Честное полусладкое

— За нас! Рюмки сталкиваются с характерным звоном, смехом, но смеются, конечно, не рюмки — они только дребезжат, а после опрокидываются, чтобы алкоголь полился по глотке, достиг желудка, всосался в кровь опьянением. Кто-то досадует, что соджу вылилось на руку, другой над этим хохочет, третий в этой суматохе ищет салфетки, а Чонгук… А Чонгук подпирает подбородок ладонью и смотрит на все это с легкой смесью скуки и одновременно веселья, можно даже сказать снисходительности. Ему скучно, это да. Увы, такие пятничные посиделки после работы пропускать нельзя, иначе можно попасть в немилость их слишком коммуникабельного начальника. Нет, вы не подумайте, господин Ян — человек хороший, справедливый, но иногда чересчур… общительный. И козел. Тоже иногда. Еще он абсолютно невыносимый, когда выпьет, и именно об этом не стесняется сказать Юджин, их младшая сотрудница. — Господин Ян! — выдавливает сквозь смех. — Вы невыносимы! И это мягко сказано. — Привыкай, Юджин, он всегда таким после четвертой рюмки становится. Ага, а после восьмой падает лицом в стол, и кто-то обязательно берет на себя ответственность довезти это пьяное чудо домой. Чонгук хмыкает, опуская взгляд на часы. Полвосьмого. Уже час они тут торчат, скоро можно будет уходить. — Что такое, Чон? Женушка дома ждет? Скорее дракон на злате, фырчащий на любого, кто подойдет ближе и не Чонгук. — Не-е, — пьяно отмахивается Чимин. Настоящая заноза в заднице, низкорослый алкаш, коллега Чонгука и по совместительству его же друг. Это несчастное стечение обстоятельств, не подумайте, Чонгук никогда не стал бы дружить с алкашом, у него просто выбора не было. Это Чимин его в друзья выбрал, а не наоборот. — Его ждет Тэхёо-он. Ну вот и надо было ему ляпнуть. Чонгук натянуто улыбается, сцепляя руки в замок. Кладет их на стол, выпрямляет спину. Окутавшее его коллег любопытство настолько ощутимо, что его, кажется, можно потрогать руками. — Тэхён это?.. — Его возлюбленный, — икает, — парень, — исправляется, — муж, — добивает. Чимину дорога заказана в ад, но Чонгук об этом пока молчит и лишь прикусывает щеку, осторожно оглядев собравшихся. Нет, ну их мини-сообщество вроде толерантное, но никогда не знаешь, насколько и на кого эта толерантность распространяется. Мало ли, вдруг ему сейчас прикажут писать заявление на увольнение? О-о, тогда второе попавшее на стол заявление будет Чимина, Чонгук лично об этом позаботится. — Ого, — Юджин широко улыбается, — не знала, что ты женат. Или замужем, — хмурится, уставившись в одну точку. — А как правильно? — Бли-ин, а я так надеялась, что ты натура-ал, — грустно тянет госпожа Юн. О, госпожа Юн, поверьте, Чонгук вполне себе прочувствовал ваши надежды. — Он хотя бы хороший? — внезапно вставляет свои сто вон господин Кан. — Не обижает тебя? А вот это было неожиданно. Настолько неожиданно, что сам Чонгук давится своим бедненьким яблочным соком, а Чимин громко ржет, суматошно захлопав ладонью по спине друга. Душу, видимо, выбить пытается. — Хороший-хороший, — внаглую продолжает палить контору. — Не пьет, не курит, налево не ходит. Он на ежика похож. — Куксит недовольное лицо: — Всегда так делает, когда пытаешься его коснуться. А потому что не надо пытаться коснуться Тэхёна. Чонгук вздыхает. — Серьезно, чуть что — сразу иголки выпускает. Чонгук к нему подход года два искал, и вот нашел. Семь лет уже вместе. Хочется возразить, мол, да не так все было!.. Не искал он подход к Тэхёну, да и не ежик он, но потом Чонгук видит пьяную рожу Чимина, с любопытством слушающих его остальных коллег… И понимает, что это, впрочем, бесполезно. Да и не важно. — А еще Тэхён… Главное, что Чонгук и Тэхён сами все знают, а до остальных им дела нет. Ладно, может, Тэхёну немного есть. Он всегда такой был, и если бы прямо сейчас сидел тут, то, наверное, бы нахмурился, съежился весь и попросил сменить тему. — Он не особо разговорчивый и нечасто проявляет эмоции… Просто это Тэхён. Его тяжело назвать стеснительным, он скорее просто не любит, когда о нем говорят. Довольно тяжело принимает критику в свой адрес, а еще больше не любит агрессию. Ладно, возможно, в чем-то он действительно смахивает на самого обычного ежика, потому что покрывается иголками всякий раз, когда теряет чувство комфорта. Это у Чонгука сейчас пальцы зажили, он их еще в студенчестве все исколол, но добился теперь того, что ему и пузо почесать дают, и за ушком, и с рук его едят, и спят в обнимку, и даже целуют на прощание. Тэхён многое делает, но многое все еще за закрытыми дверьми, и Чонгук никогда не скажет ему слова против как минимум потому, что сам знал на что идет, а как максимум потому, что понимает, как тяжело бывает бороться с самим собой. Кто-то свою ориентацию осознает рано, почти без потрясений, кто-то осознает с трудом и потрясениями. Например, Тэхён, который ее не осознал, выросший в очень консервативной семье, встретил Чонгука, влюбился и поехал крышей, но история не об этом. История о том, что Чимин охуел рассказывать подробности личной жизни Чонгука на пятничном застолье с коллегами. Охуел потому, что никогда не знаешь, где в строю припрятался гомофоб, и потому, что Чимин как никто другой знает, как Тэхёну было тяжело. Ему все еще тяжело, но он борется, идет против себя и всех тех ценностей, что в него закладывали с рождения, и ежедневно выбирает Чонгука, а не общественное мнение. Нет, Чимин не просто охуел, он… — Вам правда надо с ним познакомиться, — пьяно заплетаясь языком, едва выговаривает тот. — Он такой хороший, что вы растаете только при взгляде на него. Но руками лучше не трогайте! — Стукает рюмкой о стол. — А то их вам либо Чонгук в узел скрутит, либо вы сами их себе по локоть от страха сожрете от взгляда Тэ. Что правда, то правда. Чонгук выдыхает. Ладно, казнь пока откладывается до трезвых времен. Утром Чимин об этом вряд ли, конечно, вспомнит, но с помощью своего любимого друга и вспомнит, и покается, и сто раз пожалеет! — А он правда не пьет? — удивленно спрашивает Юджин. — Прям совсем-совсем? Ага, прям совсем-совсем. — Да-а, мы уже даже бросили затею попытаться споить его. Это бесполезно. — Блин, как хорошо-то, — влезает в разговор госпожа Чхве, — вот бы и мой совсем не пил, — вздыхает еще прям так мечтательно, что Чонгука аж гордость берет. А Тэхён и правда совсем не пьет, прям вот вообще. — Да, и мой тоже! Ненавижу, когда он приходит домой пьяным и как начинает балаболить, аж уши в трубочку сворачиваются! — А мой пристает! А от него несет как от свиньи, я еле держусь, чтобы за порог не выставить! — А мой всегда напивается до тошноты и потом полночи в туалете проводит! — А мой танцы устраивает! — А мой… А у Чонгука вот не пьет. Не то чтобы ему очень хотелось узнать, каким был бы пьяный Тэхён, но иногда, особенно в такие вечера, вопрос невольно, но все же опять всплывает в голове. Как бы вел себя Тэхён? Было бы Чонгуку от него противно? Точно нет, он же сам Тэхёна выбрал, и что ему теперь, не любить его, когда он пьян? Нет, так не пойдет. Чонгук же человека всего любит, со всеми его сторонами, особенностями, тараканами, иголками, и от того, что Тэхён напьется и станет творить какую-то дичь, он не перестанет быть Тэхёном. Точнее останется Тэхёном, но только вот с такой забавной особенностью, которая открывается миру, когда он пьян. Чимин вон, когда пьяный, горланит песни, и, думаете, его от этого меньше любят? Вовсе нет. Телефон в кармане как раз вовремя вибрирует. Это, наверное, Тэхён. Время уже позднее. Коллеги провожают его заинтересованно сощуренными взглядами вплоть до двери уборной, но это ладно. Еще б они не интересовались после таких откровений-то. — Да? — Чонгук? — М-м? Чонгук опирается спиной о стену в туалете. Ведет кончиком пальца по сколотой плитке, слабо улыбаясь. Прислушивается к шорохам по ту сторону трубки. — Как дела? Странный вопрос. — Нормально, — на выдохе. — Ты уже дома? — М-м. — Тэхён снова чем-то шебуршит и звучит слегка приглушенно, когда отвечает, чуть откашлявшись: — Пока еще нет. А ты… После возня становится громче, Тэхён на фоне что-то сдавленно шипит, но Чонгук даже не успевает напрячься, как слышит в трубке знакомый, очень даже хорошо знакомый голос Сокджина. Вообще, его можно назвать хёном, свахой и одновременно самым худшим человеком на планете, но последнее Чонгук всегда оставляет в мыслях, потому что, да, Сокджин — все еще родной брат Тэхёна. И хён Чонгука. Это он так-то их с Тэхёном познакомил! Ладно, история все еще не об этом. — Чонгук, — Сокджин звучит расслабленно, даже насмешливо, пока Тэхён явно сопротивляется, судя по звукам какой-то возни, почти драки и сдавленным матам, — забери это, пожалуйста. Оно хочет домой. Чонгук недоуменно моргает. — Что? — Забери Тэхёна, говорю, — теперь откровенно ржет. — Он в дрова. В говно. В слюни. В драбадан. Что там еще говорят? Короче, напился. Что-о-о? Да нет. В смысле? Он же абсолютно трезво разговаривал… — Это прикол какой-то? Чонгук спрашивает немного нервно. Толкает дверь из туалета. Кажется, теперь уже точно пора уезжать. На него, видимо, пары алкоголя плохо влияют. — Ага, — Джин тоже как-то нервно смеется. — Оказывается еще года два назад Юми поспорила с ним, что, если все-таки какой-то долбоеб, ай, блять! — Хлопок по затылку Чонгук слышит и чувствует всем нутром, отчего сам неприятно морщится. — Короче, какой-то долбоеб... — Сокджин, видимо, параллельно отбивается от своей разъяренной сестры. Блять, ну и семейство. И как у таких правильных родителей могло вырасти три таких чудика? — …возьмет ее в жены, то Тэхён все-таки выпьет с ней. Так что сегодня отмечали помолвку. — Юми выходит замуж?.. Отстраненно спрашивает Чонгук, уже собирая со стола свои вещи. Услышавший новость Чимин давится соджу и уже через секунду начинает голосить, мол, что?.. Эту чокнутую кто-то взял в жены?.. Но Чонгук только отмахивается и прижимает телефон к уху плечом, когда снимает со спинки стула свое пальто. — А, да. Ты ж еще не знаешь. Да, бля, Тэ, угомонись, — голос становится чуть приглушеннее, — в общем, — и тут же возвращается к динамику, — она с чуваком каким-то в Тае познакомилась, и они пару дней провстречались, и вот он купил кольцо, блять! Тэхён! Чонгук морщится, но, увы, ухо отнять от телефона не может, так как занят тем, что натягивает пальто, оттого и приходится слушать грохот, скрежет чего-то явно упавшего на стол или где там они сидят. Потом еще звуки борьбы?.. или спасения. Такое ощущение, что в это мгновение кто-то очень громко бьется головой обо что-то твердое, и, возможно, это Джин. Только его пустая голова может звенеть так. — Твой ненаглядный вылил на меня вино, ты должен мне новый костюм, — спустя полминуты недовольно сообщает вернувшийся Джин. Чонгук кивает коллегам на прощание и жестами показывает, мол, о-очень срочно, о-очень прошу меня извинить. — Он все еще твой брат, — посмеивается. — А, да. Брат, точно. Как я мог забыть? — Вероятно, в это мгновение Джин досадно морщится. — В общем, — откашливается, — этот долбоеб купил кольцо и сделал предложение уже через два дня, а эта долбоебка согласилась. Я считаю, они нашли друг друга. Они уже вон кроватку детскую выбирают. Чонгук нашаривает в кармане ключ от машины. — Детскую кроватку?.. — Ну да, она ж беременна. Честное слово, Чонгук, блять, даже не удивляется. — Беременна? — Ага, — безразлично звучит в ответ, — на втором месяце. — Но они же… — А, это был какой-то вьетнамец из серии поматросил и бросил, — Сокджин гадостливо ржет. — Но это ничего. Долбоеб согласился принять ее с ребенком, но только рожать она будет в Таиланде. Чонгук усаживается на водительское кресло и шарится рукой в попытке найти ремень. — Ну, это логично. — Да им просто документы на усыновление готовить надо, а то его три сына не смогут получить гражданство Южной Кореи. Так что с семьей они приедут знакомиться уже после родов и свадьбы. Машину, наверное, пока лучше не заводить. А то мало ли какой еще его новостью ошарашат. — Три сына?.. — Ну да, от первых трех браков по ребенку. Сердобольный мужик всех себе оставил на воспитание. Сейчас горланит, что это любовь. То же самое горланит в трубку изрядко выпившая Юми. Она же… беременна. — Круто, да? — Сокджин, кажется, затягивается… э-э, кальяном? Что-то на фоне очень сильно булькает, а потом динамик снова противно шуршит в ухо. — Вот примерно так в таком порядке мы с Тэ сегодня об этом узнали. — Так, — Чонгук все-таки заводит машину и плавно трогается с места, — Юми забеременела от вьетнамца, он ее бросил, а потом она познакомилась с тайцем, у которого трое детей, через два дня он сделал ей предложение, и она согласилась. Я ничего не забыл?.. — М-м, — Джин задумчиво мычит в трубку. — А! Ты должен мне новый костюм. И твой муж напился. Точно. Как он мог забыть. — Вполне себе могу его понять, — устало бубнит Чонгук. — Адрес кинь.

***

Проблема в том, что родители Тэхёна — о-очень консервативные люди. Настолько консервативные, что сам Тэхён официально вычеркнут из их ячейки семьи уже как четыре года. В общем, ровно столько, сколько они с Чонгуком в браке. Возможно, до этого родители Тэ надеялись, что они расстанутся, и ориентация Тэхёна станет север, тот который холодный, суровый, как самый настоящий мужик, я не хочу, чтобы ты плакал. Настолько консервативные, что дети у них ходили по струночке каждый ровно до девятнадцати лет, а потом струночки, видимо, порвались, полетели катушки. И вот Юми беременная в свои двадцать с хвостиком, Тэхён в свои двадцать восемь — замужний гей, не появляющийся на семейных застольях уже четыре года, а Джин в свои тридцать настолько преисполнился в своем познании, что стал актером, потому что практика разыгрывания роли самого послушного сына на свете все-таки дала плоды. Забавный факт: Джин — единственный ребенок, которым в этой семье гордятся. Ну, точнее станет единственным, когда Юми преподнесет свои грандиозные новости родителям. Она в момент, когда Чонгук перешагивает порог какой-то черт его знает откуда взявшегося бара с говорящим названием «Свобода», пьяно и агрессивно доказывает что-то Тэхёну, который даже не пытается ее слушать. Сидит себе, в стол втыкает. Периодически тяжело вздыхает. Вскидывает взгляд, стоит Чонгуку неловко затормозить у их столика, и сам тормозит. Моргает, вот. — Ну и че ты молчишь? — Джин недовольно пихает его локтем в бок. — Пришел твой ненаглядный. Ты ж так его ждал. Что-то по Тэхёну не скажешь, что он его ждал… Чонгук с беспокойством оглядывает постное лицо, которое такое в целом почти двадцать четыре часа в сутки минус время на сон, когда оно скорее умиротворенное. Всматривается в какие-то даже слишком трезвые глаза, садится рядом. Тэхён чуть двигается в сторону, освобождая место. Потом отчаянно пытается подлезть Чонгуку под руку, что весьма затруднительно из-за того, что они одного роста. А еще они в полном людей баре. Воу. — Тэ? — Ладони гладят напряженные плечи, а Сокджин опять гадостливо ржет: веселый у него, наверное, вечер получился. Делает пару фотографий, клянется, что отправит их Тэхёну. — Я хочу домой, — тот шепчет куда-то в область ключиц абсолютно трезвым голосом. Единственное, что выдает его ни хрена не трезвое состояние, это вот эти вот попытки слиться с Чонгуком в одно целое, пока вокруг столько людей. Чонгук нервно улыбается. Это так… необычно, наверное? Тэхён действительно не из тех людей, кто будет проявлять свои чувства публично, а тут… Джин рядом тоже смотрит во все глаза, явно не ожидавший, что все будет настолько плачевно. — Домой так домой, — со вздохом соглашается Чонгук. — Вставай. И зря он это сказал. Тэхён-то встает. Отлипает от Чонгука с явным нежеланием, поправляет зачем-то свою футболку. И встает, да. Чонгук ловит его за плечи буквально в последнее мгновение. — Твою ж!.. У Тэхёна картинно подкашиваются ноги, и его шатает как несчастного аэромена. А еще он расплывается в самой счастливой улыбке из всех, разглядывая лицо перепугавшегося Чонгука. Серьезно, он даже на свадьбе так не улыбался! Вероятно, Тэхён даже пьянее, чем Чонгук изначально предположил. — Я же сказал, что он в дрова, — Джин насмешливо выгибает брови. Сказать-то сказал, но бля… — Я до последнего думал, что это какой-то прикол, — чистосердечно признается Чонгук, поудобнее перехватывая Тэхёна за талию. — Тэ, давай я тебя на спине понесу, хорошо? Тэхён прикрывает глаза, несколько раз кивая, цепляется дрожащими пальцами за плечи и блаженно выдыхает уже Чонгуку на ухо, когда тот подхватывает Тэхёна под коленями и поднимает. Тяжело, блять… — Эй, — Джин пинает под столом Юми, — вэйк ап, домой пора. Что-то по ней не скажешь, что она сейчас вот прям встанет и ка-ак пойдет. Скорее тогда уж пошатается так же, как и Тэхён. Этот вообще притих, уложил голову в выемку между основанием шеи и плеча, сосредоточенно дышит. — Тебя не тошнит? Теперь отрицательно мычит. Так же отрицательно мычит Юми, когда Джин, предварительно распихав скромные пожитки Тэхёна Чонгуку по карманам, пытается взвалить свою сестру себе на спину. — Алло, давай, конечностями шевели, мать года! Мать года пьяно хихикает, тянет к Джину свои руки, и тот морщится, перехватывая ее за локти. — На спину, дамочка. В общем, с горем пополам и ворчанием Сокджина, что тот не нанимался грузчиком и вообще, какого хрена, Чонгук, ты тащишь одного человека, а я двух, давай последнего поделим пополам, они выходят из бара. Прохладный ветер забирается под полы пальто, а Тэхён стучит зубами на ухо. Ну вот именно сегодня нужно было ударить морозам, да? — Холодно? — Нормально. Нормально ему, ага, как же. Чонгук выдыхает, прикрывая глаза. Делает шаг, второй, Джин рядом кряхтит как будто вот-вот развалится, и машина как назло припаркована далеко. Сложно было, что ли, сделать парковку у бара, что за беспредел? — Вас подвезти? — Нет уж, — Джин мотает головой, грузно переваливаясь с ноги на ногу рядом с Чонгуком, — вдруг твоего благоверного стошнит от таких долгих поездок? Такси вызову. И почему он отзывается о Тэхёне так, будто он не его родной брат? Да пофиг. — Тэхён-а-а. — М-м, — мычит тот на ухо Чонгуку, а докопавшаяся до него Юми счастливо смеется. — Ты не дослушал историю про Сомбуна. А Сомбун это?.. — На хрен мне не сдался твой Сомбун. — Но я же слушала про твоего Чонгука. А он мне тоже не сдался! Чонгук дергает уголками губ. И что там такого Тэхён про него рассказывал, интересно? Просто проблема в том, что у них отношения… ну. Странные, наверное? По меркам общества. Как минимум потому что нетрадиционные, но эту деталь мы опустим. А еще потому что… ну они такие. Тэхён сам по себе похож на туалетный ершик. Не внешне конечно, а поведением. С удовольствием скребет по говну людей, когда они выебываются, а в остальное время прячется за ненадобностью, нежного слова от него вряд ли дождешься и все еще за закрытыми дверьми, потому что гомофобы не дремлют. А к ним Тэхён относится резко негативно, как и к курению. Еще Тэхён резко негативно относится к алкоголю, и вот к чему теперь эта резкая негативность привела: — Ты обалдела? Он резко поднимает голову, негативно фыркая и выпрямляясь в спине, отчего Чонгук шипит, покачиваясь. Вот сейчас только упасть не хватало, ага. — Что-о, — Джин шикает на Юми, чтобы та помолчала, но та не особо прислушивается, — думаешь, один твой Чонгук такой замечательный? Тэхён вряд ли вообще думает о Чонгуке в таком ключе. Он не особо романтичный, до мозга костей реалист, и это причина, почему они действительно долго не могли сойтись. Чонгук, какие отношения в нашей-то стране? Любимый вопрос, что доводил почти до трясучки, но, благо, Чонгук из терпеливых, своего добился, а теперь пожинает плоды добивания, оттого и несет своего пьяного, к алкоголю относящегося резко негативно, пока резко негативный агрессивно спорит со своей младшей сестрой: — Да! Он один такой! Самый лучший! О, Чонгук жопой чует, что ничего хорошего из этого диалога не выйдет. — Нет, Сомбун лучше! — Нет, Чонгук! Джин хохочет, поудобнее перехватывая свою разбушевавшуюся сестру. У нее с Тэхёном вечный спор обо всем и одновременно ни о чем, поэтому Чонгук, если честно, не особо удивляется тому, что они и сейчас сцепились. Как-то раз эти двое даже умудрились погрызться из-за того, какая палочка твикс вкуснее. Вот кого надо было брать в рекламу сниматься. И как эти двое вообще в одном доме уживались? — Сомбун! — Чонгук! — Тэхён даже возмущается. — Он любит меня! Что правда, то правда. Чонгук этому улыбается, а Юми вот не очень. Точнее она вообще не улыбается. Кажется, сдерживает рвотный позыв, а потом пытается дотянуться до Тэхёна, а Джин на это жалобно стонет и убедительно просит их обоих угомониться. — Сомбун тоже меня любит! — Для убедительности взмахивает руками в попытке обрисовать любовь. — Постоянно делает мне комплименты! И еще… — В кармане ее куртки вибрирует телефон, отчего она прерывается на полуслове и судорожно лезет за ним, чтобы полминуты хмуро повтыкать в экран, а потом расплыться в довольной улыбке. — Во-о-от! — тычет телефоном в воздух. — «Сладких снов, моя королева»! Королева сейчас по пьяни потеряет свою корону. Это ей пасмурно сообщает ее старший брат, пока второй ее старший брат недовольно дышит Чонгуку в ухо. Вряд ли Тэхён сможет противопоставить что-то такому железобетонному аргументу как минимум потому, что их отношения все еще странные, и еще одной неназванной тому причиной является врожденная молчаливость самого Чонгука. Нет, типа, он рассудительный, спокойный в 99% случаев, не особо разбрасывается комплиментами и признаниями в любви, но их обоих все устраивает, не лезьте к ним. — А Чонгуку не надо делать мне комплименты, чтобы я чувствовал себя любимым! Боже, ну почему Тэхён такое солнышко? Чонгук крепко жмурится, покрепче перехватывая своего пьяного и недовольного, старается сдерживать улыбку, а потом Джин под боком ехидно посмеивается над сестрой, и сдержать ее уже не получается! — Сомбун не стесняется обнять меня на людях! Да Чонгук так-то тоже не стесняется, тут же все в Тэхёна упирается. И вообще! Нашли о чем спорить. Конечно для каждого его вторая половинка, несомненно, будет самой лучшей, прекрасной, великолепной и далее, далее, далее. — Чонгуку вообще все равно на общественное мнение! Вставляет свои сто вон Тэхён. Сейчас же разосрутся в пух и прах… — У Сомбуна и так жизнь тяжелая, а он еще и меня с моим ребенком принял! Ну мазохист парень, что с него взять? — У Чонгука тяжелее! Да в смысле?! Единственное тяжелое, что сейчас у Чонгука есть, это пьяный Тэхён на его спине, но это даже радует вообще-то. — В чем? У него нет детей! И слава богу! — У него есть я! А это вообще отлично! — А ты-то чем плох? Юми спрашивает уже гораздо более спокойно, что не может не радовать, потому что еще чуть-чуть — и она слезла бы с плеч Джина, чтобы повырывать Тэхёну все волосы. — А я… просто проблемный, ясно? Чонгук лучше! Чонгук хмурится. Джин вот бросает на него прищуренный взгляд, а потом интересуется: — Кого лучше? Тебя? — Да, — Тэхён говорит так, будто отрывает от сердца, очень тихо, но в разлившейся между ними крепким алкоголем тишине оно звенит как столкнувшиеся между собой рюмки. И лучше бы Джин не интересовался. Чонгук замирает возле своей машины, а Тэхён молча утыкается ему носом в плечо. И вот даже спускать его на землю не хочется. Ну что он такое говорит? Он хуже Чонгука? Как давно вообще такие мысли варятся у него в голове? Почему Чонгук об этом не знал? И ведь не скажешь ему сейчас, пьяному: все равно ничего не поймет. Джин, кажется, чувствует изменившееся настроение, оттого и молчит. Не лезет со своими шутками, спускает Юми на землю, шепотом просит опереться о машину, достает телефон. Такси заказывает. Чонгук со вздохом опускает своего пьяного на землю. Тэхён пошатывается, упираясь поясницей в машину, смотрит, и взгляд у него такой внимательный, вообще не пьяный, разве что разводы черной мути плещутся на дне зрачка, и Чонгук хмуро всматривается в них, когда обхватывает ладонями щеки, притягивая лицо ближе к себе. — Ну что ты такое говоришь? — грустно шепчет. — Я люблю тебя, — Тэхён довольно улыбается. Тянется руками, обхватывает поперек спины, жмется щекой к плечу, и это странно. Странно не в плохом смысле этого слова, а просто непривычно. Они все еще на улице, рядом все еще стоит Джин, который всеми силами пытается делать вид, что его нет, а Юми умилительно то ли скулит, то ли пищит, за что и получает от брата легкий подзатыльник. А Чонгук оставляет легкий поцелуй на прижавшейся к его плечу макушке и тяжело выдыхает. Насколько много мыслей прячется в этой макушке? — Я хочу пить. Будем надеяться, что немного. Точнее не много печальных. — В машине есть вода, — Чонгук отстраняется, придерживая Тэхёна за плечо, тянет его на себя, а последний улыбается этому жесту как умалишенный. И чего так радуется? Открывает дверь, помогает Тэхёну усесться. Даже пристегивает его, мимолетно улыбаясь на приглушенный смех. Довольный смех. Боже, главное, что он доволен. Джин окидывает Чонгука, когда тот захлопывает пассажирскую дверь, немного взволнованным взглядом. Экран его телефона чуть подсвечивает хмурое лицо, свет фонаря желто освещает складку поперек лба, а Юми шепчет, что у него будут морщины и пытается разгладить ее пальцами. Ну и семейка. — Я даже не знаю, что сказать. Чонгук пожимает плечами, засовывая руки в карманы пальто. — Я тоже. Юми отклоняется от Джина, чтобы окинуть Чонгука заговорщическим взглядом и таинственно прошептать: — Он весь вечер о тебе говорил, — смеется, — во-о-обще не затыкался. Такой счастливый! Джин притягивает ее к себе за шею с каменным лицом, кивает Чонгуку на машину за его спиной. — Он сейчас стекло облизывать начнет. Езжайте уже. Тэхён стекло вроде облизывать не планирует, но утыкается в него, чуть ли не расплющивая нос, а потом жмурится, когда Чонгук стучит по нему кончиком пальца, чуть вздергивая уголки губ. — Хорошей дороги. Говорит Джин. И хочется верить, что она действительно будет хорошая.

***

А она в целом хорошая, если не считать того, что у Тэхёна открывается второе дыхание, и он теперь болтает абсолютно обо всем, что придет ему в голову, лениво вырисовывая пальцем круги на своей коленке. — Я с тобой счастлив, — говорит. Чонгук почти подпрыгивает на водительском кресле от неожиданности и крепче сжимает в руках руль. — Я люблю тебя. — Ты самый лучший. — Я хочу, чтобы ты никогда не грустил. — Я бы убил всех, кто причиняет тебе боль. И себя бы тоже убил. Но тогда мне будет в два раза больнее. Чонгук хмурится в лобовое стекло, заворачивая в их двор. — Ты не причиняешь мне боль, — говорит он уже в лицо Тэхёну, когда, припарковавшись у подъезда, отчаянно пытается освободить того от ремня безопасности. Тэхён жмурится на эти слова, как жмурится всегда, когда Чонгук говорит ему что-то такое. Когда целует его, когда обнимает. Всегда жмурится, действительно как ежик. На эти слова ответа не дают, только мычат что-то нечленораздельное, вешаются на шею, шаркая ногами по асфальту, и Чонгук придерживает Тэхёна одной рукой, с кряхтением пытаясь закрыть машину другой. В подъезд тащить его будет сложнее. — Не хочу домой, — говорит Тэхён, упираясь ногами в землю. — А куда хочешь? — миролюбиво спрашивает Чонгук, замерев на месте. Серьезно, если сейчас Тэхён попросит его достать с неба луну или найти новую планету и назвать ее в честь его имени, Чонгук это сделает. Все, блять, сделает. Тэхён задумывается. Покачивается на месте, устало оперевшись плечами в грудь Чонгука, перебирает пальцами край своей куртки. — Где я смогу быть свободным? — то ли спрашивает, то ли утверждает. — Где тебе будет хорошо, — исправляется. — Хочу, чтобы ты был самым счастливым. Он и так. Чонгук качает головой, разворачивая Тэхёна лицом к себе за плечи. Снова вглядывается в его мутные зрачки, болезненно выдыхает. Он даже пьяным умудряется крошить сердце в стружку. В пыль. В прах. Этот прах потом намокнет от слез и грустной жижей поникнет на земле у ног Тэхёна, но все это Чонгук не говорит, а лишь склоняется, чтобы оставить легкий поцелуй на кончике носа. В уголке губ. На скуле. На лбу. Целует линию роста ресниц, а Тэхён привычно жмурится, крепко стискивая пальцами плечи Чонгука. — Вот же глупый, — шепотом в висок, — я и так самый счастливый. С тобой. Ему даже просить что-то еще для себя страшно, а вдруг у него Тэхёна в качестве платы заберут? Чонгук не переживет. Тэхёна, благо, забирать никто не собирается, вот тот и стоит, впитывает в себя ласку, млея как пригревшийся на солнце кот, улыбается, а это вообще редкость. Выдыхает даже как будто сокрушенно, грустно. — Тогда пошли домой. «Пошли» это, конечно, громко сказано, потому что идет скорее Чонгук и волочит за собой Тэхёна, который чему-то смеется, довольно смеется, даже сопротивляться пытается, а потом его подхватывают под коленки, и становится гораздо проще. — Так невест носят, — но Тэхён таким раскладом не очень доволен. Чонгук как раз пытается тыкнуть локтем в кнопку лифта, а потом это за него делает Тэхён, но, увы, живут они на пятом этаже, а теперь счастливо едут на второй, третий, четвертый и наконец на шестой. Ладно, похер, потом по лестнице один пролет спустится. — Неправда, — Чонгук улыбается, разглядывая Тэхёна. Тот со скуки, видимо, качает носком стопы в воздухе, — так носят тех, кого любят. Теперь Тэхён менее недовольный. Обнажает зубы в улыбке, но ее пытается спрятать за волосами, что тоже в целом привычно, но Чонгук на этом не зацикливается. Выходит на шестом этаже, осторожно спускается с Тэхёном на пятый. У двери приходится спустить его на ноги и помолиться, чтобы тот не… Тэхён сползает по стеночке на пол. Ладно, окей. Замок пиликает, оповещая об открытии, Тэхён подниматься не планирует, но планирует Чонгука заставить его подняться, когда вытягивает руки вверх. Чонгуку не сложно. Ему на самом деле ничего не сложно из того, что касается Тэхёна, оттого он и тянет своего пьяного на себя, поднимает, затаскивает в квартиру. Сгружает на пуфик. Дверь за спиной глухо хлопает. Это забавно с той точки зрения, что с кем бы Чонгук ни разговаривал, люди всегда делились на два типа: те, кто ржет с пьяных, и те, кто бесится с пьяных. Чонгуку, если честно, вообще не смешно. Только грустно, немного счастливо, тепло, в груди настоящий коктейль из эмоций, и вряд ли он когда-нибудь кому-то об этом расскажет. Возможно, всегда существовал третий тип: тот, что молчал, потому что о таком не рассказывают. Тот, о ком не рассказывают, молча пялится на Чонгука сверху вниз, пока последний так же молча стаскивает с него кроссовки. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — но говорит так печально, будто на самом деле не хочет ни хрена, — са-амым счастливым. Прислоняется щекой к стене, буквально выдыхая последние слова. Кажется, пытается обнять обои, но получается у него не очень, а потом Чонгук принимается стаскивать с него куртку, и от стены приходится отлипнуть. — Ты такой хороший, — продолжает свою исповедь Тэхён, — такой… Запинается. Вырывается из рук Чонгука, видимо, не желая расставаться с курткой, плющит его щеки ладонями, когда притягивает ближе к своему лицу. — Я так тебя люблю, — шепчет, — ты даже не представляешь, — прикрывает глаза, — так сильно… На последних словах его голос срывается, и сердце в груди болезненно сжимается, но Чонгук старается не обращать на это внимания. — Ты столько всего для меня делаешь, и я тоже так хочу. Хочу защищать тебя, быть идеальным для тебя, хочу избавить тебя от страданий, от грусти, от всего, что делает тебя менее счастливым. Проблема в том, что Тэхёну даже стараться не надо, чтобы Чонгук почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Жаль только Тэхён об этом не знает. Откуда бы ему знать, если Чонгук никогда об этом не говорит? — Дай мне свой телефон. Внезапная смена темы. Чонгук отстраняется, недоуменно взглянув в глаза Тэхёна, а те полны такой пьяной решительности, после которой люди просыпаются в других странах и городах. Этот вроде никуда бежать не собрался, да и весьма безобиден в своем алкогольном угаре. Телефон в руках Тэхёна загорается привычной заставкой с их столетней фотографии еще со свадьбы, и на это Тэхён сухо шмыгает носом, улыбаясь. Вводит пароль, заходит в телефонную книгу. Чонгук даже сказать ничего не успевает, как Тэхён уже выбирает какой-то контакт и прижимает телефон к уху. — Тэ… — Алло? — И как ему удается сохранять абсолютную трезвость в голосе? Чонгук тоже хочет так уметь. — Госпожа Чон? Здравствуйте, это Тэхён. Твою ж. — Тэхён! Тэхён отклоняется от потянувшегося к нему Чонгука, хмуро выставив перед собой ладонь, мол, не вмешивайся. Я разберусь. Разберется он, ага. — Да, миссис Чон, я знаю, что уже поздно, но тут дело, не терпящее отлагательств. — Набирает в грудь побольше воздуха: — Я хотел сказать вам, что вы самые худшие родители, которых только можно пожелать своему ребенку, потому что Чонгук невероятно хороший, вы даже, блять, не представляете, насколько он хороший, как сильно он любит вас и как страдает от того, что вы не хотите принимать его ориентацию. Вы даже не попытались задуматься, прислушаться, а просто вычеркнули его из семьи, разве это нормально?! Не смейте больше звонить ему и кидать номера психотерапевтов, Чонгук нормальный! И если я узнаю, что он снова грустит из-за того, что его придурошные родители решили попытаться промыть ему мозг, я приеду в ваш чертов дом и… и… И звонок, судя по всему, сбрасывают. Чонгук оседает на пятки, молча раскрыв рот. Да, Чонгук, кажется, забыл упомянуть, что у него родители тоже не шибко толерантные люди. А Тэхёна не особо смущает такой исход, оттого он и заходит снова в телефонную книгу. Снова звонит кому-то. Чонгук истерично смеется. — Ало? Господин Ян? Да? Нет, это не Чонгук. Охуеть!.. — Это его муж. Да, Тэхён. Рад, что вы знаете обо мне, — даже как-то злобно улыбается, и Чонгук примерно представляет, что ждет господина Яна. — Я хотел вам сказать, чтобы вы, блять, отъебались от моего мужа и перестали грузить его задачами, за которые он не в ответе. У вас, блять, полный штат сотрудников, которые вполне себе могут выполнять свою работу, они же не просто так зарплату получают, да? Я вот думаю, что да! И хватит уже, блять, принуждать ходить его на пятничные попойки, ему не нравится с вами! Он ходит туда только, чтобы вы потом на него меньше рычали. Я клянусь, если еще хоть раз Чонгук скажет мне, что вы снова загрузили его сверхурочной работой, я приду в вашу крошечную контору с проверкой соблюдения договорных условий всех сотрудников! Я, блять, в трудовой инспекции работаю! Вы меня услышали? Услышали?! — хмурится так грозно, что даже у Чонгука дрожь по коже идет. — Отлично, — широко улыбается. — Доброй ночи, господин Ян. Вероятно, в понедельник Чонгука уволят. Чонгук обнимает свои колени, водрузив на них подбородок, и с легкой улыбкой смотрит, как его разъяренная фурия ищет очередной контакт. И кто теперь станет его жертвой? — Алло? Нет, это не Чонгук, мам, это Тэхён. Да мне похуй, что уже поздно, ясно? Я звоню тебе сказать, что мне абсолютно насрать на вас и ваше с отцом мнение обо мне и моей ориентации. Я счастлив, поэтому прекратите слать Чонгуку сообщения с угрозами, что вы его в психушке запрете. Это вас надо в психушке запирать, блять. Если вы думали, что раз он мне не рассказывает, то я об этом не узнаю, то вы ошибаетесь. Хватить лезть в мою жизнь, хватит доставать Чонгука, я, блять, отказался носить вашу фамилию еще четыре года назад, считайте, что у вас два ребенка, а не три! И сбрасывает сам. И правильно делает, а то госпожа Ким точно нашла бы, что ответить. — Я ее блокирую, — Тэхён поднимает взгляд на Чонгука, — и отца своего тоже. — Хорошо, — с улыбкой. Ну, вроде всем позвонил. Чонгук даже тянется за своим телефоном, но его вновь останавливают ладонью. А мобильный отводят подальше. Так… и кому теперь он звонить собрался? — Алло? Юн Канмин? Нет, это не Чонгук, а его муж. Чего, блять? Если честно, Чонгук даже не знает, откуда у него телефон Канмина. Типа… это буквально его одноклассник, с которым они не общались лет десять уже. Не самый приятный одноклассник, который очень любил доебываться до Чонгука в начальной школе, и типа… Он же всего раз об этом упомянул! И вообще не жаловался даже, а скорее поржал, что был один гандон, который считал, что имеет право издеваться над теми, кто слабее. Это поэтому Чонгук сейчас раскачался до состояния машины-убийцы, а тогда пулялся учебниками и пинался ногами. — Ага, а теперь слушай меня, Канмин. Если ты считаешь, что это нормально: обижать более слабых, то ты просто настоящий урод, и я надеюсь, — на этих словах Тэхён злорадно смеется, — что найдется человек, который будет сильнее тебя и обязательно покажет на практике, каково это, когда ты не можешь дать отпор. Если у тебя достаточно совести, чтобы осознать свои ошибки, то, блять, извинись перед моим мужем за то, что ты, кусок дерьма, обижал его в школе. А если недостаточно, то молись, блять, чтобы карма не настигла тебя быстрее, чем ты помрешь. Урод. Еще раз я… Сбрасывает уже Чонгук. Отбирает телефон, прячет его в карман брюк. Тэхён недовольно вскидывается: — Куда? Я не закончил! — Достаточно, защитник, — Чонгук смеется, собирая растрепанные пряди со лба и заправляя их за уши. — Они все уже точно усвоили свой урок и больше ни за что не будут меня обижать. — Оставляет целомудренный поцелуй на хмурой складке поперек переносицы. — Я, кстати, наверное, теперь безработный. Будешь обеспечивать меня, м-м? — Слова поцелуями крадутся по виску, до линии челюсти, пока руки все же стаскивают с плеч куртку. Тэхён не особо сопротивляется. — Буду, — шумно выдыхает, соглашаясь. Его пальцы крепко цепляются за шею, а сам Тэхён негромко ахает, когда его подхватывают под бедра и несут в комнату, чтобы аккуратно спустить на кровать. Теперь стянуть бы с него одежду… — Ну вот и замечательно, — Чонгук почти мурлычит, пока осторожно, без резких движений тянет футболку, оголяя тут же поджавшийся живот. — Всем, кому надо, позвонил? — Нет, — Тэхён сводит лопатки, чуть прогибаясь в пояснице, — я хотел еще Чимину, Джину, Юми… — Чтобы доказать, что я все-таки лучше Сомбуна? — Чонгук улыбается. Оставляет поцелуй на ребрах, стаскивает все-таки футболку, небрежно отбрасывая ее в сторону. Тэхён приподнимает бедра, помогая снять с себя штаны. — Это не надо доказывать, — фыркает, — и так очевидно. Ну вот и что с ним делать? Лежит бессовестно голый, взъерошенный, с воинственным взглядом, готовится от всего мира Чонгука защищать. А его ж не надо защищать, он и так со всем справляется, никогда особо не жалуется, счастлив же. С таким Тэхёном счастлив: немного закрытым, язвительным, вопреки этому скромным и тихим. Тихим это, видимо, во все то время, когда в его кровь не попадает алкоголь. Чонгук, если честно, в восторге. Нет, он вообще по-хорошему должен злиться, но как-то не получается. Черт с ней, с этой работой, новую найдет. Гораздо важнее Тэхён и странные мысли в его черной макушке, которые наконец-то вылезли. Стоило всего лишь его опоить, чтобы развязался язык. Аж разрывает от желания его всего просто исцеловать, залюбить, занежить и одновременно сесть и просто мерно вталдычить все, что Чонгук думает по поводу того, что Тэхён сегодня наговорил. — Я люблю тебя, — а тот продолжает говорить, — ты невероятный человек, и мне жаль, что я не могу дать тебе столько же, сколько ежедневно ты даешь мне. Ненавижу то, что ты терпишь меня и мои загоны. — Уворачивается от поцелуев, шмыгая носом. — Я даже нормально людям сказать не могу, что замужем. Зачем ты вообще со мной возишься? Вот это тебе вопросы в двенадцатом часу ночи после четырех лет брака и семи лет отношений в целом. Чонгук в ахуе с него. — Глупый, — снова выдыхает, — даже не смей думать о таком. — Бессмысленно все это говорить пьяному Тэхёну, да? — Точно, — тот так резко выпрямляется на кровати, что Чонгук едва успевает отскочить в сторону, чтобы они не столкнулись лбами, — ты же, наверное, голодный. — Нет, Тэ… Тэхён резво сползает с кровати, будто не он пару минут назад едва держал себя на ногах, шлепает в коридор, но концентрации на ходьбе хватает ровно на два шага, а потом его неумолимо кренит в стену. Вероятно, он боится, что та упадет, вот и подпирает ее плечом. Ползет, передвигаясь вдоль стены, Чонгук с ним с ума сойдет. — Стой. Так. Тут лучше без резких движений, а то мало ли куда теперь занесет Тэхёна и его пьяную голову? Чонгук ловит его за запястье, совсем немного тянет на себя, и Тэхёну этого достаточно, чтобы потерять свое хрупкое равновесие. — Ты куда собрался? — Чонгук выдыхает это с улыбкой, обхватывая руками поперек живота на всякий случай. Тэхён не особо сопротивляется, конечно, но лучше перестраховаться. — В магазин. — Какой магазин? — За продуктами, — фыркает. Ну да, очевидная же вещь, ты чего, Чонгук? — В таком виде? Чонгук смеется. Тэхён умудряется даже извернуться, чтобы снова лицом к лицу, и закатить глаза. Хмурый такой, стоит в одних боксерах с растрепанной башкой, и его вид полностью нивелирует серьезность его слов. — Что не так с моим видом? — Я не очень хочу, чтобы на моего полуголого мужа смотрели другие люди, — вкрадчиво объясняет Чонгук, скользнув ладонью по щеке, — так что давай сходим в магазин завтра? Тэхён качает головой, притираясь к руке Чонгука. — Тогда давай доставку закажем. — Боюсь, сейчас уже ничто не работает. О, поверьте, это не страшно. На кухне что-то точно есть. Тэхён обязательно найдет, из чего можно приготовить, Чонгук даже не сомневается. Только следит за ним, упираясь бедрами к столешницу, пока его пьяный защитник выгружает все найденные продукты на стол. Пачка рамена, еще пачка рамена, пачка другого рамена, так и… пачка рамена… Тэхён глядит на все это безобразие с невероятной грустью. — Я ужасный муж, — выносит вердикт. — Почему ты так думаешь? — Чонгук даже не пытается спорить. — Ты ешь одни рамены, — почти шепотом. — Я кормлю тебя одними раменами, — с искренним ужасом. И садится на корточки прямо на полу, спрятав голову в ладонях. Чонгук со вздохом шлепает ближе. Садится рядом. Кладет ладонь на макушку. — Милый, это твои рамены. Теперь Тэхён жалобно стонет. — То есть для тебя дома вообще еды нет… Кажется, это становится решающим фактором. Тэхён унывает окончательно, грустно понурив голову, поникает всем телом, буквально растекаясь по полу, а у Чонгука рвется сердце от этой картины. Благо Тэхён все еще пьяный, и сдвинуть его с места гораздо легче, чем когда он упирается рогами в своем трезвом состоянии. Немного возни, и вот Тэхён уже сидит между ног у Чонгука, хмуро уставившись ему куда-то в область груди. — Посмотри на меня, — Чонгук мягко гладит ладонью по плечу. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Забавно, что от одной этой фразы Чонгук уже готов своим счастьем пробить земную атмосферу и умотать в космос. — И ты думаешь, что без еды я стану несчастным? — Ты не понимаешь, — на выдохе, — я ничего, — зарывается пальцами в волосы, немного оттягивая их, — ничего не могу для тебя сделать. Даже просто накормить. Я не могу тебя обнять на людях, потому что мне страшно, не могу сказать о том, как сильно тебя люблю, потому что мне неловко, не могу защитить тебя от собственных родителей, всегда только принимаю все и продолжаю вредничать, потому что просто не знаю, — морщится, — как выразить свои чувства. Я не понимаю, почему ты все еще со мной. Ты… ты можешь взять тот мой свитер, который я тебе не разрешал брать. Который понравился тебе, — снова шмыгает носом, и, о нет, кажется, действительно плачет. Ну да, только этого не хватало для окончательного разрыва сердца. — Я только из вредности запретил тебе его носить и не думал, что ты действительно не будешь. — Тэхён… Тот прячет лицо за волосами, шмыгает носом, растирая сопли по лицу пальцами. Сводит коленки, и, боже, Чонгук снова чувствует себя двадцатилетним студентом, которому вот уперся именно Ким Тэхён и никто другой. А тот ведь упрямый, от него вообще ничего не добьешься. Настолько не добьешься, что последний теперь сидит на их общей кухне и льет слезы, потому что не смог приготовить Чонгуку ужин. Охуеть просто. Чонгук тяжело вздыхает. — И чего ты плачешь? — Сам вытирает слезы с щек, грустно заламывая брови. — Думаешь, я самый несчастный в мире человек только потому, что ты ужин мне не приготовил? Так ты их мне никогда не готовил, но я же все равно предложил тебе пожениться. — Я тебе еще их никогда и не готовил… Да блять. — Тэ. — У Тэхёна глаза большие черные, сверкают под желтым светом лампы, ресницы мокрые, щеки плющатся, зрачок мутный и пьяный. Даже страшно представлять, что с ним будет с утра, когда он все вспомнит. Если вообще вспомнит, — Мне не важно, готовишь ты мне или нет. Вредничаешь, ворчишь или упрямишься… — Точно! И слез как не бывало. Снова вскакивает на ноги, шлепает в коридор, и Чонгук ловит инсульт и своего пьяного за секунду до того, как его черная башка словила бы угол затылком. — Тэхён, остор… — Жвачка, давай я куплю тебе жвачку. И смотрит даже воодушевленно. О да, мир, дружба, жвачка, как Чонгук мог забыть, да? — Какую жвачку?.. — Ну ту! — Руками взмахивает, радостно улыбаясь. Охуенное объяснение, спасибо. — Которая синяя такая. На нашей свадьбе ты ел! Тебе очень понравилась. Чонгук кусает улыбку. Блин, и запомнил же!.. — Тэхён, это было в Неваде. — Я знаю, — тот моментально грустнеет. — Я пытался найти такую же в Сеуле, но они только там продаются, — еще грустнее. — Я быстренько слетаю в Неваду и вернусь. — Быстренько, — Чонгук уточняет. Тэхён кивает аж несколько раз. — Ну раз быстренько, то конечно. — Разворачивает Тэхёна за плечи. Главное вот его сейчас уболтать хорошенько, авось и забудет про свою жвачку. — Только давай мы с тобой сначала в душ сходим, оденемся там, билеты купим?.. Шлеп-шлеп-шлеп по полу. Скрипит дверь в ванную. Руки хватаются за резинку боксеров, Тэхён слушает Чонгука с невероятно серьезным лицом. — А то не очень хорошо получится, если ты прям в таком виде пойдешь, да? Ты же не хочешь, чтобы на тебя полгорода пялилось? — Чонгук уточняет чисто риторически, глядит в глаза, дожидается кивка. — Вот и я не хочу, поэтому надо оде-еться. — Аж высовывает кончик языка, осторожно стягивая с Тэхёна трусы. — А на грязное тело чистую одежду надевать не очень, поэтому сначала надо принять душ, да? — Снова кивок. — Вот и хорошо-о, давай сначала зубы почистим? — Ну вот, ты даже нянчишься со мной как с маленьким. Да еб твою мать! Тэхён понуро берет щетку в руки, сам выдавливает пасту. Она смачно шлепается на пол, и оба пялятся на нее со вселенским разочарованием. — И сейчас ты будешь убирать это вместо меня, потому что я даже убраться за собой не могу, — грустно заключает Тэхён. — Нам надо развестись. Я не хочу, чтобы твоя жизнь была несчастной из-за меня. Не хочу, чтобы ты мучился из-за моего характера, моих родителей, не хочу… — На, — Чонгук пихает ему кусок туалетной бумаги в руки и кивает на пасту на полу, — протрешь? Окей, это реально работает. Тэхён сползает с бортика ванной, размазывает пасту по полу, и Чонгук чувствует себя извергом, когда рядом с белым пятном на кафель гулко приземляются две крупные соленые капли. Господи, если бы кто-нибудь это увидел, точно бы все не так понял. Голый, абсолютно голый Тэхён сидит и, плача, вытирает за собой пасту с пола, пока Чонгук стоит и смотрит на все это сверху вниз. — Иди сюда, — не выдерживает, присаживаясь рядом. — Черт с ней, с этой пастой, серьезно, я не могу смотреть на тебя, когда ты такой грустный. — Я бы тоже не смог на себя на твоем месте смотреть. Да блять!.. — Тэхён, — на выдохе, — сейчас мы идем в душ и потом спать, хорошо? А утром поговорим. Потому что сейчас просто бесполезно пытаться ему что-то объяснить. Если честно, Чонгук в ужасе от того, какие мысли вообще, оказывается, хранятся в голове у Тэхёна. Откуда? Почему? Что Чонгук сделал не так? Как ему все исправить? — А за жвачкой? — А потом за жвачкой, хорошо? Слава богу, что хорошо, и Тэхён вроде даже согласен на такой исход событий. Кое-как встает, снова выдавливает пасту на щетку. Усердно чистит зубы, видимо, воодушевленный возможностью сгонять утром быстренько в Америку. Чонгук, если честно, ссыт оставлять его одного в ванной, но смеет надеяться, что его чудо не убьется за тридцать секунд, что будут потрачены на поиск в недрах шкафа нижнего белья и их пижам. Хорошо, что она у Тэхёна на пуговицах, а то мало ли тот попытался бы удавиться, пока футболку натягивал бы на себя? Тэхён, к счастью, не самоуничтожается. Только уныло сгибает и разгибает почти пустой тюбик от пасты, а потом даже молча позволяет затолкнуть себя в душевую кабину. Вздрагивает от холодной воды. Может, хотя бы немного протрезвеет? Нет, а вдруг простудится? Чонгук делает температуру теплее. — Почему ты такой хороший? — Почему тебя это так расстраивает? — Чонгук выдавливает ему шампунь на голову. Тэхён прикрывает один глаз, чтобы в него не затекла пена, и почти скользит по дну душевой кабины, тем самым провоцируя у Чонгука очередной инсульт. — Так, садись давай, я не переживу, если ты тут себе голову расшибешь. Что ж, он садится. Обнимает колени, терпит, пока ему втирают в волосы шампунь. Глотает стекающие по лицу капли воды. — Пить хочу. — Потерпи, — Чонгук слабо улыбается. Давит на подбородок, молча призывая поднять голову выше, осторожно смывает пену с волос. — Сейчас помоемся, и я принесу тебе воды, хорошо? — Поэтому и расстраивает, — грустно вздыхает, вырисовывая указательным пальцем узоры на стопе Чонгука, — если бы я сейчас попросил у тебя ттокопокки, ты бы пошел за ними даже в другой конец города. Говорит человек, который минут десять назад собирался лететь в Америку за жвачкой для Чонгука. — Я делаю тебя несчастным. — Неправда, — мягко. — Нам надо развестись. Ради бога, Тэхён, что угодно, но только не это. Чонгук опускается на уровень его лица, хмуро вглядываясь в его грустные глаза. Прячет ладонь в мокрых волосах, чуть массирует затылок. У Тэхёна синяки на острых коленках, и откуда только? Успел же где-то отбить все. Вероятно, в баре очень весело отметили помолвку Юми. — Я не хочу разводиться. — А я хочу, чтобы ты был счастлив. — Но если мы разведемся, то я стану несчастным. Шах и мат, Тэхён. Тэхён жмурится, морщится даже в своем фирменном жесте, недовольно сводит брови к переносице, а потом Чонгук его целует, и Тэхён жмурится еще сильнее. Скользит пальцами по мокрым плечам, заваливается назад, упираясь лопатками в запотевшее стекло кабины, едва заметно вздрагивает от контраста температур. Больно такое слышать от человека, которого любишь всем сердцем. Неприятно даже думать о том, что он может считать себя каким-то не таким, нехорошим, плохим даже. Плохим для Чонгука. Не бывает идеальных людей, и сегодня Чонгук впервые задумывается о том, сколько же всего он в их отношениях с Тэхёном делал не так, что довел его до такого состояния. И как теперь это все чинить? Как часто Тэхён думает об этом на трезвую голову, если на пьяную буквально не затыкается, вываливая все самое потаенное? Корит себя, а Чонгук не может перестать думать о том, что корить нужно не Тэхёна, а Чонгука. Чонгука, который вообще позволил таким ужасным мыслям проникнуть в душу и прорасти там гадкими сорняками. Он бы тоже мог многое сказать. Сказать, что Тэхён каждое утро просыпается раньше, чтобы сделать им обоим кофе, что переживает о самочувствии Чонгука даже больше самого Чонгука, что ему не надо говорить словами, чтобы Чонгук увидел, как сильно о нем заботятся. Тэхён же сам по себе такой. Ему легче молча намотать шарф на шею Чонгуку, чем убедительно попросить его одеться, аргументировав это похолоданием на улице, понимаете? Тэхён весь такой. Молчаливый, скупой на ласку, но Чонгук ни разу в жизни даже не задумывался о том, что его не любят. Что Тэхён для него плохой. Тэхён для него самый лучший, и ни с кем другим бы никогда таким не был, но тому ведь и не понять, что его чувства видны, даже если он не орет об этом направо и налево. Чонгуку не тяжело сдержаться и не обнимать его на людях, потому что ему достаточно. Не обязательно обнимать, чтобы почувствовать, понимаете? Это каждый видит, просто Тэхён все еще слишком зациклен на устоявшихся в обществе нормах, что в любых отношениях должны быть поцелуи, объятия, свидания и никто не должен чувствовать себя некомфортно, если в этот момент их окружают люди. Главное не трахайтесь и не лезьте друг к другу языком в глотку на глазах у других, и все будет замечательно, да? Да нихуя. У них свои отношения, и они сами выстраивают их так, чтобы им обоим было комфортно. Только вот оказалось, что комфортно только… Чонгуку. От этого действительно хочется заплакать, а плачет почему-то все еще Тэхён. Не конкретно сейчас, конечно, а так, вообще. Сейчас он только отфыркивается от воды, тяжело дыша, пока Чонгук смывает с его плеч гель и кусает покрасневшие от поцелуев губы, чтобы совсем уж глупо не улыбаться. — Больше не хочешь разводиться? — спрашивает Чонгук, уже мягко промакивая Тэхёну волосы полотенцем. Свои тоже мокрые, заливают ворот футболки, но да ладно. Потерпит. — Если ты от этого будешь несчастным, то не хочу. — Только от этого не хочешь? Тэхён фыркает, мотая головой, полотенце пытается сбросить. Забирает его еще к себе, разворачивается на кровати лицом к Чонгуку, тянет его на матрас. Это чтобы тоже ему волосы вытереть. Убирает еще мокрые пряди со лба, задумчиво пялится в одну точку на лице Чонгука, губы кусает. — Совсем не хочу, — тихо признается. Чонгук с улыбкой накидывает ему пижамную рубашку на плечи. Смыкает ворот, притягивая ближе к себе. То, что Тэхён для него самый красивый — факт, причем ни хрена не удивительный, но Чонгук все равно каждый раз ловит себя на мысли, что отхватил себе несуществующего человека. Тэхён как будто не из этого мира, действительно какой-то неземной, с такими чертами лица, что не очароваться невозможно. Только теряться в черноте зрачка, хлебать разлившийся по радужке мрак и обязательно уколоться о ресницы, чтобы уснуть вечным сном в ожидании поцелуя. Тэхён к нему с таким прижимается к губам, но просыпаться все равно не хочется. А вдруг его рядом не окажется с утра? За жвачкой все-таки умотает, например. О таких глупостях Чонгук старается не думать, оттого и чуть наклоняет голову, скользнув ладонью по горячей щеке напротив, направляя. Тэхён действительно всегда так сильно жмурится, цепляясь изо всех сил, будто терпит или очень боится, что на этом все закончится. Отцеплять его одеревеневшие пальцы иногда даже трудно, хотя Чонгук никогда особо не горит желанием. Если бы Тэхён весь к нему прицепился, счастливее Чонгука во всем мире бы не сыскали. Тэхён в этом мгновение мягкий, расплавленный после душа, даже сонный, распаренный, и ладони у него жаркие, буквально обжигают, когда он ведет кончиками пальцев по скулам, позже — по губам, пока Чонгук, пытаясь восстановить дыхание, старается надеть уже нормально на него рубашку. — Просунь руки, — откашливается, — спать надо идти. — Хорошо, — почти шепотом. Действительно просовывает руки, позволяет застегнуть на себе рубашку. Сам укладывается на подушки, а потом долго пялится в потолок, пока Чонгук ходит вырубать свет и за водой. — Я уже не хочу, — виновато хмурится, отказываясь от стакана. — Обними меня, пожалуйста. Хочу обниматься. И жвачку тебе купить. И… Чонгук молча плюхается рядом, тут же притягивая своего пьяного за плечи к себе. Оставляет целомудренный поцелуй в волосах, прикрывает глаза. — Спи. Завтра за жвачкой поедем. Тэхён замолкает. Немного копошится, укладываясь поудобнее. Вытягивается в полный рост на матрасе, стукается своим кончиком носа о кончик носа Чонгука. Видимо, от этого вспоминает: — Я ужин не приготовил. — Еще пара часов, и надо будет уже завтрак, а не ужин готовить. Поэтому давай эти пару часов поспим, хорошо? Ответа Чонгук так и не слышит. Только тихо смеется, натягивая на них одеяло, досадно качает головой. Отрубился в считанные секунды. И вот как он ужин собирался готовить? Спросит у Тэхёна об этом за завтраком.

***

А утром Чонгук открывает глаза и ловит микроинсульт от взгляда Тэхёна. Так близко, что можно рассмотреть сетку из полопавшихся капилляров на покрасневшем глазном яблоке, его сухие искусанные губы, след от подушки на примятой щеке. Красивый, блять. Чонгук его сейчас сожрет, серьезно. — За жвачкой поедем? Улыбается. Тэхён вот ни черта не улыбается — глядит на него черно в оба своих покрасневших глаза. С мыслями, видимо, собирается. Лучше бы не собирался, ей богу. Чонгук свои-то еще не разобрал. — Прости, — вот, до чего в итоге додумывается вчерашняя пьяница, — за то, что звонил твоей маме, начальнику, тому придурку из школы… я не должен был. Что доставил столько хлопот, развел нюни, не давал нормально принять душ, лечь спать… Чонгук затыкает ему ладонью рот. Буквально. Толкает язык в щеку. Нет, блять, вот только извинений ему еще не хватало! Мало вчера Тэхён наговорил, да? — Не было ни дня, — вкрадчиво, — когда я думал, что несчастлив с тобой. Ни дня, Тэхён. — Тянет вторую руку, бережно оглаживая кончиками пальцев нахмурившиеся брови. — Ни разу не думал, что мне с тобой тяжело, что было бы лучше, будь ты другим, иным, каким угодно. Понятия не имею, что в твоей голове творится вообще, но, знай, ты буквально единственный, кто изо дня в день заставляет меня чувствовать себя настолько счастливым, что все остальные проблемы буквально не имеют значения. Тэхён хмурится еще больше. Опускает взгляд. — Я люблю тебя. — Чонгук осторожно придвигается еще ближе, перекладывая ладонь на щеку. Та горячая, вспыхнувшая даже, и это вызывает мимолетную улыбку, — Прости, что так редко это говорю. Я исправлюсь. Всегда буду говорить тебе о том, как много ты значишь в моей жизни, чтобы в этой голове, — многозначительно тычет пальцем Тэхёну в висок, — даже намека не было на мысль, что ты чем-то хуже меня. Это что вообще было? — возмущается. — Я лучше, а ты хуже? Тэхён, — грустно хмурится, — ты даже не представляешь, как меня крошит от мысли, что ты буквально идешь против всех принципов и моральных норм, которые тебе прививали с самого детства, только чтобы быть рядом со мной. Никогда так не говори. Это неправда. Никто из нас не хуже и не лучше. Есть просто я и просто ты, которого я люблю. Всего. Понимаешь? Мне не нужно, чтобы ты готовил мне ужин, доставал с неба луну, называл в честь меня звезды, гонял в час ночи за жвачкой в Америку, менялся. Я люблю любого тебя. Пьяного, матерящего по телефону моего начальника. Хмурого и отчитывающего очередного гомофоба. Довольного, грустного, даже когда ты жмуришься на мои поцелуи, я не перестаю тебя любить. Тэхён, кажется, не дышит. Пилит взглядом родинку под губой Чонгука, выше взгляд поднять не решается. — Я от удовольствия, — бормочет. Чонгук широко улыбается. — Ну вот и хорошо, мы выяснили, что тебе не противны мои поцелуи, — пробирает цепочкой таких от щеки к губам. — Есть еще что-то, что я должен знать прежде, чем я тебя поцелую? — Замирает на расстоянии вдоха и всеми силами пытается отключить у Тэхёна возможность думать. — У меня во рту будто кошки насрали, — тот сокровенно шепчет. — Замечательно, — хмыкает, — и знаешь что? Я все равно тебя люблю. И все равно поцелует. Тэхён привычно жмурится, выгибаясь в пояснице, вплетает в волосы пальцы, пытаясь притиснуть ближе, совсем близко, настолько, чтобы слипнуться конечностями. Если бы можно было никогда не выходить в этот мир, Чонгук бы остался в их квартире вот так, прилипшим Тэхёну, и просто рассказывал ему обо всех своих чувствах. Для него наизнанку не жалко вывернуться. — Я всегда буду выбирать тебя, — чуть позже шепчет Тэхён между судорожными вдохами, — только тебя, какую бы альтернативу мне ни предлагали. Только ты имеешь значение. Прости, что никогда это не говорил. Я очень люблю тебя. И Чонгук тоже жмурится. От удовольствия жмурится. — Это я должен извиняться, — с грустным смешком. — За то, что позволил таким мыслям родиться в твоей голове. Я не несчастен, Тэ. Только не с тобой. Даже не смей думать об этом. Никогда, слышишь? Тэхён тоже жмурится. Двигается ближе, сталкивается своим лбом с Чонгуком, тяжело дышит. — Никогда не думал, что слова могут столько всего перевернуть в душе, — гулко сглатывает. О да, Чонгук тоже. — Не переживай, — тот даже как-то злорадно смеется, — я теперь тебе ежедневно буду напоминать, какая ты драгоценность. — Избавь меня от этих ванильных прозвищ, пожалуйста. Ну вот и вернулся его ежик. Стоило только протрезветь. — Как скажешь, солнце. — Чонгук! Чонгук уворачивается от шлепка ладонью, счастливо посмеиваясь. Меняет их местами, угрожающе нависая сверху. Тэхён, правда, ни хрена не пугается, только куксит лицо на поцелуй в кончик носа. Довольно выдыхает. — Я больше никогда пить не буду. — Поговорим об этом, когда Юми расскажет все родителям. Теперь Тэхён досадно стонет. — Зачем ты мне напомнил? Ой ду-ура. — Ты не понимаешь, — поцелуями от виска к мочке уха, — она живет свою лучшую жизнь. — Пауза. — Как может и игнорируя все инструкции. Но, — отстраняется, довольно сверкнув зубами в улыбке, — мы не будем ее за это осуждать. Я просто напьюсь на ее свадьбе. Тэхён опасно косится на него: — Ты мне мстить собрался? — Хочу, чтобы ты узнал, каково это, когда тебе весь вечер рассказывают о том, какой ты замечательный и самый лучший. — Теперь Тэхён смеется, вытягивая шею. На нее ложатся ласковые поцелуи. — Не удивляйся, — Чонгук фыркает, крепче стискивая завозившегося Тэхёна за талию, — если я вдруг соберусь в третьем часу ночи открывать в честь тебя планету. Ведь Чонгук — он уверен — точно не далеко от Тэхёна уйдет. — Мечтал стать космонавтом? — А стал твоим мужем. Мечты сбываются. Тэхён вопросительно выгибает бровь. Чонгук довольно скалится: — Детка, ты просто космос. — Я передумал, я все-таки хочу развестись. Да щас. Чонгук стискивает его руками до недовольного ворчания и с блаженным выдохом зарывается носом к шею. Разведется он ага. Единственное, на что Чонгук теперь стабильно будет разводить Тэхёна, это на бутылочку красного полусладкого. Все ради благих целей! Надо же знать, какие иногда тараканы шевелятся в голове у Тэхёна, верно? Вот Чонгук и будет. Давить этих тараканов будет. А Тэхёна целовать. И любить. Всего, от самой макушки до кончиков поджавшихся на стопах пальцев. Любить.