Погружаясь в воду

Впереди было море — до края горизонта, сколько хватало глаз. За спиной Одиссея занимался рассвет, розовыми перстами Эос расчерчивая небо и тонкой линией золотя вершины итакийских гор; море впереди было тёмно, бездонно и неотвратимо. Море цветом походило на неразбавленное вино. Одиссею, наверное, стоило бы как следует напиться напоследок, но за весь прошлый вечер он не прикоснулся ни к спиртному, ни к кушаньям на пиру, а утром, пока вся Итака спала, неслышно покинул дом, к которому так долго рвалось его сердце, и вышел на берег. Договор был простым и бескомпромиссным: или Итака, или Одиссей. Кто-то должен сгинуть в морской пучине. После стольких невзгод и потерь вымолить хотя бы такую милость уже было сущим чудом. Семь дней назад Посейдон настиг Одиссея на этом же береге, потребовал заплатить по счетам, и в отчаянии тот упал на колени пред богом, прося не о пощаде — всего лишь об отсрочке. Всего лишь о неделе, чтобы привести дела в порядок. И море пошло на уступку, но Одиссей не ощущал себя победителем — скорее уж приговорённым к смертной казни, собственной рукой подписавшим приговор. Волны, омывая берег, размеренно набегали и отступали — море дышало. Наблюдало в молчаливом ожидании. Предвкушало. Одиссей принялся раздеваться — медленно, оттягивая неизбежное. Аккуратно сложил плащ и оставил его на камне вдали от хищных волн — чтобы рыбаки, выйдя на промысел, поняли, куда пропал едва вернувшийся царь Итаки. Провёл по волосам — вплетённую в них ленту он вручил Телемаху, наказав хранить как величайшее сокровище, чтобы память о Полите никогда не угасала. Память о Полите несёт свет и надежду, она должна остаться на Итаке. А всё дурное должно с Итаки сгинуть. Обнажённый, он подошёл к самой кромке воды. Замер. Нервно сглотнул. — Знаешь… всё-таки я боюсь воды. Он знал, что его услышат. И что ему ответят. — Всё верно. Ты должен бояться воды. Очередная волна вздыбилась выше, зашуршала по песку и гальке, подступила к ногам Одиссея. Издевательски мягко объяла его ступни и, возвращаясь, ненавязчиво потянула за собой. — И ты должен зайти в воду. Одиссей прикрыл глаза, глубоко вдохнул. За его спиной была Итака. Ради неё он проделал долгий путь, терпел непрестанные беды и жертвовал последним. Ради неё он сражался с чудовищами. И ради неё он ступил в море. Шаги по мокрому песку давались тяжело, волны разбивались о ноги Одиссея, встречая без малейшего гостеприимства, но он и не думал отступать. Вместо этого ускорился и вскоре с шумным всплеском бросился грудью на пенистые гребни. Не оборачиваясь, поплыл, гребя всё дальше и дальше от земли. Не позволял предательскому страху хоть на мгновение завладеть слабым человеческим сердцем. Он больше не человек. Он монстр, в чьём сердце нет сомнений. Нет жалости. Нет жалости к таким чудовищам, как он. Не позволяя себе опомниться, Одиссей выплыл на большую глубину. Глянув вниз, стиснул зубы — морская бездна действительно страшила его, но гнев Посейдона был страшнее. Если быстро погрузиться под воду, если плыть вниз так долго, что отнимутся руки и ноги, если выдохнуть весь воздух из лёгких, то даже первобытный инстинкт самосохранения не спасёт его. У него не останется иного выхода. Он утонет — милосердная, лёгкая смерть, как говорят. Зажмурившись, он резко нырнул — воды сомкнулись у него над головой. Отстранённо подумал: «Посейдон должен быть в восторге». Смертный, так долго ускользавший от него, вот-вот встретит свою погибель, и всё же Одиссей уйдёт на своих условиях — та кроха свободы, что доступна человеку перед лицом всесильных божеств. Это единственное, что могло подарить ему облегчение в последние секунды. Однако богам не по вкусу даже такая малость. Боги не терпят своенравия ни в каком виде. Водный поток подхватил Одиссея, и он уже окончательно распрощался с жизнью, когда его вынесло на поверхность. Судорожно вдохнув, Одиссей открыл глаза и увидел над собой небо, подёрнутое нежно-розовой вуалью рассвета. — Нет… Взмахнул руками, поднимая тучи брызг, извернулся, попытался снова уйти на дно — быстрее, быстрее, пока есть силы и решимость — но море не позволило. Море выталкивало его наружу снова и снова, пока он, обессиленный, не обмяк на волнах, качавших его с насмешливой укоризной. — Почему… — отдышавшись, устало простонал он. — Почему ты не даёшь мне умереть? Ты ведь так жаждал моей смерти! Солёная вода держала его на плаву. Волна колыхнулась, накрывая грудь — вокруг него сомкнулись руки, удерживая на месте. Море прошептало: — Я хотел заполучить твою жизнь. И я её заполучил. Оторопь пробежала по телу Одиссея, когда холодные губы коснулись края его ушной раковины — оставили бы мокрый след, если бы он не был уже до корней волос пропитан влагой. — Что тебе нужно от меня? — Да так. Поболтать. Похвалить, — Одиссей не видел снисходительный оскал Посейдона, но легко мог его себе представить — острые, поблёскивающие акульей эмалью зубы, криво приподнятый уголок губ. — Ты был так восхитительно-жалок, валяясь у меня в ногах, что мне стало интересно, ради чего ты пошёл на такие унижения. И ты не разочаровал, — солёные губы вновь невесомо поцеловали, скользнули к виску. Очередная волна плеснула прямо в лицо, убирая отросшие пряди волос, которые пришли в полнейший беспорядок, и Одиссей сморщился, отфыркиваясь. — Ты расправился с ними так хладнокровно… А ведь они почти сразу сдались, стоило пасть Антиною. Они пытались откупиться, правда? Просили о снисхождении. О пощаде, — Посейдон сделал паузу, а затем выдохнул ему на ухо: — Но ты не пощадил никого. Одиссей невольно сжал кулаки. Его руки всё ещё помнили тяжесть лука. Помнили, с каким усилием оттягивалась тугая тетива, когда он вкладывал в неё стрелу. Помнили, как тетива дрожала, обрекая очередного жениха Пенелопы на смерть. Снова и снова. Снова и снова. Пока пол дворца не был усеян трупами. Пока в комнатах не повисла гробовая тишина, оглушительная после их предсмертных воплей. Когда циклоп убил Полита и нескольких других несчастных, Одиссей горевал несколько дней, с честью похоронив погибших. Когда Посейдон и лестригоны уничтожили почти весь его флот, он едва мог прийти в себя от шока и ужаса. Когда Цирцея превратила его людей в свиней, он почти поддался на уговоры Еврилоха бросить всех и спасаться самому. Когда шестерых с факелами схватила Сцилла, он лишь отошёл, чтобы ненароком не попасть в свалку, устроенную чудищем. Когда Зевс в наказание за попытку убийства скота Гелиоса поразил молниями его команду, он просто отвернулся. Когда последний жених захлебнулся собственной кровью, пронзённый стрелой в грудь, он даже не взглянул на мёртвые тела, приказав слугам прибраться. — Ты хорошо усвоил мой урок, Одиссей. — Они хотели убить Телемаха и опорочить Пенелопу, — отчеканил он, глядя в постепенно светлеющее небо. — Я мстил за них. Точно так же, как ты мстил за сына, — повернул голову и впервые столкнулся взглядом с Посейдоном — тот глядел прищуренно и, кажется, был крайне доволен. — Почему сейчас медлишь? — выгнул бровь с вызовом, надеясь навлечь на себя божественный гнев. — Куда делась твоя безжалостность? — За боль и слепоту Полифема расплатились те, кого я потопил девять лет назад, — одна из рук, обнимавших Одиссея, скользнула выше, прохладная ладонь легла на его щёку. Загадочная ухмылка не сходила с божественного лика. — И я уже сказал: от тебя я получил ровно то, чего хотел. Твою жизнь. Убить смертного, видишь ли, можно лишь единожды, с этим можно и повременить. — Я для тебя всего лишь игрушка, ведь так? — обречённо вздохнул Одиссей. Устало притёрся щекой к ласковой руке — должно быть, жалкое зрелище, но он научился принимать любые скромные дары судьбы, которые перепадали на его долю. — Все смертные — игрушки богов, — хмыкнул Посейдон. Похоже, ему пришлась по вкусу чужая покладистость. — Сам того не ведая, всё это время ты был игрушкой Афины. Между прочим, самой любимой. — Она отреклась от меня. — Чушь. Она все двадцать лет пеклась о твоём благополучии, даже после того, как вы рассорились. Именно она убедила богов Олимпа отпустить тебя с острова Калипсо. Никто из смертных не был ей так дорог, как ты, уж поверь. — Рад, что отнял у неё любимую игрушку? — О, я рад, — пророкотал он, обнажая в улыбке ряд треугольных зубов. — Хоть немного, но отыгрался после той неприятности с оливой. Пальцы Посейдона властно взяли его за подбородок, и Одиссей приоткрыл губы навстречу неторопливому поцелую. Рот наполнился солёной водой. Она щипала, жгла язык и тревожила что-то в глубине его сердца. У него закружилась голова; качаясь на волнах, он почти перестал чувствовать собственное тело, словно застыл между небом и землёй, но чужие руки, гладящие его, возвращали в реальность — странную, почти невероятную реальность, где тот, кто поклялся его изничтожить, целовал ненавистного Одиссея, словно давно утраченную любовь. — Что меня приятно удивило, так это то, что ты сдержал слово, лжец, — прерывая поцелуй, сказал Посейдон. — Я уж подумал, ты решишь и в этот раз выкинуть какой-нибудь трюк. У тебя было несколько дней в запасе, ты мог бы сбежать на материк и забраться в горы, где я бы тебя не достал, но ты этого не сделал. Ты сам пришёл ко мне, — он снова потянул Одиссея за подбородок, заставляя отклонить голову, и припал к его шее. — Ещё и попытался утопиться, глупец. С каких это пор ты так рвёшься умереть? Одиссей, встречая прикосновения его губ лёгкими вздохами, стиснул зубы; кадык на его шее нервно дёрнулся. — С тех пор, как решил избавить Итаку от нависшей над ней угрозы. От тебя. — Да что ты нашёл в этом крохотном клочке суши? — Посейдон закатил глаза. Прежде, чем Одиссей ответил, приложил палец к его губам. — Не надо заливать мне про жену и сына. Их ты тоже мог бы взять с собой, если бы захотел. Остальные… какое тебе до них дело? Людьми так просто жертвовать, если войти во вкус, не так ли? Он надавил сильнее, требовательнее, и как только Одиссей разомкнул губы, погрузил палец внутрь. — Один, — за первым тут же последовал второй, — два, дюжина, сотня… Перестаёшь даже вести счёт. Ты ведь уже перестал, правда? В ответ Одиссей лишь неопределённо промычал, пока пальцы размеренно двигались, скользя между его губ вглубь рта и обратно. Провёл языком между ними, получая в награду довольную ухмылку бога. — Что случилось с безжалостным монстром, которого волны выбросили на берег Итаки? Посейдон вынул пальцы, на этот раз действительно ожидая внятного ответа. — Монстр перестал жалеть себя, — глубоко дыша, сказал Одиссей. Если он и дальше будет заботиться лишь о себе, то рано или поздно станет по-настоящему опасен. Он уже не чувствовал ничего, отнимая чужие жизни — как скоро он точно так же ничего не почувствует, если ударит Пенелопу или ранит Телемаха? От гнева Посейдона можно скрыться, сбежав в страну, где люди не знают мореходства и вкуса соли, но от себя бежать уже некуда. И те, кто отправится вместе с ним, будут сильно рисковать, потому что тоже не смогут вовремя спастись. — К тому же, с тобой у меня теперь куда больше общего, чем с ними, — он слабо улыбнулся, протягивая руку к Посейдону и пропуская между пальцев его длинные седые пряди, которые на воздухе колыхались так, словно были погружены в воду. — Люди должны жить с людьми. Нам, монстрам, среди них не место. Улыбка незаметно перешла в оскал. Молниеносным движением Посейдон перехватил руку Одиссея за запястье, крепко сжимая. Тот вздрогнул, ожидая закономерного наказания, однако бог лишь хмыкнул — испуг смертного его повеселил. Запечатлел на открытой ладони ещё один поцелуй, языком прослеживая линии судьбы и жизни. Одиссей смотрел на него с немым изумлением, переходящим в неприкрытое любование — ласковое, приветливое море завораживает своей переменчивой красотой. В него так легко влюбиться, потеряв голову от солёного ветра и шальных пенных брызг, даже зная, сколько опасностей оно таит. Когда их взгляды вновь пересеклись, глаза Посейдона горели тёмным желанием. — Где твоё место, решать теперь лишь мне. Волны взметнулись, сорвались с места и помчали, словно белогривые кони. У Одиссея перехватило дух, он едва мог видеть, куда они направляются, но это было не так уж важно. Вскоре поток замедлился; волна, несущая его, поднялась и опустила его на прибрежный песок крохотного островка. Отступила — и тут же вслед за ней другая окатила Одиссея с головы до ног, ложась ему на грудь и хищно улыбаясь. Посейдон целовался жадно, наслаждаясь каждым сорвавшимся с чужих губ вздохом, настойчиво и плавно прослеживал изгибы чужого тела в такт с набегающими волнами. Ощутив, как его руки, огладив живот, спустились ниже, Одиссей ахнул и обнял его, ладонями проведя по мокрой спине между лопаток. Его колыхало, как утлую лодочку во власти моря, и он целовал море в ответ, не страшась его острых скал и бурных течений; после каждого нового глотка соли он лишь сильнее жаждал вкусить её снова, так легко было к ней пристраститься. — Какая пылкость! — хохотнул Посейдон, приподнимаясь и нависая над ним. — И это после целой недели на родине! Неужели ты так и не притронулся к женщине, ради которой проделал весь этот путь? — Не решился тревожить её, — горько усмехнулся Одиссей. — Да и она не искала уединения со мной. Смешно, правда? Я столько лет хранил себя для неё, а в итоге всё достанется тебе, бог. — Всё рано или поздно достаётся богам. Очередная волна, набежав, приподняла Одиссея, раскрывая его ноги, омывая и по-хозяйски лаская. Он не противился ей — как можно противиться стихии? Нет, с морем невозможно договориться, нельзя у него вымолить сверх того, что оно готово предложить — но можно подстроиться, войти в резонанс с ритмичными движениями волн, с благодарностью принимать его дары и мужественно сносить его капризы. Тихие стоны тонули в грохоте прибоя. Одиссей раз за разом захлёбывался поцелуями, но и не думал выныривать из омута наслаждения, погружаясь туда всё глубже с каждой новой волной, накрывавшей его снаружи, заполнявшей его изнутри. Море брало его полностью, и это сводило с ума — не от страха, а от чистейшего восторга. И море отдавалось ему в ответ, унося на острова блаженных. Когда вода схлынула, оставив лишь белую пену на смуглом теле поверженного, почти бездыханного Одиссея, он не мог пошевелиться от разлившейся по телу божественной неги. Ещё один шорох — волна легла подле него. Застыла, наблюдая в молчаливом ожидании. — Не зря тебя всё же зовут колебателем земли, — наконец сумев разлепить губы, выдохнул Одиссей, расслабленно улыбаясь. Море хмыкнуло в ответ. Спросило: — Ты всё ещё боишься воды? Одиссей повернул голову и заглянул морю в глаза цвета неразбавленного вина. — Нет. Больше нет. Заберите меня, воды. Большая волна набежала на берег, подхватывая его, и море поглотило Одиссея.