Best Friends forever

— Почему он тебя выгнал? — спрашиваешь, не в силах сдержать любопытство, несмотря на витающую вокруг Чарльза ауру «не спрашивай». Он выглядит как мокрая псина и, честно говоря, пахнет так же: его одежда промокла насквозь, глаза покраснели, а волосы облепили череп. Можно сказать, что больше всего на свете он ненавидит, когда ему задают этот вопрос. Как только эти слова слетают с твоих губ, он стискивает зубы и делает шаг в дом, словно в награду за твое вмешательство. На какое-то мучительное мгновение не слышно ничего, кроме стука дождя по крыше навеса на крыльце, пока он что-то ищет в твоих глазах. Тебе хотелось знать, что именно, потому что ты отказался бы от этого в мгновение ока. — …потому что я сказал ему, что больше не хочу быть президентом школы, — наконец отвечает он, опустив глаза и поставив испачканные грязью туфли на коврик у двери. Он смотрит на тебя, ожидая разрешения пройти дальше, разрешения полностью зайти в дом, когда по его телу пробегает легкая дрожь, и твоё сердце тает. Ты, конечно же, не ожидал, что друг навестит тебя так скоро после окончания учебного дня. Он хотел поговорить со своим отцом после решения отказаться от участия в выборах президента студенческого совета, но никто не мог предположить, что отец выгонит Чарльза из дома в разгар ливня из-за такой ерунды. Тебе кажется, что политика не является такой уж ерундой для них обоих. Ни одного из твоих родителей ещё нет дома, и ты сам едва успел переодеться во что-то удобнее, чем школьная форма, когда в дверь позвонили, почти неслышно из-за раскатов грома, сопровождавших ливень за окном. — Господи… — начинаешь, но потом обнаруживаешь, что тебе больше нечего сказать. Гнев поднимается на поверхность в сотый раз с тех пор, как Чарльз начал посвящать тебя в перипетии своих неидеальных родственных связей. Однако сейчас гнев бессмыслен. Чарльз выглядит таким трагически потерянным (и замерзшим), что ты заставляешь себя сдержать гнев и помогаешь лучшему другу согреться, почувствовать себя в безопасности и обсохнуть. — Давай ты сейчас сходишь душ, и у меня, наверное, есть какая-нибудь одежда, которая может подойти. Маловероятно, что она ему подойдет, но мысль о том, что он наденет твои вещи, вызывает тайный трепет, который ты на время подавляешь: активирован режим «для кризисных ситуаций». Чарльз снимает промокшую обувь, деликатно закрывает за собой входную дверь и следует за тобой в твою комнату, как делал это уже бесчисленное количество раз до этого. Примыкающая к спальне ванная обеспечивает некоторое уединение, поэтому ты даешь ему базовые инструкции о том, как работает каждый вентиль, прежде чем закрыть дверь, чтобы дать возможность раздеться и помыться. Несмотря ни на что, тебе приходится бороться с краснеющим лицом, когда ты оставляешь его в одиночестве. Прежде чем ты успеваешь провести с самим собой строгий разговор о границах дозволенного и о том, что не стоит раскрывать свою ориентацию (и растущую влюбленность!) к другу, ты слышишь, как открывается входная дверь, и съеживаешься, когда отец шумно спотыкается о брошенные туфли Чарльза. Услышав, как в душе начинает шуметь вода, ты заставляешь себя выйти из спальни, бросаешься в прихожую и открываешь рот, не успев придумать, что сказать. Папа улыбается тебе и добродушно качает головой, отчего капли дождевой воды разлетаются во все стороны. — Я и не знал, что тебе нравится такой стиль, сынок, — твой отец указывает на шикарные туфли, все еще сушащиеся на коврике, почти невредимые после столкновения с его ботинками. Ты позволяешь себе улыбнуться в ответ, прежде чем начать речь, на подготовку к которой у тебя ушло около двенадцати секунд, пока ты бежал из своей комнаты к входной двери. Ты объясняешь, что эти грязные, но элегантные туфли принадлежат Чарльзу, о чем, как ты подозреваешь, твой отец уже знает. — Его отец — ну очень сложный человек, знаешь, и ему некуда идти. Я сам буду платить за его еду, у меня достаточно сбережений от подработок, — быстро просишь, боясь, что отец сможет сказать «нет». Твои родители (особенно твой любящий животных, склонный к музыке, мягкосердечный папа) довольно спокойные, но ты представляешь, что содержать совершенно чужого человека в течение неопределенного периода времени стало бы тяжкой ношей для любой семьи. — Ну, сынок, я должен спросить маму, но… Я уверен, она согласится, — он снова улыбается и откидывает спадающую чёлку, как делал задолго до твоего рождения. В одно мгновение его обычно спокойное выражение лица становится более задумчивым, — но я не могу поверить, что у этого человека, Хоффера, хватило наглости выгнать своего сына из-за какого-то показушного зрелища… Чушь собачья, — отвечает твой папа, когда твоё дыхание на мгновение замирает. Ты заключаешь его в медвежьи объятия, благодаришь прежде, чем он успевает напомнить тебе, что мама еще не согласилась, и возвращаешься в спальню. Душ уже выключен, и в комнате становится пугающе тихо, если не считать усталого жужжания вытяжки, доносящегося из твоей ванной комнаты. — Чарльз? — осторожно стучишь в дверь, и у тебя замирает сердце от мысли о том как он плачет или, возможно, оценивает состояние твоей грязной ванной. Мама настаивает, чтобы ты убирался там каждые несколько месяцев, но по мере того, как ты становишься старше, она посещает твое жилище все реже и реже. Это означает, что мусорное ведро в ванной переполнено фантиками от любимых конфет и одним-двумя использованными дезодорантами, не говоря уже о том, что общая с Чарльзом фотография, о которой ты только что вспомнил, приклеена к зеркалу дурацкой замазкой. Но ведь это обычное дело для друзей? Иметь в ванной фотографию своего друга? Ты приближаешься к взрыву, который может закончиться выламыванием двери и сожжением всей ванной дотла, когда слышишь шум по ту сторону двери. — Не мог бы ты, э-э-э… дать мне что-нибудь надеть? — Чарльз отвечает приглушенным дверью голосом после нескольких мгновений мучительного молчания. Ты зажимаешь рот рукой, тут же представляешь его обнаженным и зажмуриваешься, пытаясь вообще ни о чем не думать. Среди хаоса, вызванного его незапланированным приходом, и твоего шока, вызванного тем, что ты показывал ему как пользоваться вентилем в душе, ты забыл передать Чарльзу сменную одежду. За дверью на нем нет ничего, кроме твоего полотенца, которым ты пользуешься каждый день и на котором все еще осталось пятно с тех пор, как он помогал тебе красить волосы. Пообещав, что принесёшь «что-нибудь», ты быстро и бесшумно роешься в своем шкафу в поисках этого «чего-нибудь». Тебе требуется всего несколько секунд, чтобы найти свое любимое старое худи, которое станет частью его нового образа. Когда все готово, ты останавливаешься у закрытой двери в ванную и робко стучишь, как будто меньше минуты назад вы не разговаривали друг с другом голосами обычной громкости. Дверь медленно открывается, и ты украдкой оглядываешься в поисках тела, пока не показывается его голова и чуть меньше половины туловища. — Это классно, что мы оба парни, — говорит он, пытаясь справиться с дискомфортом, который ты не в состоянии скрыть, хотя и сам, похоже, не уверен в этом. В ужасе от того, что он каким-то образом почувствовал твои эмоции, нервно смеешься в ответ и практически швыряешь в него одеждой через расширяющуюся щель в двери. Он понимает намек и закрывает дверь, а ты поворачиваешься лицом к кровати, чувствуя слабость при мыслях о том, как сквозь щель виднелась обнаженная нога. Кажется, ты больше никогда не сможешь смотреть на дверь своей ванной так, как раньше. Худи пахнет тобой и кажется слишком большим даже для твоего крупного телосложения. Одежда может просто поглотить Чарльза целиком, чего тебе отчаянно хочется. Несколько глубоких вдохов не помогают успокоиться, но ты все равно пытаешься. Твой лучший друг на самом деле станет бездомным, если ты не приютишь его у себя. Его бросил собственный отец и, по крайней мере, ему ничем не помогла его мама. И всё это из-за решения отказаться от участия в выборах президента школы. Твоему члену серьезно нужно успокоиться и перестать думать о том, как он будет выглядеть в этой чертовой толстовке. Ты поспешно отбрасываешь все грязные мысли и готовишься держать свое лицо до конца вечера. Когда Чарльз выходит, его волосы мокрые и спутанные, а твоя одежда предсказуемо велика для его маленького тела. Бог точно испытывает тебя на прочность. Ты принимаешь этот вызов, приковывая свой взгляд к его лицу с вниманием, граничащим с безумием. Если он и замечает, то ничего не говорит: его глаза все равно тоже прикованы к полу. — Итак, как ты, э-э… себя чувствуешь? — ты неловко заикаешься, внезапно лишившись возможности общаться с другом, который знает о тебе все (кроме одной действительно важной вещи). Он бросает на тебя «фирменный взгляд Чарльза», но ничего не говорит, прежде чем плюхнуться на кровать рядом с тобой. Ты сидишь на краю и стараешься не дрожать, когда его влажная рука касается твоей, и вдруг он резко садится. — Мне нужно сделать домашнее задание. Я хочу успешно сдать выпускные экзамены, поступить в колледж и как можно скорее стать тем, кем я хочу быть, — говорит он с той решимостью, которая заинтересовала тебя, ещё когда ты впервые встретил его в качестве восторженного интервьюера и первого поклонника. Если Чарльз говорит, что так будет, значит, так оно и будет: ты веришь в это больше всего на свете. Если бы он действительно хотел победить на выборах все эти годы, он бы это сделал, и точка. Твоя мама возвращается домой из ветеринарной клиники позже, после того как папа приготовит сытный ужин на четверых вместо обычного ужина на троих. Твоя собака следует за ней по всему дому, пока она снимает сумку, достаёт ключи и отряхивает зонтик, с помощью которого она прошла пять шагов от машины до входной двери. Отчасти именно любовь к животным свела их: ты слышал историю об утином пруду, том самом, который ты впервые увидел вместе с Чарльзом. Твоя мама усердно трудится на должности ветеринарного врача в частной клинике. Она владеет и управляет этой клиникой наравне с твоим отцом, но в отличие от него она — гораздо больший трудоголик и иногда витает в облаках. Только оказавшись совсем рядом с тобой, она замечает, что Чарльз тоже присутствует за столом. — Ой! А я не ждала сегодня гостей. Прости, что опоздала, — она бросается к своему месту и целует твоего отца в щеку. Твой папа улыбается и откусывает первый кусочек, давая понять, что пора приступать к делу. Мама рассказывает историю о аквааэробике для толстяка-бигля и вы все слушаете ее с пристальным вниманием. У папы тоже есть свои истории, несмотря на то, что они целый день работают бок о бок: ты благодарен им за фоновый шум, когда придумываешь способ убедить маму, что иметь у себя дома еще одного восемнадцатилетнего ребенка — это хорошая идея. — Ты хорошо себя чувствуешь, милый? — твоя мама, доедая, смотрит прямо на Чарльза и его недоеденный ужин. Чарльз энергично кивает головой, прилагая все усилия, чтобы убедить твою семью, что с ним все в порядке. Мама подозрительно смотрит на него, но больше ничего не говорит, вероятно, списывая странное поведение на обычную подростковую драму. Отец тактично забирает пустые тарелки, не упоминая об отсутствии аппетита у твоего друга. Сегодня твоя очередь мыть посуду, но прежде чем ты встал, чтобы помочь, папа уже включил воду и вымыл первую тарелку. Он бросает на тебя взгляд, выражающий что-то среднее между «все в порядке» и «поговори с мамой прямо сейчас», взгляд, в котором ты хорошо разбираешься. Не желая разбираться с этим, боясь услышать «нет», ты засучиваешь рукава до того, как отец откроет рот, чтобы привлечь внимание матери. Одновременно ты замечаешь, что она пристально смотрит на Чарльза, сидящего за обеденным столом. — Ты останешься на ночь, Чарльз? — спрашивает мама в своей простой и неконфликтной манере, которая каким-то образом все еще заставляет тебя выпрямлять спину, защищаясь. Чарльз смотрит на тебя взглядом оленя, освещенного автомобильными фарами, и ты, наконец, перестаешь разыгрывать из себя помощника по мытью посуды и оказываешься лицом к лицу с мамой. — Мам, Чарльза выгнали из дома. Можно, он останется у нас? — неловко выпаливаешь ты. Ты надеялся на приватную обстановку, где мог бы уберечь себя от свидетелей своей унизительной мольбы, но твои возможности иссякли, как только мама открыла входную дверь и встряхнула свой зонтик. Если понадобится, ты можешь встать на колени: у Чарльза на самом деле не так уж много друзей, и, учитывая его гордость, ты не уверен, что он стал бы просить кого-то еще о ночлеге. — Выгнали? За что? — спрашивает твоя мама, на ее лице читается шок. Она смотрит на отца в поисках дополнительной информации, но не находит ничего примиряющего на его лице. Вы объясняете ситуацию, иногда участвуете все трое, как будто пытаетесь убедить ее забрать домой еще одно отчаянно нуждающееся в любви животное из приюта. Она поднимает руки, словно защищаясь, лишь бы остановить этот поток голосов. Отец остановил мытье посуды на полпути, чтобы вытереть ее насухо, и положил сморщенную руку на плечо твоей матери. — Конечно, Чарльзу здесь всегда рады, — говорит она, глядя прямо на твоего друга с грустной улыбкой, — столько, сколько тебе нужно, милый. Но мы должны поговорить с твоими родителями, пока все не зашло слишком далеко. Эта перспектива пугает всех участников беседы. Твоя мама никогда не встречалась с отцом Чарльза, но у тебя сложилось четкое впечатление, что они не поладили бы. Мама всегда искренняя, немного громкая, бесстрашная, в отличие от того проныры, который вышвырнул собственного сына из дома за то, что тот отклонился от его планов. Ты договариваешься о том, чтобы съездить в дом Чарльза и забрать его вещи в следующую субботу. Папа поедет, чтобы попытаться вразумить отца Чарльза и, надеюсь, поможет тебе защитить беспокоищегося друга от любых нападок, которые этот придурок может обрушить на него. Какая-то часть тебя все еще считает, что это не более, чем глупое разногласие, которое может быть улажено после нескольких задушевных разговоров, но ужас на лице друга, когда тот услышал о намечающейся поездке, говорит об обратном. Мама хотела пойти с вами, но по субботам она занята в клинике и к тому же склонна давать волю своему гневу. У твоего мягкого и спокойного отца гораздо меньше шансов повздорить с Хоффером-старшим, даже если ему этого очень хочется. После сытного ужина ты поднимаешься наверх и ставишь надувной матрас в другом конце комнаты, пытаясь подчеркнуть свою несуществующую гетеросексуальность. «Спать рядом с ним было бы слишком интимно для друзей», — говоришь ты себе. Даже если вы будете спать в разных кроватях, ты же не хочешь его смутить? Ты никогда не оставался с Чарльзом на ночь: он сам никогда не задерживался у вас дольше, чем на день, что ты всегда списывал на его строгий график и чрезмерную загруженность. В выходные вы отправляетесь на экскурсию в особняк, который Чарльз когда-то называл своим домом. Твой отец заезжает на подъездную дорожку, не в силах скрыть своего удивления и дискомфорта от чрезмерной безвкусицы «дома» перед вами: он больше и причудливее, чем любой другой, который ты знаешь. Когда вы подходите, чтобы постучать в дверь, Чарльз крепко сжимает вашу руку, пока дверь не открывается. Дверь открывает мать Чарльза и она выглядит совершенно недовольной, увидев сына. В ее недовольстве нет жестокости. Как тебе кажется, оно вызвано скорее заботой, чем отвращением. Чарльз, кажется, не замечает разницы, или, возможно, ему просто все равно, потому что он стоит в нескольких дюймах за твоей спиной. Твой отец и его мама болтают ни о чем, пока ты задерживаешь дыхание от близости Чарльза и его роскошного дома. Из разговора выясняется, что мистера Хоффера нет дома, а его мама просто ужасно сожалеет обо всех разногласиях, возникших у них с сыном и которые не имеют к ней абсолютно никакого отношения. Никто из присутствующих не может удержаться от того, чтобы не закатить глаза. Она дает свое разрешение, приносит извинения и деликатно настаивает на том, чтобы Чарльз остался у нас, но ты по-прежнему не согласен с этой концепцией по состоянию здоровья. После утомительной светской беседы вам наконец-то дают добро забрать вещи Чарльза. Его комната намного опрятнее и приятнее твоей, но в ней есть какая-то холодность, от которой мурашки бегут по коже. Пока ты собираешь вещи, появляется сестра Чарльза. Появляется, чтобы со слезами на глазах обнять брата и заверить, что она любит его, несмотря ни на что, и что заставит их отца заплатить за это. Одним взглядом и долгим объятием он заставляет ее замолчать, не давая раскрыть дальнейшую информацию. Чарльз забирает все, что ему нужно: средства для ухода за волосами, включая, помимо прочего, гель для волос и модный шампунь, столько предметов одежды, сколько сможет уместить в своей сумке, и свои надежные записные книжки. Сокрушаясь о том, где он теперь будет сдавать свою одежду в химчистку, особенно теперь, когда она вся измята, вы оба прощаетесь с его комнатой и возвращаетесь, чтобы сказать отцу, что готовы уезжать. Подходя к гостиной, ты понимаешь — что-то не так. Голос твоего отца становится громче, что крайне необычно отличается от его обычного спокойного, негромкого тона. Чарльз замирает, когда другой, еще более сердитый голос прерывает твоего отца: Хоффер-старший, должно быть, вернулся домой. — Давай-ка свалим отсюда, — предлагаешь ты шепотом. Стремясь сбежать, не столкнувшись лицом к лицу с этим пугающим кретином, ты хватаешь Чарльза за руку и направляешься к выходу. Ты не обращаешь внимания на отца твоего друга, когда вы пробегаете мимо своего собственного, чтобы укрыться в машине. Твой отец не предпринимает никаких попыток остановить тебя, но даже на большой скорости и с шумом крови в ушах ты умудряешься разобрать часть тирады мистера Хоффера. — Как бы то ни было, я не могу допустить, чтобы сын бегал в замешательстве и говорил, что он педик, — выплевывает его отец за мгновение до того, как за вами захлопывается входная дверь, которую ты только что открыл. Кроме того, дверь приглушает ругательства похуже, но их не разобрать. Не осознавая этого, ты сжимаешь руку Чарльза и спешишь спрятаться за машиной своего отца. Мысленно Чарльз уже далеко: его глаза широко раскрыты и встревожены, хотя ты крепко сжимаешь его руку в своей. Через несколько секунд твой отец выбегает следом за тобой, открывает дверцы машины и выезжает с подъездной дорожки. Ни слова не было сказано об обвинениях, которые мистер Хоффер выдвинул против своего сына, когда вы втроем отправились домой с полной сумкой одежды и свежим багажом эмоций. Только на следующий день ты осмелился заговорить на эту тему с Чарльзом. На следующий день вам обоим нужно в школу, и ты не можешь больше ждать, чтобы узнать правду. Ты постоянно, яростно, отчаянно напоминаешь себе, что то, что он гей, вовсе не означает, что он вдруг захочет встречаться с тобой. Ты считаешь себя довольно привлекательным парнем, но он также, вероятно, помнит, как ты упал в пруд с утками, оживленно рассказывая анекдот, или как ты засмеялся в молоко, и оно потекло у вас из носа. Воспоминание о последнем событии почти останавливает твоё любопытство, чтобы оно снова не взяло верх, но желание знать наверняка слишком заманчиво. — Почему он так сказал о тебе? — спрашиваешь ты Чарльза, когда он садится за стол, чтобы сделать домашнее задание и застаешь его врасплох. Он чуть не выпрыгивает из своей кожи, прежде чем повернуться к тебе лицом. Ты ожидал, что в ответ он запаникует или испугается, но вместо этого он выглядит сердитым. Ему не нужно никаких дополнительных объяснений, чтобы точно понять, о чем ты спрашиваешь. — О, я даже не знаю, чувак, может быть, потому что я гей? Может быть, потому что он выгнал меня, из-за того что я признался?! — Чарльз почти кричит, гнев его отца переносится на тебя. Ты не можешь не показать недоверия, которое явственно читается на твоём лице: на мгновение тебе кажется, что ты сам призвал это во Вселенную, просто пожелав. Однако, если это так, то ты косвенно стал причиной того, что его выгнали из дома. «В любом случае, этот дом был ядовитым», — ты без особого энтузиазма успокаиваешь себя, как будто у тебя есть хоть какой-то контроль над словами или мыслями Чарльза. Ты сразу понимаешь, что он ожидает ответа на свое разоблачительное восклицание. — Это… серьезно? Ты гей? — в конце концов, ты решаешься спросить, понизив голос до шепота, как будто твои родители могут слышать тебя через дверь, а также не обсуждали новость, которую вчера сообщил его отец. Вспомнив, что твой отец узнал о том, что ты сделал (и даже больше) от мистера Хоффера, ты испытываешь внезапное облегчение от того, что Чарльза не выгнали из твоего дома. По крайней мере, твой отец почти наверняка не гомофоб — приятный и желанный сюрприз. Жаль, что этого нельзя сказать об отце-неудачнике Чарльза. На твоём лице, должно быть, читается неодобрение, потому что Чарльз за миллисекунду переходит от гнева к страху. — Слушай, мне жаль. Я могу найти другое жилье, но, вероятно, мне понадобится несколько дней. Я могу переночевать в твоей гостиной или где-нибудь еще, на заднем дворике или на крыльце, только не выгоняй меня. Ты же знаешь, что можешь доверять мне, мы лучшие друзья, — умоляет он. Ты пытаешься придумать лучший способ сообщить, что не гомофоб и, на самом деле, уже давно влюблен в него. Слов не хватает. Ты заключаешь его в объятия, и начинается водоворот. К тому времени, как он высвобождается из твоих объятий вы оба плачете. Чарльз решает отстраниться, и это немного ранит, прежде чем ты напоминаешь, что сейчас дело не в тебе. Все настолько очевидно, что ты чувствуешь необходимость поделиться с ним частичкой себя, даже если перспектива этого пугает. Ты мог бы рассказать ему о своей ориентации, не признаваясь в своих чувствах. Это могло бы быть похоже на момент солидарности или что-то в этом роде! Но что, если он подумает, что ты заигрываешь с ним? В любом случае, ты бы так и поступил. Но что, если это его напугает? Или что, если он подумает, что ты пользуешься моментом его уязвимости, чтобы подшутить над ним или «попробовать что-то новое»? Ты смотришь на него с паническим замешательством, написанным на лице из-за затруднительного положения, в которое попал из-за чрезмерных размышлений, и молишься, чтобы он не сбежал за то время, которое тебе потребуется, чтобы собраться с мыслями. — Я би, — решаешься сказать ты, и на данный момент это кажется в основном правдой. Тебе нравились девушки, тебе нравились парни, просто ты ни с кем по-настоящему не встречался. Вообще никогда. Ты даже не осознавал своих чувств к Чарльзу, пока не погрузился по уши и почти не утонул в них. Должно быть, это началось с вашей первой встречи, хотя ты и не можешь вспомнить, когда впервые представил ощущение его губ на своих. Глаза Чарльза расширяются от твоего признания: сначала он испытывает недоверие, которое быстро перерастает в замешательство, а затем, как ни странно, в некоторую долю самодовольства. — Я понятия не имел, — говорит он, хотя и с этой странной, неловкой, наполовину самодовольной улыбкой, из-за которой его истинные чувства по этому поводу почти невозможно понять. По крайней мере, ты не вызываешь отвращения, поскольку только что признался вам в своей ориентации. Наступает пауза, но ты чувствуешь удовлетворение, добавив к этому свой собственный секрет. Вскоре ваши слезы высохнут и можно будет перекусить. Ты твердо веришь, что еда успокаивает душу. После недели совместной жизни с Чарльзом все начинает становиться странным. До окончания школы еще почти месяц, и вы адаптировали распорядок дня, чтобы максимально использовать свое пространство для удовлетворения потребностей. Чарльз — приверженец рутины, и ты быстро понял это, когда его будильник зазвонил ровно в шесть утра на следующее утро после того, как он впервые пришёл к тебе. Он встает, принимает душ и проводит час в ванной, занимаясь своими ежедневными делами, прежде чем приступить к просмотру ежедневника и планированию предстоящего дня. Ты, напротив, когда-то считал, что просыпаться в восемь утра (за час до начала уроков!) — это впечатляющий подвиг, даже если ты несколько раз переводил будильник на «попозже». Больше нет. Чарльз начал делать странные вещи, когда он похоже… будит тебя. Это случилось в прошлую пятницу, после того, как вы уже больше недели делили спальню, и, будучи застигнутым врасплох, ты был слишком сонным, чтобы по-настоящему осознать происходящее. Позже ты убедил себя, что это была бредовая галлюцинация, вызванная недосыпанием, и вероятность этого конечно же бесконечно выше, чем того, что твой лучший друг, стоя над тобой немного тряс тебя, когда ты дремал после второго переставленного будильника. Ты провел выходные, работая и гуляя как с Чарльзом, так и без него. Последнее было попыткой создать некоторое пространство между вами, прежде чем ты совершишь что-то безумное. К вечеру воскресенья пятничное замешательство было полностью забыто, и ты заснул прежде, чем успел вспомнить, что переживаешь из-за предстоящего дня. Тебе снова снится Чарльз, с которым у тебя были проблемы еще до того, как он переехал в твою комнату и разбросал свои средства для волос по всей твоей ванной, а свои любимые книги спрятал в ящиках твоего письменного стола. Твой шкаф переполнен его одеждой. Чарльз полностью проник в твою комнату. Вполне логично, что он проник и в твой сон. Этот конкретный сон абстрактен, или, по крайней мере, тебе так кажется, когда просыпаешься. Ты снова в доме Чарльза, и тебя охватывает страх, когда ты замечаешь, что он тоже там, с тобой. Обычно с ним довольно приятно находиться рядом, но это кажется исключением: он выглядит испуганным, маленьким и не может говорить. Вас обоих окружает зловещая пелена тумана, из-за которой его все равно трудно увидеть или услышать. Ты протягиваешь руку, чтобы коснуться его, но он отшатывается. Любая попытка сократить расстояние между вами также пресекается без видимой причины. Твои руки бесполезно стучат по нему, а он с легкостью уклоняется от каждой слабой попытки. К сожалению, тебе удается вцепиться в ткань его элегантной белой рубашки только для того, чтобы он снова отстранился и начал неразборчиво бормотать. — Что ты такое говоришь? — грубо спрашиваешь, раздраженный, сбитый с толку и отчаянно пытающийся выбраться из этого незнакомого и неуютного места. Твой голос тоже, как только он выходит из твоего горла, кажется искаженным. Чарльз становится громче в ответ на твой голос, даже если твои слова, должно быть, неразборчивы. — Проснись! — его голос проникает сквозь туман, словно луч света для оцепеневшего человека. Ты сразу понимаешь, что он говорит, и немедленно, бессознательно подчиняешься. Только что ты был заперт в Аду с роскошными скатертями, подсвечниками и дорогим холодильником, на котором не было ни магнитов, ни жизни, а в следующий момент ты резко выпрямляешься в постели и смотришь прямо в глаза своему лучшему другу. Твоему лучшему другу, который случайно оказался сидящим на тебе, пытаясь высвободить свою аккуратно, на все пуговицы застегнутую рубашку из твоих сжатых пальцев. — Мне очень жаль, — ты рассыпаешься в извинениях, прежде чем потратить время на то, чтобы понять, что именно произошло. От сна трудно избавиться, особенно в нынешних невероятных обстоятельствах. Чарльз отрывает твою руку от своей рубашки и молча встаёт. Ты видишь, как покраснели кончики его ушей и шея, когда он с готовностью удаляется в ванную. Ты действительно облажался, притянув его к себе в полусне, но вряд ли это только твоя вина. Чарльзу следовало бы быть поумнее, прежде чем разгуливать повсюду, благоухая и говоря как любовь всей твоей жизни, пока ты крепко спишь. Утренний инцидент не обсуждается до вечера, до конца целого дня, заполненного уроками и неловкими приветствиями в коридоре. Чарльз снова сидит за твоим столом и грызет карандаш, к сожалению, явно демонстрируя беспокойство, которого он даже не замечает. Он погружен в работу над заданием, или, по крайней мере, кажется, что погружен, пока ты не замечаешь, как он бросает взгляд в твою сторону. Ты пытаешься читать комикс, но находишь, что украдкой поглядывать в ответ гораздо более привлекательное занятие. — Я не должен был… — Чарльз начинает, и ты не уверен, что хочешь дослушать до конца, поэтому спешишь прервать его. — Нет, это мне не следовало так хватать тебя. Очень мило с твоей стороны попытаться помочь мне собраться в школу, тем более, я уверен, что тебе трудно ходить на цыпочках, пока я не проснусь, — нервно заканчиваешь ты, надеясь, что после твоей реплики он забудет, что говорил, и не даст какого-нибудь ненужного обещания, например, не будить тебя снова или не спать в твоей комнате, или вообще выходить из дома. Он почувствовал твоё недовольство его невысказанным чувством и, похоже, скорее раздражен, чем понимает тебя. — Успокойся, чувак, — настаивает он, с излишней силой откладывая карандаш. Ты замечаешь, что на его листке с домашним заданием не записано кроме имени. — Мне странно это делать, особенно учитывая, что ты знаешь, что я… Я… ну, я не хочу причинять тебе неудобства. Я просто буду держаться от тебя подальше по утрам, чтобы это больше не повторилось. На мгновение ты задумываешься, не совершил ли ты чего-нибудь изощреннее, чем просто изо всех сил вцепился в его рубашку. Судя по тому, как он говорит, ты вряд ли бы удивился, если бы оказалось, что он соблазнял тебя сквозь плотно закрытые глаза своим мужским флиртом. Он действительно действует на тебя как пение сирены, но у тебя хватает здравого смысла держать эту мысль при себе. — Почему ты так нервничаешь? — спрашиваешь ты с едва заметной долей искренности, стараясь говорить беззаботно, но при этом откладываешь свой комикс и полностью сосредотачиваешься на Чарльзе. Ему не нравится этот вопрос, но он все равно тебе потакает. Даже когда Чарльз раздражен вами, или своим отцом, или жизнью в целом, он никогда не отшивает тебя до конца. Он откидывается на спинку вашего стула, поворачивается, чтобы посмотреть на вас, и театрально потирает виски. — Я не «нервничаю», окей? Я просто не хочу, чтобы между нами что-то было не так. Например, только потому, что я гей, я не пытаюсь… Я не хочу, чтобы ты думал, что ты… — Нравлюсь тебе в этом смысле? — заканчиваешь за него, не в силах сдержать румянец, приливающий к щекам, и эмоции, подступающие к горлу. Твой голос кажется истеричным даже для тебя, раскрывая больше, чем ты когда-либо планировал, когда он стоял на твоем пороге на позапрошлой неделе, промокший и подавленный. Это точно последний раз, когда ты можешь признаться ему в своих чувствах, как раз в тот момент, когда он убеждает тебя, что ты ему не интересен, но ты чувствуешь себя обязанным это сделать. Возможно, почувствовав, что ты совершаешь неминуемую ошибку, Чарльз каменеет лицом и возвращается к своей домашней работе, лишь согласно хмыкнув. Ты идешь прогуляться. Те благословенные часы, которые, как ты себе представлял, ты проведешь в компании Чарльза, оказались не такими, как ты надеялся. Ты не хочешь, чтобы он уходил, но ты не уверен, что сможешь вынести это эмоциональное потрясение — жить со своим лучшим другом, в которого влюблен, еще месяц или больше. Ты находишь камень подходящего размера, чтобы посидеть на нем у утиного пруда, пока последние лучи солнца не исчезнут с неба. Ты как раз настроился на хорошую вечеринку жалости к себе, как слышишь легкие шаги рядом с собой. — На мне твоя обувь, — произносит голос позади тебя, безошибочно принадлежащий объекту твоих снов и кошмаров. Чарльз небрежно плюхается рядом с тобой, одетый в огромные сандалии, которые ты держишь у чёрного входа, чтобы гулять с собакой по двору, и в красный свитер, который ты отдал ему в его первый день в твоём доме. Даже не верится, что прошло всего две недели с тех пор, как он переехал к вам. Кажется, что прошло гораздо больше времени. Он слегка запыхался, а комбинация из свитера и шлепанцев явно была выбрана в спешке. — У тебя есть своя одежда, — мягко отвечаешь ему, стараясь не подавать виду, что при виде него, одетого в твою одежду, становится светлее даже в такую пасмурную и темную ночь, как эта. Света уличных фонарей поблизости достаточно, чтобы ты мог заметить его легкую улыбку. — Мне нравится носить твою, — отвечает он, медленно-медленно придвигаясь к тебе на камне, на котором ты устроился. Ты задаешься вопросом, помнит ли он, как ты с ним наблюдали за людьми: это было не так давно, но, возможно, для тебя это важнее, чем для него. — Послушай, прости, что все так странно. Я просто не хочу разрушать то, что у нас есть, — объясняет Чарльз. Ты с трудом сглатываешь, стараясь не вникать в его слова слишком глубоко. Проходит один удар, затем два, и ты быстро теряешь счет секундам, потраченным на прикусывание языка. Все, что ты видел, указывает на то, что Чарльза оскорбляет сама мысль о том, что ты думаешь, будто у него есть чувства к тебе. То, как он пресекает любые расспросы, касающиеся романтики, как он всегда уклоняется от разговоров о чем-либо романтическом или сексуальном, наводит вас на мысль, что он не столько стыдится своей сексуальности, сколько просто не заинтересован обсуждать это с тобой. Даже то, что ты сказал ему, что ты би, похоже, не сильно повлияло на него, если не считать того ошарашенного взгляда, который у него был в течение дня или около того после этого. Однако, как бы ты ни старался, ты больше не сможешь убедить себя в том, что ваши отношения улучшаются, если ты скрываешь свою явно неплатоническую любовь к упрямому парню, рядом с которым в данный момент сидите в темноте. — Было бы так плохо, если бы все было испорчено? — спрашиваешь, поворачивая голову в противоположную от его лица сторону, чтобы не пытаться прочесть его реакцию. Он начинает что-то бормотать, и ты понимаешь, что выражаешься крайне неясно, — А что, если это я влюблен в тебя? Ночь невыносимо тиха. Ни один сверчок не стрекочет в одиночестве, утки не плещутся в пруду, вдалеке не слышно лая собак. Воздух вокруг вас двоих застывает, поскольку Чарльз, очевидно, лишился дара речи от вашего непродуманного признания. Ты медленно поворачиваешь шею в положение поудобнее: прямо перед собой, меньше напрягаешься и все так же трусливо избегаешь любых эмоциональных последствий своих слов. Чувство вины и молчание начинают съедать тебя заживо, когда он, в конце концов, отвечает. — А ты? — А что, если я? — Я серьезно. Будь честен со мной. Ты это серьезно? — настаивает он, не позволяя тебе так легко отделаться. Ты вздыхаешь и осмеливаешься повернуться к нему лицом. Его глаза сияют в темноте, освещенные светом трамваев и осколками луны, виднеющимися сквозь облака. Ты стоишь на грани разрушения лучшей дружбы, которая у тебя когда-либо была. По крайней мере, Като все еще будет рядом с тобой после этого. Возможно. — Ты мне нравишься больше, чем следовало бы, — медленно произносишь, подбирая слова по мере того, как они слетают с твоих губ. Речи — это его конек, а не твой. Он должен понимать, насколько тебе некомфортно, но его рот слегка приоткрыт, и в данный момент он не вносит особого вклада в разговор. Его удивленный вид может быть просто обычным, а может свидетельствовать о тревоге или отвращении. Кроме того, существует ничтожно малая вероятность того, что ему действительно будет интересно услышать то, что ты хочешь сказать. Это дает тебе силы продолжать даже без отклика. — Я никогда ни к кому раньше не испытывал подобных чувств, поэтому, наверное, не могу сказать наверняка, но я хочу быть рядом с тобой все время. Последнее время мне было очень тяжело видеть тебя в своей комнате, потому что я хочу прикасаться к тебе в любой момент. Мне жаль, если это все портит, я надеюсь, ты понимаешь, как тяжело я работал, чтобы сдержаться, но все, о чем я могу думать, это о том, как сильно я тебя люблю, — говоришь ты. Пытаясь заполнить напряженную тишину, ты снова открываешь рот, чтобы как-то продолжить, но Чарльз обрывает тебя. — Поцелуй меня, — требует он прерывающимся голосом, бросая на тебя вызывающий взгляд. Ты с готовностью подчиняешься. Ваш первый поцелуй теплый и волнительный: спеша подчиниться, ты умудряешься совсем чуть-чуть стукнуть его зубами. Возвращаясь на секунду назад, я отмечаю, что ты уже стал лучше: твои губы идеально соприкасаются с его губами. Если ты о чем-то и жалеешь, так это о том, что тебе не хватает света, чтобы разглядеть каждое микровыражение лица Чарльза, когда оно появляется и исчезает. После передышки вы целуетесь в третий раз, и освещение больше не имеет значения. От возможности прикоснуться к тому, что когда-то было под запретом, у вас кружится голова. Чарльз должен быть тем, кто напомнит вам о комендантском часе, обязанностях и существовании в пространстве за пределами утиного пруда в без пятнадцати одиннадцать вечера. Вы возвращаетесь вместе, держась в темноте за руки, и застенчиво расходитесь, когда подходите к своей входной двери. Возможно, дальше все будет запутанно, но ты знаешь, что рядом с тобой будет твой лучший друг. Твой лучший друг, чьи губы на вкус лучше, чем любая твоя фантазия.