледное, вымокшее, как у утопленницы-русалки, — мелькнуло в том свете, и было не совсем понятно, это дождь так залил лицо или ведьма плакала.       Уизли чувствовал, как её плечи вздрагивают, но, всё же, не от слёз — от холода, от усталости, от всей той боли, что лежала внутри слоями. Где-то внутри Джорджа что-то рвалось, искало слова — но слов не было. Никакое «мне жаль» не могло исправить и заделать дыру внутри. Никакое «я с тобой» не могло вернуть тех, кого она потеряла.       Дождь всё бил и бил по черепице, по траве, по плечам. Гроза не унималась, будто отражала то, что творилось в ведьме — бурю, которую она держала под кожей. Призадумавшись, парень увидел в этом связь и логику — когда Рейне тоскливо, был дождь, когда Рейне весело, например в их День Рождения, светило солнце, когда тревожно, например, на поляне, когда на младшеклассников чуть не напали волки — вздымается ветер. Вот только сегодняшняя буря висела над ними с самого утра и всё было спокойно, в солнечный день всё же полил дождь, а грустно и одиноко Вандербум было осенью — отсюда и проливень.       — Я не хочу обратно в замок, — прошептала Вандербум. Голос её был хриплым, беззвучным почти, будто ветер выдул из неё и последние остатки сопротивления.       — И не пойдём, — мягко ответил Джордж, чуть склонившись вперёд, чтобы она услышала. — Просто посидим под навесом. Всё равно смысла прятаться от дождя — ноль, – он фыркнул, улыбнулся и посмотрел на своё плечо: рубашка прилипла к коже, как вторая, холодная и нелепая шкура.       Медленно, как будто что-то тяжелое, невидимое оттягивало ту вниз, Рейна подняла голову с колен. Вздохнула. Долго смотрела вперёд, в дождь, где за провалами капель мерцали вспышки грозы. Затем кивнула. Джордж поднялся первым, склонился к ней, протягивая руку — и та схватилась, отталкиваясь от вязкой земли. Её пальцы были ледяными и Уизли потянул их обладательницу за собой. Они пересекли траву, хлюпающую под ногами, обошли обломанный каменный бортик, и вошли в пустой, почти заброшенный из-за урагана внутренний двор. Под аркой навеса было темно и сухо. Сюда не добирался дождь, только ветер шевелил паутину в щелях между камнями.       Рейна взмахнула рукой. Теплый ветерок пронесся по ним, лёгкое дуновение — и в следующее мгновение одежда снова стала сухой, а волосы — лишь чуть влажными, как после утреннего тумана. Но холод остался, по крайней мере, в Рейне. Не в теле — в костях. В спине, в груди, в памяти.       Вандербум не обратила внимания на лавку, что стояла сбоку. Прошла мимо, снова сползла спиной по холодной, шершавой стене. Подтянула ноги к груди, обняла их, уткнувшись в колени лицом. Девичье тело почти исчезло в складках мантии, словно она пыталась снова стать маленькой, спрятаться внутрь себя, завернуться в клубочек.       Джордж сел рядом, не нарушая тишины. Дождь остался по ту сторону арки, но гул его заполнял двор, порывы ветра поднимали клочья мокрых листьев, где-то хлопала створка окна, гром гремел в далёком небе, словно там, на высоте, Зевс бушевал сильнее обычного.       Прошло какое-то время. Пара минут или вечность — кто его разберет. И вдруг Рейна заговорила, не поднимая головы:       — Я так устала.       Джордж ничего не ответил. Он знал — усталость в ней была не про вечер, не про холод, не про слизеринцев, хихикающих в коридоре, не про Малфоя. Она была глубже. Усталость от жизни, что тянется слишком долго. От вечных выборов, которые приходилось делать в одиночестве. От того, что она слишком многое помнит — и слишком мало может изменить. И, скорее всего, устала притворяться кем-то другим, особенно когда твою настоящую, хоть и прошлую жизнь, поддевают изнутри ногтем, вытаскивая наружу силой.       Поддавшись ближе, аккуратно, без лишнего жеста, Джордж вновь прислонился к ней и тут же Вандербум, повернув голову, приподняла и положила ту ему на плечо. Не глядя, не раздумывая, пока тот ощущал, как черные, длинные волосы касаются его шеи, как дыхание касается ключицы, как она, холодная, ищет в нём тепло — и находит. Тело ведьмы было напряжённым, но постепенно стало тяжелеть, расслабляться, слушать чужое дыхание и биение сердца, растворяться в теплоте и мягкости чужого тела.       — Давай я проведу тебя в гостиную, – тихо предложил Джордж и тут же добавил, уже зная реакцию наперед: — Тут есть другой ход, не сквозь переполненные коридоры. Лестницы узкие, пролеты тоже, но доберемся до пятого этажа, а там уже и проскользнуть можно.       Всё, чего хотела Рейна в этот момент, — не идти, не говорить, не думать. Просто чувствовать его рядом. Чувствовать живое, настоящее тепло, безмолвную поддержку. Не иллюзию, не обещание, не пыльную тень прошлого — а Джорджа. Его руку, его дыхание, его присутствие.       Но ведьма вздохнула, медленно и глубоко, как будто поднимала с груди ту неподъёмную тяжесть, которую носила годами. И всё же кивнула.       Уизли поднялся первым и, почти не отрывая взгляда, мягко подал ей обе руки, взяв под локти, словно опасался, что ведьма может рассыпаться от резкого движения. Поддерживая Рейну, тот повёл вперёд, под узкий свод внутреннего прохода.       Камень под ногами был чуть влажный от вечного холода, воздух пах прелой травой, затхлой тишиной и чем-то осенним, как будто вся эта часть замка застыла во времени. Шли медленно. Один пролет. Другой. Шаги глухо отдавались в пустых стенах, будто эхо не хотело нарушать их молчания. Джордж чувствовал, как её рука под его локтем — лёгкая, хрупкая, но крепко сжавшаяся — передаёт всё: и напряжение, и внутреннюю дрожь.       И вдруг — резкое, почти беззвучное движение. Рейна остановилась, выдернув руку.       Джордж обернулся быстро, испуганно — не оступилась ли, не стало ли хуже, но Вандербум стояла прямо перед ним, и молча просто шагнула вперёд, обняв.       Её руки, обычно собранные, сдержанные, теперь обвили его спину крепко, по-настоящему. Лицо прижалось к груди, дыхание сбилось, и Рейна только тихо, почти неслышно, прошептала в ткань его рубашки:       — Всего минуту. Дай так постоять одну минуту.       Джордж замер. Его руки легли той на спину, сначала осторожно, почти благоговейно, будто он не верил, что это происходит, что Вандербум способна сама и первой кого-либо обнять. Затем обнял крепче, прижимая к себе, уткнулся носом в её волосы, мокрые и пахнущие чем-то пряным, тёплым — чертополохом, свежим дождём, кожей головы. Пылью.       — Да хоть десять, — пробормотал младший близнец Уизли прямо в её макушку.       — Попрошу у тебя только минуту, — ответила Вандербум, не двигаясь.       И они замерли. Просто стояли, сжавшись в объятии, отрезанные от времени, от стен, от замка, от прошлого. И всё между ними становилось теплее. Нежность — не показная, не риторическая, а почти физическая — текла сквозь их прикосновения, сквозь дыхание, как едва уловимый ток. Она чувствовала, как у Джорджа быстро и тяжело бьётся сердце. Он — как её грудь мягко прижимается к его телу, как хрупкое тепло внутри неё ищет ответ.       Где-то вдали всё ещё грохотал гром, лениво перекатываясь по облакам. Но буря будто осталась снаружи. Здесь, в этом старом, пустом пролёте, они были в убежище. В затишье. В том коротком миге, где ни ей, ни ему не нужно было быть сильными.       Вот только ровно шестьдесят секунд ведьма не отсчитывала — считала удары его сердца.       Раз. Два. Три.       Он не шевелился, но пальцы его начали двигаться. Осторожно, почти невесомо. Подушечки скользнули вверх вдоль её позвоночника, по рядам швов, и когда добрались до места между лопатками, задержались. Поглаживание было ленивым, будто Джордж не хотел тревожить, но и отпустить не мог.       И Рейна, затаив дыхание, почувствовала, как это прикосновение — проникает глубже. Ни один мускул в её теле не вздрогнул, даже там, где под кожей пряталось клеймо. Там, где древний дар когда-то жёг, теперь было тепло. Клеймо не дрогнуло, тройная луна не возмутилась, не заледенела и не привела в чувства, отрезвляя.       Джордж провёл рукой чуть ниже, к её талии, затем вверх, к затылку. Остался там — пальцы утонули в её волосах, сжимая бережно, но уж точно припоминая ей плетение хвостиков. Рейна не знала, как долго они так стояли, но требующаяся той минута давно минула — сейчас был только он. Джордж. Отсутствие разумных мыслей о правильности происходящего. И его запах. Он пах кожей, древесной золой, порохом и ещё чем-то странно родным — чердаком или домом из подушек, в котором приходилось прятаться от монстров.       В какой-то момент Вандербум на долю секунды прижалась крепче, как будто хотела слиться с ним, исчезнуть в его груди, ретироваться внутрь, под кожу. Стать одним целым хоть с кем-то, раз не могла с самой собой.       Раз. Два. Три.       Биение его сердца стало ровнее. Или её собственное подстроилось. Рейна чувствовала, как тепло проникает в неё сквозь одежду, сквозь кожу, будто с каждой секундой она снова становилась живой. Не броней, не тенью, не хтонью, не ходячей маской — а собой. Странной, уставшей, молчаливой, но живой.       Он гладил её по спине и плечам, игрался с волосами на загривке, а она запоминала каждое движение. Каждое дрожание пальцев. Каждую неровность дыхания. Каждый нерв, что отзывался в ней. И Вандербум подумала: если бы можно было остаться здесь навсегда, в этих объятиях, в этой тишине, — я бы осталась.       И, может, именно в этот момент ведьма впервые помыслила не о том, как уйти, а о том, как остаться. Ей не хотелось, чтобы этот учебный год заканчивался.       Но в то же время… Ей было очень жаль. Ибо если он, если Уизли узнает, кто она такая на самом деле, не будет так обнимать, не будет бежать и выискивать, не будет. Его не будет.       И что всё происходящее — неправильное.       И в то же время было безумно жаль и по другой причине — Джордж знает, поэтому так и обнимает. И Уизли всё равно.       А вот Вандербум не всё равно — на Джорджа, на его судьбу, на его реакцию, на то, что их объятия могут значит для него нечто большее и, по воле случая, скорее всего, значат. И эта неизбежность настолько близка, насколько совершенная нежность может превратиться в совершенное зло. Это неправильно. Это так глупо. Всё получается, опять, не так, как хочется и к Рейне, секунда в секунду с мыслями, уже лезут холодные, скользкие щупальца, затаскивая в мир одиночества. Калечат, ранят, превращают пустоту в червоточину.       А Джордж… А Джордж не станет холодным и скользким тоже.       Её пальцы — холодные, напряжённые — легли на его грудь. Ладони лежали поверх ткани мантии, но кожа под ними — живая, пульсирующая, тёплая — отзывалась. Его сердце билось ровно, не сбивая такт, не теряя ритма, словно он не боялся ничего.       А она — сейчас боялась всего.       — Извини, дальше я дойду сама, — тихо проговорила Вандербум, отстраняясь.       Уизли взглянул на неё, глубоко, прямо, так, что внутри закололо — между рёбер, в горле, в кончиках пальцев. А потом Джордж сделал то, что она предугадала — и всё же не смогла остановить: наклонился ближе и вновь притянул её к себе, легко, как будто боялся спугнуть, но и отпустить, в который раз, не мог.       — Рейна, — выдохнул тот, — не надо. Пожалуйста, не уходи сейчас.       Ведьма замерла, смотрела вбок, в стену, в несуществующую трещину, лишь бы не на него.       — Я знаю, ты сейчас уйдёшь, закроешься, как всегда, — его голос был тихим, хрипловатым, но до чего осознанным. — И потом не подпустишь. Опять. Что мне с этим делать?       Джордж не давил. Не уговаривал. Говорил искренне. А она всё равно не могла больше выдержать. Уперлась ладонями в его грудь крепче — будто хотела оттолкнуть, но силы не хватало ни на что, кроме одного шёпота, повторяющегося набатом в голове:       Ну зачем ты это делаешь?       Зачем?       Лучше бы вместо тебя был самозванец, это не так больно.       Только не ты, только не ты.       Её губы дрогнули. На скулах заиграли тени. Казалось, кожа натянулась слишком тонко, будто любое слово произнесенное сейчас ведьмой вслух — и рот порвётся. Но Джордж не шевелился. Просто стоял и смотрел, пока Вандербум чувствовала новый аромат его кожи — запах дыма, сахара и весны. Ужасно живой запах.       И Рейна вдруг поняла: она не знает, что с этим делать. Потому что в его глазах было нечто страшное. Не нежность. Не жалость. Не влюблённость даже. А выбор. Его выбор.       Она — его выбор.       Для Джорджа Вандербум открывала невозможное. Новое. То, чего никто не касался прежде. И он был готов, готов стоять здесь и ждать, столько, сколько потребуется. День. Месяц. Год. Вечность. Готов жить рядом с её молчанием и страхами, с её закрытыми дверями и призраками прошлого. Даже если она никогда не решится открыть свою правду прямо, не соизволит лично рассказать ему, кто она такая. Даже если всю жизнь будет молчать. Всё равно.       И эта ненавязчивая, потаённая готовность сжимала Рейне грудную клетку. Болью, тоской, чем-то вроде благоговейного ужаса.       Неправильно. Это неправильно.       Как он смеет? Как он может быть таким?       Джордж — живой, молодой, дерзкий, тёплый, полный огня. Будущее у него не просто впереди — оно сверкает, грохочет, разлетается золотыми искрами. Он — как фейерверк, как салют из сотни тысяч разных заклинаний, он взрыв звезды.       Неправильно.       Рейна — тень самой себя. Отголосок. Столетняя ведьма, не женщина, не человек. Она — хтонь, существо, сосуд, пустота, обман, отголосок древнего. У Вандербум под кожей буквально Хаос — не метафорический. Живой. Настоящий. И часики её тикают уже уж слишком быстро. Если она утаит, то рано или поздно, не найдя решения, умрет в его глазах юной.       Это было слишком.       Вандербум сделала один шаг назад. Потом ещё один. Осторожно. Медленно. Как будто отрывалась от живого, родного, почти невыносимо тёплого. И всё это время не отводила взгляда — ей теперь и амортенцию, сваренную в первый семестр на уроке у Снейпа не нужно доставать из залежей чемодана, Рейна знала, что она заимеет запах.       Молчание между ними не рвалось — оно натягивалось, как нить. Рейна смотрела в карие глаза — и в уголках своих губ отозвалась улыбка. Тонкая. Почти невидимая. Сдержанная.       Повернувшись, ведьма подняла подбородок и пошла вверх, по ступеням узкого, не пользованного прохода. Её плащ чуть задел его пальцы — карий взгляд следовал за ней, и его обладатель, не сдвинувшись с места, ждал, что она обернется. А она не обернулась.       Вандербум уходила одна.       А Джордж стоял в полумраке лестничного пролёта, обнимаемый пустотой.       Рейна шла вверх по лестнице, как будто двигалась сквозь вязкое, густое молчание, заполняющее лёгкие. Проход был узким, старым, и им действительно редко кто пользовался. Рейна ценила такие места — ненужные, забытые, тихие. Но, выйдя в коридор, ведущий к портрету Полной дамы, она сразу ощутила — за её спиной движется что-то мягкое и настойчивое. Внимание. Любопытство. Глаза.       Гриффиндорцы, проходящие мимо, не говорили ничего. Просто молча поднимали головы, пока ведьма миновала лестницу. И в этой тишине, в этих взглядах сквозило то, чего она не могла вынести: волнение и сострадание. Но ведьма не замечала лиц. Только цвета. Тепло огня. Движение штор. И звук собственных шагов.       Пробормотав пароль, она вошла в гостиную — беззвучная, чужая в собственной факультетской башне. Прошла мимо кресел и камина, даже не взглянув на пылающее пламя, и скрылась за поворотом лестницы, ведущей к спальням.       Дверь в её комнату скрипнула — и тут же закрылась. Пусто. Ни Эленоры, ни Никки, и как кошачьей наглой морды, и как вольной розоволосой азиатки, ни чьих-либо следов — и славно. Ей нужно было это одиночество. Её клетка. Её убежище.       Сбросив мантию, та медленно опустилась на кровать. Сперва — сидя, потом — вытянулась, словно выброшенное волнами на простыню тело. Под головой подушка, над ней — полог, и потолок, плоский и тёмный. Вандербум смотрела в него долго, бесконечно, как будто вглядывалась в прореху реальности.       Внутри что-то полыхало. Кто-то.       Джордж.       Закрыла глаза. Открыла. Всё равно перед глазами, в пелене и темноте — он. Его взгляд. Джордж — это зеркало, в котором Рейне суждено видеть, что она обыкновенная смертная. Это жгло сильнее, чем правда. Потому что в этих словах заключалась неизбежность. Рядом с ним её "инаковость" рассыпалась, как иллюзия.       Прежде одиночество было безликим, и она никогда не думала, что хоть один человек, войдя в её жизнь, мог бы принести ей исцеление. Теперь у одиночества было имя: Джордж, Джордж, Джордж...       Джордж, Джордж, Джордж...       Джордж, Джордж, Джордж...       Джордж, Джордж, Джордж...       Джордж, Джордж, Джордж...       Джордж, Джордж, Джордж...       Спустя время, неизвестно какое, Вандербум перевела взгляд на настенные часы, чтобы глянуть, сколько времени она уже так валяется, пока в мыслях снова и снова возникает одно и то же имя — почти полночь, отбой как часа два. Вздохнув, Рейна вновь прикрывает глаза, вслушивается в тишину опустевшей спальни и…       Опустевшей спальни.       Хмурится тут же, открывая глаза и приподнимается на локтях, оглядывая помещение.       А где Эленора?       И тут, возможно из-за того, что разум последние пару дней пустовал, в голове ведьмы с неожиданной точностью щелкнуло: “Я прошу её только отвлечь… Завали домашней работой или…”.       Что может связать Вандербум и Лже-Грюма, чтобы породить нечто третье, для полной картины проклятой цифры?.. Но вот только щелкнуло не из-за того, что ведьма ранее попросила и самозванца, и Эребуса отвлечь соседку от того, чего знать той не следует. Путь, который та прочерчивала в мыслях к триединому, привёл Вандербум к другому: к плачу, истерике, вечно меланхоличным глазам и тому, как Мунбрук всегда закрывала рот, что не взвизгнуть или не закричать, а когда отчаянный вой всё же прорвался на волю, пусть и приглушенный, по их комнате прошли слабенькие вибрации.       Рейна вскочила с кровати так быстро, задерживая дыхание и выискивая в темноте наощупь плащ.       УГРОЗА. УГРОЗА. УГРОЗА. УГРОЗА. УГРОЗА. УГРОЗА. УГРОЗА.       УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ. УБЕЙ БАНШИ.       Эленора.       Это Эленора — банши.       Если предположение верно, и крик: “УГРОЗА”, предупреждал о ней, то значит к информации о Хранителях она подобралась слишком близко, и, О Мерлин! Вот, что задумал самозванец и вот что за третий кусок — Не-Грюм не отвлекал Мунбрук, а подсовывал нужное.       Пальцы дрожали. Быстро натягивая плащ, Вандербум скользнула к чемодану, открыла его одним взмахом, выудила из потайного кармана в подкладке тонкий кожаный мешочек, засовывая в магический карман на внутренней стороне плаща, захлопывает крышку и не теряет ни секунды.       Выскальзывает из спальни, тихо, но стремительно. В гостиной, где гаснут свечи, лишь пара учеников дремлет над учебниками, но Вандербум пролетает мимо, не удостаивая ни одного взгляда. Щелчок двери, зевок Полной дамы — и её нет.       Коридоры ночного Хогвартса стелятся перед ней, повинуясь ритму шагов. Витражи отбрасывают тусклые тени, лестницы не скрипят — только ей кажется, что сама тьма шепчет: дура, дура, дура. Каждый поворот — отголосок паники, каждый пролет вверх — толчок сердца. Она мчится, разрезая тишину и четвёртом этаже — та самая дверь, скрипучая, деревянная, чужая, как чужое и всё, что за ней. Не колеблясь ни на миг, Рейна толкает её с яростью, от которой воздух в коридоре звенит.       БАМ.       Дверь со стуком распахивается, ударяется о стену. Рейна влетает внутрь и тут же захлопывает её за собой. Щелчок. Тишина.       Внутри пахнет гарью и чем-то иным, резким — зельем оборотным, смертью, ложью. Он сидит за столом, на удивление, в истинном обличии. Лжец. Самозванец. Подлец. Глаза чёрные, как сама пустота, и в них недоумение, ленивое, насмешливое.       — Долго же ты меня избегала, а теперь так резко прибежала в ночи... — произносит он с безразличным весельем. Голос тихий, тягучий, предвкушающий.       — Что ты подсунул Эленоре? — бросает Вандербум с порога, голос натянут, как струна. Не гнев — страх, пересекающий боль.       — Извини, кому? — глаза Не-Грюма чуть прищуриваются, уголки рта ползут вверх.       Рейна делает шаг. Потом второй. Преодолевает пространство, и вот уже хватает его за край мантии, толкает, прижимает к стене с силой, придавливая локтем.       — Что. Ты. Подсунул. Эленоре. — каждое слово — четкий удар. — Какую информацию дал? Где она?       Лжец молчит. А потом — усмехается. Беззвучно. Губы расползаются в безумной, по-настоящему отвратительной улыбке.       Он разводит руками, легко, без сопротивления, кукольно. И отвечает:       — Ну что ты, гадина, не на того рычишь… Девочка сама ищет, сама находит, сама сходит с ума. Разве я виноват, что ты её недооценила?       — Где?       — Ты же просила её отвлечь, — самозванец подражает её голосу, фальшиво, карикатурно. — Ну, я… отвлёк. Показал кое-что, дал почитать. Простой клочок правды, если угодно, — его голос становится глубже, влажнее, почти пульсирующим. — Правда… порой гниёт изнутри.       Не отпуская, пальцы Вандербум сжимаются крепче, будто если прижмёт сильнее — вытрясет из него хоть крупицу истины. Лицо её каменное, но под ним — паника.       — Что ты дал ей почитать?       — То, что сам на досуге когда-то почитывал, – самозванец хмыкает, склоняя голову. — Ну и старые же у тебя подружки, не замечала? А их предки очень занятные книжки пишут. Доходит?       Рейна хмурится. Медленно, как тлеющий уголёк, гнев в ней вспыхивает, разгорается, алым загораются глаза, словно в самой сетчатке хлюпают остатки кровавой бойни. Мысль, что он смеет водить её за нос, дразнить полуправдами, уже не просто злила — обжигала. Рывком она прижимает его к стене сильнее, с такой яростью, будто стремится вбить в камень, пробить плоть, выжечь ответ из его тела, из его языка.       — Первый том той занятной книжки про твою Великую Богиню так долго валялся в Запретной секции, что я просто вынужден был найти ему применение, — насмешливо выдыхает самозванец, облизывая губы. — А вот когда эта невинная, золотая девчонка заговорила о втором, я и сам удивился. Может, твоя новая подружка его нашла? Или ищет?       Вандербум замирает. Оглушающая тишина в ней раздаётся звоном. И вдруг — шорох распахнувшейся памяти.       Чекколи. Николетта Чекколи.       Николетта. Её семья. Её чёртов род, тянущийся сквозь века, маленькой, виноградной лозой. Сначала прадед — один из вернейших, и, по слухам, один из лучших Жрецов Ковена, но державший перо крепче, чем жезл. Потом Николо — дед, автор. Записывал всё, как одержимый. Первый том — ещё как-то маскируемый под мифологический труд, почти скучный для того, кто не в теме. А вот второй… второй был запрещён не только ковеном — его не хранили, его прятали. Даже жрица им не владела полностью. Потому что он не объяснял — он раскрывал.       Имена. Места. Слабости. Структуру. Хранителей.       Слишком много знал род Чекколи. Слишком любил хранить при себе не то, что разрешено, а то, что может уничтожить или пролить свет для нуждающихся. И Николетта… она не могла быть исключением.       Вандербум помнит, как сто лет назад они с Персой — тогдашней жрицей, (и нынешней, чего греха таить, эта сука просто так не сдохнет), — стояли в зале Совета, голос сорван, стены и другие члены общины дрожат. Перса кричала, что Чекколи — предательница. Николетта смеялась, заливаясь звонким итальянским смехом прямо в лицо той, с кем разделяла до этого не только дружбу, но и всю жизнь. Вот только Жрица жаждала контроля и над местом, доступным только Хранителям, больше, чем любила Николетту. А семейное сумасшествие Чекколи было пусть и таким же сильным, но в некоторые моменты трезвость ума настигала — было понятно, что Ковену нельзя добраться ни до книги, ни до места.       И гениально, (нет), было спрятать всё это в одном месте.       Но Рейна знала, знала точно, куда Николетта спрятала второй том. И во что превратила свою колоду Таро, оставленную рядом, на небольшом пьедестале. В Запретной секции Хогвартса есть дверь, которую почти никто не видит. Стоит она в глубокой нише за полками с книгами о демонах. Обычный взгляд проходит мимо, а заклятие “отвода глаз” делает своё дело. Но если знать, чем пропитан у этой стены, если провести пальцем по резьбе под нужным углом, если знать…       Дверь отворится.       За ней — узкая лестница, старая, как сама школа. Ступени вьются вниз, потом снова вверх, как будто петляют внутри другой, старой Хогвартской архитектуры, которую замуровали и забыли. Внизу — зал. Коридор, очень длинный, каменный. По бокам — ничего. Пустота. Свет там словно сжимается, прячется. И в самом конце — обрыв, пропасть без дна. И посреди этой тьмы — тот самый пьедестал с колодой, которой касаться ни в коем случае нельзя.       Тут же до Вандербум доходит следующее, что, возможно, даже не пришло самозванцу в голову — Чекколи — это, долбанная, мать твою, Чекколи. Если она почувствует, если отыщет отличного претендента на роль того, чтобы открыть тайные знания кому-то новому, то непременно сделает это, не важно как.       Николетта умерла преданной своею любимой, обратившей Ковен в кучку культистов, Персой, но с целью восстановить то, что её любимая разрушила.       Рейна резко отшатывается от самозванца, будто обжигаясь. Отпускает его с таким отвращением и тот ударяется о стену, скребёт воздух пальцами, иронично выдыхает.       Но Вандербум уже нет рядом.       Она несётся по коридорам, не разбирая дороги. Мантия плещется за спиной, каблуки звонко ударяют по каменным плитам, дыхание рвётся в клочья. Ночной Хогвартс тёмный, дышит в затылок холодом. Где-то скрипит лестница, лязгает дверь, колышется тень — неважно. Пусть хоть Филч вылезет, хоть Призрак Безголового Ника, хоть Пивз, хоть сам Дамблдор — ей всё равно. В этот момент Рейна боится только одного: опоздать.       Когда ведьма врывается в библиотеку, Мадам Пинс поднимает голову с удивлением, но не успевает даже ахнуть — лёгкое, точное заклинание бьёт её в висок, и библиотекарша оседает на кресло. Призраки, зависшие в верхних ярусах, с шипением расплываются в стороны, в смущении или страхе.       Вандербум кидается вглубь, спускается в Запретную секцию, как к себе домой — между шкафами, сквозь безмолвные этажи и ряды, мимо книг, что хранят знания, скрытие от глаз любопытных и глупеньких учеников. Она находит ту нишу: тёмная, узкая, забитая древними фолиантами. Подтянутой рукой проводит по резьбе на каменной раме — точно, пальцы помнят форму, как каждую паутинку шрама на правой щеке. Стена едва слышно щёлкает, дверь отворяется.       Внутри — тьма, затаённая, вязкая. Узкая лестница будто вплетена в чрево школы, скрыта под слоями веков. Камень тут дышит иначе, старше, сырее. Ступени сперва ведут вниз, потом вверх, закручиваясь, будто пуповина архитектуры. Никаких факелов. Только её дыхание, её стук сердца, и тень прошлого, ползущая следом. О, Годриково Сердце, ведьма никогда не подумала бы, что спуститься сюда вновь.       В самом конце — зал. Длинный, пустой, как забытый чертог. Ни окон, ни потолка, одни лишь высокие и длинные, тонкие, шаткие книжные полки. Колонны вдоль стен меняют облик с каждым шагом: от средневекового готического узора к античному совершенству — мраморные, с орнаментами из листьев аканта, с трещинами, прорезанными временем. Свет, казалось, сюда не доходит. Всё тускнеет. Даже пыль исчезает, уступая место безмолвной чистоте.       И тогда — Вандербум замирает.       В самом конце зала, у самого края обрыва, стоит она.       Эленора Мунбрук.       Рейна чуть не врезается в книжную полку, задыхаясь от бега. Эленора стояла рядом с пьедесталом, крепко сжимая в одной руке карту Таро, (откуда она, блядь, её уже достала), в другой — чёрную книгу в кожаной обложке, точно уже найденный второй том. Меланхоличные глаза пронзали темноту зала, но теперь, заметив Рейну, они на мгновение отрываются и встречаются с её взглядом. Без слов между ними проскальзывает напряжение, смущение, стыд и раскрытие.       — Эленора… — сипло произносит Вандербум и быстро идёт вперёд, прямо к ней. — Отойди. Не трогай колоду, ты не понимаешь, тебе туда нельзя.       Эленора словно не слышит, а может, просто хочет сделать вид, что не слышит, ведь Мунбрук не просто подобралась близко, ответ прямо перед ней, в книге, а колода… Это же единственная в своем роде колода Чекколи. Она смотрит на карту в руке, поворачивает её — что-то читает, серебряные строчки ей что-то шепчут. Уголки её губ приоткрыты. Брови сведены. Время будто замедляется.       — Я расскажу тебе всё, всё, только не трогай, — голос Вандербум ломается, в нём тревога, почти мольба. — Мунбурк! Отойди от края нахуй!       Эленора бросила взгляд на колоду, лежащую на пьедестале, а затем вновь на карту в своей руке, читая невидимые слова, словно пытаясь вырвать истину из бумаги. Вдруг карта зашаталась, дрогнула в её ладони, словно ожила. И она, словно не давая Эленоре её отпустить, метнулась вперёд — прямо к колоде.       — Нет-нет-нет-нет! — выкрикнула Рейна, уже почти успевая схватить Эленору.       Но было поздно. Палец Эленоры коснулся края колоды, и Рейна, не раздумывая, вцепилась в край кардигана. Вспышка ослепительного света сорвала всё вокруг, поглотив их в мгновение.       Две девушки исчезли. Зал под Хогвартсом погрузился в тишину, нарушаемую лишь глухим эхом прошлого.       Колода оказалась порталом.