Раскрывая душу

      У Армина губы сложены в тонкую линию; он смотрит на Эрена — длинноволосого, серьезного, без привычного блеска в зеленых глазах — и совсем его не узнает. Эрен кажется неправильно взрослым — совсем не таким, каким помнил его Армин еще каких-то пару лет назад. Не таким, каким, казалось, он должен был оставаться всегда. У Армина дрожат колени — голос, кой был таким родным, сейчас искрит чем-то иным, и Армин не может сдержать и скрыть собственное волнение и, наверное, страх, рвущийся наружу в каждом его движении. Он медленно опускается на колени, отчего его брюки вмиг намокают, а взгляд падает. Море — то самое, на котором он так отчаянно хотел побывать, насмотревшись на яркие картинки в дедушкиных книжках — в этом месте кажется ему таким же неправильным, как и сам Эрен.       Эрен теперь совершенно другой.       Он смотрит другим взглядом, отличным от того, каким он часто смотрел на Армина в его воспоминаниях. Эрен теперь даже говорит по-другому: его голос хриплый, тихий, но чрезмерно твердый — такой, чтобы было точно ясно: он серьезен. Во всех своих целях и убеждениях, в каждом своем слове и действии — Эрен Йегер нисколько не шутил.       У Армина от такого Эрена волоски встают дыбом, а тело покрывается неприятными мурашками — такие появляются не от предвкушения чего-то хорошего, а от совершенно противоположного: от страха и разочарования. Армин почему-то заводит разговор о Микасе, о ее чувствах, и у Эрена будто маска спадает: он смотрит исподлобья, хмурит брови, а в глазах его видна нескрываемая печаль.       — Я не хочу, чтобы она любила кого-то другого, — шепчет он, но голос его звучит на удивление неуверенно.       Армин сглатывает и смотрит неверяще. Слова Эрена разбудили в нем нечто, что он хранил в себе будто бы целую вечность. Нечто больно скребется, царапается, словно хочет расковырять старые, едва зажившие, раны. В груди раздается жар: болезненный, паршивый и мерзкий. Армин молча отворачивается. Ему больно. Даже больнее, чем было под жаром Колоссального.       — Знаешь, Армин, — голос Эрена все такой же неуверенный, и это в нынешних реалиях слишком непривычно. Арлерт оборачивается. — Какое-то время я хотел, чтобы ты был девушкой.       Армин замирает. Мысли путаются, глаза бегают из стороны в сторону, голова трещит — Эрен смотрит впритык.       — Что?       Вопрос глупый и ненужный, он ведь и так все понял. Эрен хотел, чтобы он, Армин, был девушкой. Зачем? Почему? Неужели…       — Но ты, конечно, и без того отличался от остальных парней и был очень похож на девушек, — Эрен продолжал откровенничать, и происходящее теперь превращалось в еще более нелепое зрелище. — Иногда я забывался, смотря на твои золотистые волосы или голубые глаза. Они — прямо как море.       Армин побежден собственным смущением — щеки алеют тотчас. Признание Эрена — такое необходимое, неизбежное и желанное, но в то же время — обременительное… Оно пробудило в нем некую тоску.       — Эрен, — голос Армина слишком тих, но Эрен, кажется, слышит. — Как же так?       Армин не знает, что он подразумевает под этим вопросом, но надеется, что знает Эрен. Он же всегда его понимал.       — Это не похоже на то, что я чувствую к Микасе. Микаса — девушка, которая была со мной так долго, наверное, я по умолчанию должен быть в нее влюблен. Но ты… — Эрен мнется, молчит какое-то время, но в итоге продолжает, на ходу пытаясь подобрать нужные слова: — Представляешь, когда все парни обсуждали грудь Микасы или стройные ножки Хистории, я — думал о твоих узких плечах и…       Эрен вновь затихает. Он, возможно, норовит сказать что-то еще, но не находит в себе сил. Или попросту больше не способен подобрать подходящие слова. Армин резко выдыхает. Все то время, пока Эрен говорил, он слушал его, как завороженный, затаив дыхание, боясь спровоцировать окончание неожиданного откровения… Услышанное звучало в голове набатом, так, как городской колокол оповещает о скором выдвижении за стену.       Хотелось так много сказать, так же много и спросить. Приблизиться к Эрену хотелось тоже, вцепиться в его сильные плечи, посмотреть в зеленые глаза и произнести что-то, несомненно, важное, в чем они оба нуждаются уже долгое время — хотелось всего и сразу. С Эреном. Только с ним. И ни с кем больше.       Эрен не говорит прямо, но все в его монологе выдает такую простую истину, которую он хранил под сердцем долгие годы, боясь показать ее остальным. Но сейчас, стоя в путях, в самом конце своего личного пути, в сраном кровавом море, он открывает свою душу, выворачивает ее наизнанку и всем своим видом кричит, чтобы Армин слушал, смотрел. Чтобы понял.       И Армин понимает. Он тянет свои руки к Эрену, хочет дотронуться до него — вдруг, это последний раз? — но опаздывает: в следующее мгновение он находит себя на корабле, который направляется в сторону Марли.       Армину почему-то кажется, что он что-то забыл. И это что-то определенно занимает не самое последнее место по степени важности. Армин оглядывается: неподалеку сидит Энни. Она глядит на него цепким и внимательным взглядом. Спрашивает:       — Твои раны уже затянулись?