Тьма накрывает

      Себастьян устал.       Его колотит и подташнивает, когда он запирает за собой дверь северного убежища. Виски́ ломит, голова раскалывается, а тело потряхивает в ознобе. Ноет плечо, пронзённое охотничьим с зазубринами ножом, — шприц с сине-зелёным препаратом, инъекция которого сделана слишком давно, едва ли справляется, чуть притупляя боль. Дыхание с хрипом вырывается из груди. Осколок от выпивки «Marengo» вонзён в ладонь, отчего она подёргивается и кровоточит. Подрагивающие пальцы перепачканы селитрой, серой и углём. Снаружи слышны стоны и визги обратившихся — некогда людей, а ныне тварей с горящими глазами и пузырящейся белёсой кожей, что пытаются растерзать любого, кто встретится на пути. Разум воспалён и пылает.       Себастьян определённо чертовски заебался.       С трудом переставляя ноги, он подбирается к кофемашине — от дымящегося в белой кружке кофе, приятно обжигающего гортань, становится немного полегче. Совсем слегка, но уже лучше, чем ничего. Себастьян, перевернув кружку изображением к себе, рассматривает нанесённый символ. Заключает: схоже с древом Иггдрасиль (Майра увлекалась скандинавской мифологией, скупая всевозможные книги об этом), только вместо ветвей и корней — человеческий мозг. Больные ублюдки. Все они — включая Кидман, объявившуюся спустя три года после событий, произошедших в «Маяке». Кружка летит в стену. Он искал её чёртовых три года. И из-за неё сейчас здесь.       Нет. Конечно нет. Себастьян здесь вовсе не из-за Кидман.       Юнион, окружённый лесом и извечной серостью с моросящим дождём, — типичный американский городок с ограничением скорости в двадцать миль в час: дома с белыми заборчиками, почтовыми ящиками и пикапами «FLEISCHER» на заднем дворе; католическая церковь, супермаркет Кримсона и туристический центр; придорожный мотель, автомастерская и забегаловка «Пит-стоп». Компания «Митчел и сыновья» и «Перевозки Тредуэлла». Сейсмические толчки и трещины. Железнодорожная станция с сошедшими с рельсов вагонами и поломанные, распадающиеся части инфраструктуры, парящие в небе, — кажется, Себастьян видел там мэрию и театр. Монстры и сваленные везде расчленённые гниющие трупы, облепленные мухами. «Юнион — мы рады, что вы здесь».       В конечном счёте Юнион и впрямь был бы неплохим местом, чтобы обосноваться здесь навсегда, — не считая таящейся в нём опасности и смерти, поджидающей на каждом шагу. Будь Юнион настоящим. Себастьян снова отправился в STEM — позволил подключить себя к машине, сливающей миллионы сознаний воедино, Ядром которого стала Лили. Его девочка с проницательными яркими голубыми глазами и жёлтой заколкой на чёлке; любимая дочь, которую он оплакивал, что как-то расстроилась из-за порвавшейся тряпичной куклы, подаренной матерью. Господи, как же ей, должно быть, сейчас одиноко и страшно.       — Прости меня, Майра. За то, что не верил, — выдыхает он.       Майра считала, что Лили не погибла в пожаре. Себастьян говорил, ей нужно время, чтобы оправиться. Жена правильно сделала, что ушла от него. Она всегда была лучшим детективом, нежели он, и Себастьян не имел права в ней сомневаться.       Теперь Себастьян понимает, что Майра чувствовала. Пришлось вспомнить, когда забрёл на Сидер-авеню, 345. После «Маяка» никто не поверил в его рассказ: отправили к психиатру, заявившему — по его профессиональному убеждению, — что произошедшее всего лишь кошмарный сон и плод воображения из-за перенесённого стресса; поставившему параноидальное расстройство, исказившее видение реальности, и заставившему думать, что он всё выдумал.       Себастьян же знал, что́ там видел. При всём желании он не смог бы такого вообразить.       Иногда Себастьяну кажется, что из «Маяка» он и вовсе не выбирался.       Себастьян проверяет магазин полуавтоматического пистолета — всего два патрона. С обрезом дела обстоят немногим лучше. Порох, который он выискивал, копаясь в мусорных баках, и гвозди да ржавые металлические трубки, которые пытался собрать — прячась за автомобилем марки «GSN», модель «Grayson», номерной знак «UNI 352», — тоже закончились. Последний электроболт от арбалета «Страж», найденного близ бэтээра, он потратил, вскрывая щиток убежища. Ещё есть снайперская винтовка с погнутым стволом, которую он собирался починить на верстаке — найти бы только запчасти. Нестерпимо хотелось пить, но в автоматах «fuji dew», встречавшихся изредка, попадались лишь запалы блочного типа из электромонтажной коробки и мерзкий зелёный гель, иной раз находимый и на трупах, что можно отдать медсестре Татьяне Гутьеррес. Хер знает, как она здесь очутилась. Да и особо с ней не поболтаешь, на вопросы Татьяна отвечает не то чтобы охотно.       Сюда бы Джозефа, мрачно усмехается про себя Себастьян, с ним хоть попиздеть о жизни можно — во всяком случае, когда тот не пытается пытался суициднуться. Себастьяну не хочется верить, что Джозеф мёртв — пусть он и своими глазами видел, как Кидман его застрелила.       Курить хочется тоже. Кидман и мрази из «Мёбиуса» закинули его сюда без всего вообще.       Кид. Стажёрка полицейского управления Кримсон-сити, которую, несмотря на увещевания Оды, Себастьян взялся обучить всему, что знал сам. Кидман. Младший детектив с охуенной задницей (на которую, чего греха таить, Себастьян и сам заглядывался), любившая надевать на задания белые рубашки и каблуки. Джули Кидман. Втёршаяся в доверие и оказавшаяся агентом «Мёбиуса».       Что бы она теперь ни говорила, Себастьян сомневается, что её намерения чисты.       Себастьян осматривается: видит компьютер, позволяющий выйти в «Сеть» — нечто, дозволяющее оказаться в иной части города при помощи фазового сдвига (из объяснений повстречавшегося Лиама О’Нила — ибо чёрт его разберёт, как это на самом деле работает); разбросанные на полу бумаги, железные ящики и поваленные на поддоны стулья. Находит «Отчёт 00122: Вербовка». Коммуникатор молчит, сбоя и потрескивая, — Кидман и О’Нил не выходят на связь. Плевать на них. Прислонившись к стене, Себастьян сползает по ней и читает. Ему необходим отдых. Он пытается сосредоточиться, однако текст не усваивается; сузившиеся зрачки не двигаются. Юнион и похож, и нет на «Маяк» — но, в конце концов, там не было его дочери. Зато там был он. Себастьян не знает, что в данном случае хуже, непроизвольно вспоминая октябрь две тысячи четырнадцатого.       Всем машинам, всем машинам: 11-99, срочный вызов, код 3. Психиатрическая больница «Маяк».       Лучше бы Себастьян не вышел в тот день на службу, сказавшись больным, и привычно заливался спиртным, как делал после, как он тогда считал, смерти дочери и последующего исчезновения Майры.       По прибытии в «Маяк» их встречают полицейские со скорой медицинской помощью машины с включёнными мигалками, освещающие стены возвышающейся больницы красно-синим. Внутри — горы трупов и сплошная кровь. А после — непрекращающийся кошмар, созданный чьими-то воспоминаниями и управляемый лишь его волей: подвал с Садистом, потрошащим расчленённые тела; деревни, где его пытается убить любой, кого он встречает; снова усыпанные щебнем, заставленные каталками и койками коридоры больницы, с плавающим на полу мусором и прогнившими влажными стенами, покрытыми плесенью, а ещё врагами, которых Себастьян даже не видел, отбиваясь от них по наитию; кирпичные руины с вьющимся вороньём; средневековый рынок со статуей ангела; кладбище и церковь; катакомбы с газом и пещеры с летучими мышами. И везде они: обратившиеся в цепях и проволоке, пронзённые арматурами и с раздвоенными иной раз головами; исполосованной кожей, слезающей с костей; нападавшие с ножами, вилами, бензопилами и блюющими в него слизью. Ловушки, мины и капканы. А ещё он — всюду, куда бы Себастьяна ни выбросило, швыряя об стены.       Сраный Рубен Викториано. Рувик… Ядро предыдущей STEM.       Себастьян оказывается и в его поместье тоже — богатом и вычурном, под стать положению почитаемой семьи: огромная покрытая лаком лестница в холле и хрустальная люстра, свисающая с потолка; столовая, библиотека и множество иных комнат — Себастьян перестал запоминать увиденное, устало заваливаясь на кровать в одной из спален. Он не знает, сколько прошло времени, уяснив для себя хотя бы то, что происходящий с ним ужас нереален: он находится в мозгу ебанутого психопата, придумавшего STEM, и всех подключённых к машине, вносящих свою лепту. Легче от этого или нет — не особо понятно. По крайней мере, — если он выберется — Кримсон-сити окажется на месте: в голове не укладывались разрушенные стеклянные небоскрёбы и разверзнувшаяся земля. Ногу, раненную пилой, подёргивает в судороге, но у Себастьяна нет сил дотянуться до аптечки, да и не особенно хочется: в отличие от шприцов, от неё сознание плывёт не хуже выпивки. Ему необходимо сохранять бдительность, если хочет выжить. И всё же приходится прибегнуть к аптечке, когда боль становится совсем нестерпимой. Помещение перед глазами расплывается; Себастьяна клонит в сон.       — Ты находишься в спальне моих матери и отца, Себ. — Себастьяну бы вскинуться и наставить на Рувика, преследовавшего его по всему поместью, «Магнум», но барабан пуст, да и бесполезно: пробовал не единожды — Рувик, управлявший здесь всем, нематериален, когда ему надо. — Возлежишь на их постели. — Рувик стоит у двери, освещённый льющимся из окна лунным светом — таким же ненастоящим, как и всё остальное.       — Меня сюда выбросило. Снова. Я не выбирал, — огрызается Себастьян. Он видел, что случилось с Рувиком и его сестрой Лаурой в горящем амбаре, попав на усеянное жёлтыми подсолнухами поле — слишком яркое, в отличие от всего остального. — Исходя из того, что мне известно, ты не особенно их почитал.       — Нет. И не сожалею о том, что убил. — Рувик приближается неслышно, медленно. Себастьяну кажется, он не умеет передвигаться быстро. И раньше это спасало — когда бежал от него, предпочитая не сталкиваться. — И о твоей смерти не стану. — Иного Себастьян услышать не ожидал. — Сейчас я могу делать с тобой всё, что захочу. Ты — мой.       Себастьян выдыхает сквозь крепко сжатые зубы: лекарство всё ещё действует — очертания спальни плывут, как и Рувик, которого он пытается рассмотреть; видит лишь обожжённую плоть и усмешку, сокрытую в темноте. Себастьян знает, что сейчас он лишь очередной подопытный, над которым Рувик проводит эксперимент, когда ладонь с потрескавшейся, слезавшей хлопьями кожей проводит по лицу; сжимается на челюсти, заставляя посмотреть на себя, — глаза с бесцветными радужками, шрам, опоясывающий оплавленное лицо, и прозрачный пластик, защищающий виднеющийся за ним мозг. Себастьяну неведомо, как он выжил после таких травм. Рувик не заслуживал гореть заживо; не заслуживал видеть смерть старшей сестры — но Себастьяну не было его жаль.       — Как удобно, что ты нашёл мою лабораторию, Себ. — Голос Рувика шелестит, похожий на тлеющее дерево. — Стимуляция зоны согласия F-7 в неокортексе. — Рувик склоняется над Себастьяном; впивается взглядом.       Мозг Себастьяна словно взрывается: сначала боль — а после ничего. Рувик ждёт. Его пальцы по-прежнему сжимают челюсть Себастьяна.       — Подопытный номер 58, тест 82-А, — хмыкает Себастьян мрачно, когда способность говорить возвращается. Он с силой, насколько может, вцепляется в запястье Рувика и отводит от своего лица. Прикосновения Рувика, ощущение слезшей кожи на пальцах не то чтобы приятны. — Я знаю, чего ты добиваешься.       Ни хера Себастьян не знает.       — Прекрасно.       Голос Рувика — коррозия и ржавчина.       Себастьян приподнимается; хватает Рувика за обгоревший балахон, повалив на постель. Рувик пахнет обожжённой плотью — и ничем больше. В конце концов, может быть, Себастьян это заслужил. Рувик под ним не сопротивляется — Себастьян действительно не понимает, чего он добивается этим экспериментом, да и, честно, срать он на это хотел, когда член твердеет. Мужиков Себастьян ещё не трахал — и не особенно-то хотел (тем более — Рувика), однако принцип ему ясен: прижимает того к кровати, спиной к себе; тянется, чтобы расстегнуть штаны — свои, спустить — его. Обхватывает налившуюся кровью плоть и проводит рукой. Он входит в Рувика так, без подготовки и с трудом. Себастьяну неведомо, больно ли Рувику, когда делает первые толчки. Себастьяну — было. И Рувику он желает того же.       Себастьян зажмуривается, лишь бы не видеть его; задерживает дыхание, чтобы не чувствовать. Вколачивается в тело под ним с остервенением, желая причинить больше боли — себе ли, Рувику — уже не столь важно. Кого Себастьян презирает сильнее: себя или Рувика — тоже значения не имеет.       Действия, совершаемые Себастьяном, продиктованы не его желанием. Всем — и им в том числе — управляет Рувик.       Возможно, Рувика здесь вообще нет.       Тьма накрывает.       На оргазм это мало похоже: Рувик под ним не издаёт ни звука, а Себастьяна, скорее, корёжит, когда сперма изливается в Рувика; от бьющего в нос запаха горелой плоти хочется лишь как следует проблеваться. Себастьян ненавидит Рувика — за это место и за то, что с ним сделал.       Когда он открывает глаза — спальня пуста. Действие препарата тоже заканчивается. Сознание проясняется. Себастьян застёгивает штаны, поднимается и покидает спальню четы Викториано. Он не собирается размышлять о произошедшем — ни сейчас, ни впредь. Главная цель — выжить; выбраться из STEM.       Себастьяну думается, запах Рувика будет преследовать его всегда, где бы он ни оказался. Как и сам Рувик.       Себастьян вновь открывает глаза. Он всё ещё — в северном убежище Юниона. Рувика здесь нет. Зато есть дочь, которая ждёт его. Бумаги, содержание коих ему так и не удалось уяснить, летят на пол.       Себастьян стремительно поднимается и покидает убежище.