девушка Со

***

как может один поцелуй сделать каждое клише логичным?

      

не знала, что способна на такую смелость. или что я этого хочу.

      

поцелуй.

      

муза.

      

это вопрос. это незамкнутые двери. это — восхождение.

      

страдание.

      

полшага — и целая миля.

      

говорят: нельзя смотреть на солнце. да что они об этом знают?!

      

© к/ф «Девушка Миллера»

***

      это — игра на вылет. или на выживание. Сынмин всё равно не видит разницы. проигравшим всё равно будет он.       его всё равно заставят сдаться.       звук тяжёлых берцев на платформе, доходящих до середины икр и туго зашнурованных, звучит остро сразу после хлопка входной двери. он звучит весь проход по гостиной и столовой, весь подъём по лестнице. становится громче в коридоре и замирает в дверном проёме.       спина покрывается мурашками.       в отражении зеркала он видит его. видит почти безразличный взгляд. в его глазах читается лишь голод и скука. он оценивает Сынмина с ног до головы, почти лениво облизывая открытую кожу, но на островах одежды взгляд останавливается — не раздражают, а интригуют.       между ними — шаг. полшага — целая миля.       конечно же Сынмин знает, как он выглядит. как жертвенный ягнёнок. и в глазах бога это самый соблазнительный образ.       бога, с растрёпанными из-за мотошлема волосами, вьющимися из-за влажности и спадающими на глаза, в которых кедр горит; с мокрой косухой, расстёгнутой и демонстрирующей прилипшую к груди чёрную майку. у бога накачанные бёдра в кожаных чёрных штанах, не оставляющих и пространства фантазии — всё видно в обжигающей действительности. а ещё берцы, в которых опасно ездить на мотоцикле, но кого это волнует, когда можно поймать голодный взгляд Сынмина.       Сынмина, который хочет, чтобы на него наступили в этой обуви.       — на кровать, куколка.       от этого не убежать и не спрятаться. он с решимостью обречённого готовился к этой встрече, предвкушая слова и действия, которые останутся за дверями этой комнаты, но он даже не понимал, что всё, что вертелось в его голове назойливо долго — окажется искажёнными мечтами.       Чанбин кинематографично вдыхает дым от сигарет.       это не его комната. не его дом. но Сынмин — его. поэтому Чанбин не спрашивает. он курит с такой самозабвенностью и удовольствием, а Сынмин теряет его взгляд в зеркале, наблюдая за тем, как кудри трясутся, а губ изредка касаются грубые пальцы, поднося ко рту дымящуюся сигарету.       — мне кажется, тебе не понравится, если мне придётся повторять.       если Чанбин не смотрит, это не значит, что он не видит. и его кедр такой же горький, как табачный дым, который Сынмин терпеть не может.       он резко отворачивается от зеркала и впервые смотрит на Чанбина так. без бездушного стеклянного посредника, который не может и частично передать то, как Чанбин выглядит. угрожающе, мрачно, авторитетно, пугающе и… доминирующе. в нём все кричит: подчинись или подчиню. а если взглянуть в его глаза — Сынмин знает, — то безропотно упадёшь на колени и станешь просить о пощаде.       хотя нет. сказать ничего не получится. просто приклонишь голову и станешь ждать, пока тебе не скажут посмотреть в лицо самой смерти.       и даже зная это — Сынмин всё равно делает это.       его встречает горящий кончик сигареты, пепел с которой безразлично падает на пол, и вопросительный взгляд не заставляй меня повторять.       они стоят слишком близко. так близко, что Сынмин чувствует влажность чужой одежды, чужое сердцебиение. и чужое желание. не замечая, как преодолевает милю, он неожиданно ощущает своей рукой холод чужой руки. руки, которая обхватывает его запястье сначала властно, грубо, словно пытается заставить его выпустить что-то. а потом пальцы расслабляются, и прикосновение становится нежнее, скользя по предплечью вдоль вены.       возможно, чужие пальцы чувствуют скользящую под кожей кровь, потому что слишком медленно передвигаются, пока не касаются тонкого сгиба локтя.       Сынмин хочет что-то сказать, но слова растворились на губах ещё до того, как он оформил в голове плавающую мысль. всё так, как он и предсказывал.       в своих берцах, окружённый сигаретным дымом и смотрящий так, словно ягнёнок — это маленькая закуска на шпажке, Чанбин возвышается над ним. смотрит так, как будто раздевает взглядом, даже не скользя взглядом ниже плеч. и если бы Сынмин не чувствовал резинку чулок на бёдрах и туго застёгнутое платье, которое ему слишком мало, то поверил бы, что он обнажён.       между ними нет ни дюйма воздуха. и ни места для слов.       прикосновения к своей руке Сынмин не чувствует. и поэтому наконец решается.       до кровати два шага — миллионы световых лет. но он ни на секунду не теряет дыхания у своей шеи, которое преследует его. здесь и сейчас, на кухне, в ванной, на учёбе, во сне и даже на другом конце материка. горячее и сигаретное — оно всегда около шеи и правого уха.       этого делать нельзя. но Сынмин уже нарушил стопку правил. говорят: нельзя смотреть на солнце. да что они об этом знают?! Сынмин снова нарушает правило. он не садится на кровать. он поворачивается к ней спиной и снова смотрит в горчащие глаза.       их носы и губы находятся преступно рядом.       угрожающе рядом.       их тела соприкасаются, и Сынмин чувствует, как его платье намокает. он чувствует всё то, по чему, оказывается, скучал. скучал, скучает и будет скучать. это неправильный момент нежности, которого быть не должно.       сигареты тоже нет.       их взгляды не отрываются. они не моргают. они кружат возле лиц друг друга. поцелую тут тоже не место. Сынмин терпеть не может целоваться после сигарет, а Чанбину не нравится вкус его помады.       — что ты со мной делаешь?..       будто в замедленной съёмке Сынмин наблюдает за его языком. розовая волна над побережьем его зубов.       правая рука берёт его за шею и поворачивает лицом к кровати. они продолжают вглядываться друг другу в глаза: Сынмин в повиновении, Чанбин — в попытке съесть целиком. от этого кружится голова, а ноги опасно трясутся. но как только они разрывают взгляд — он не знает, что ему делать.       мягкая рука крепче сжимает шею сзади, направляет и укладывает на высокий матрас. но стоит Сынмину упереться в кровать локтями, неудобно сгибая поясницу так, что к нему сзади удобно прижимается чужое тело, как пальцы соскальзывают по спине вниз и останавливаются на талии.       на талии, закованной в узкое маленькое платье.       другая рука скользит по обнажённым плечам и лопаткам. Сынмин задерживает дыхание.       он в опасности. в ловушке. его поймали большие руки за горло, а чужое дыхание — учащённое и отрывистое — забирает весь кислород во вселенной. если не травка, то Со Чанбин — его любимый наркотик.       полулёжа на кровати, Сынмин ощущает, как к его обнажённой части бёдер прижимается влажная кожа штанов. она неприятно скользит, задевает край свободной юбки, оголяет ягодицы.       и Сынмин выдыхает.       две сильные ладони сжимают его шею.       его прижимают сильнее к кровати. его тянут назад. его тело утопает в покрывале и пушистом одеяле под ним.       Сынмин не чувствует себя живым.       когда он наконец вдыхает, то теряет в реальности себя и чужие руки. руки, которые находятся на спине. руки, которые исследуют рёбра, словно пытаются разобрать — Адам он или Ева. и эти руки безжалостно сжимают его талию снова, снова тянут назад. и Сынмин наконец чувствует это.       чувствует себя бездушным флешлайтом, пока влажная кожа штанов прижимается к его ягодицам, скользит между ними.       его не передвигают и переворачивают. Сынмин лежит на месте. но он всё равно ощущает себя так, словно его вертят в руках как ничего не стоящую игрушку.       и когда Чанбин прижимается к нему, в очередном акте самоублажения, Сынмин чувствует влажность между ног от его прикосновений.       он соврёт, если скажет, что ему не нравится.       — ты — кукла.       снова дыхание около шеи. оно преследует. и движется от шеи к оголённым лопаткам, пока не прерывается замочком платья. Сынмин вздрагивает, когда чувствует влажный язык, скользящий по позвоночнику.       Сынмин понимает, что стонал.       он прикусывает язык, опускает голову и ждёт. единственный удар настигает его бедро внезапно и почти безболезненно, но впившиеся в плечо зубы приносят куда больше боли.       у него нет выбора перед безмолвным господством. его роль подчиняться — и Сынмин починяется. его тело не его. ни что не принадлежит ему сейчас. и не будет. его возьмут когда захотят и сколько захотят. он кукла. и ему чертовски это нравится.       когда прикосновения впервые пропадают, Сынмин паникует. он сделал что-то не так? он снова дал волю своему голосу? что не так?       а когда он слышит звук расстёгиваемого ремня и замка чужих брюк, то понимает — у него на глазах слёзы.       осознание, что Чанбин мог уйти, пугает его. его до ужаса пугает то, что его оставят. его, возбуждённого и желающего, чтобы его трахнули, оставят лежать на кровати и ждать, когда Чанбин вернётся и решится трахнуть. трахнуть, не заботясь о его, Сынмина, оргазме и каком-то удовлетворении. и это пугает.       Сынмин без стеснения плачет, когда одна рука расстёгивает его платье, а другая — сразу же следует за линией голой мягкой кожи, которая расползается по его спине как змея.       подол его платья поднимают настолько, чтобы было видно голую кожу бёдер и ягодиц. он знает, как он выглядит и как на него смотрят.       белая кожа, розовый камень силиконовой пробки между ягодиц, чуть ниже — обнажённые влажные половые губы.       смотрят пристально, оценивающе и надменно. голод и скука.       — куклы не мастурбируют.       конечно же Чанбин знает, что он мастурбировал. конечно же. и Сынмин не может не скрывать того, как он жаждал этих оргазмов. как он мечтал о грубых пальцах и том, как его трахнут.       он кончил три раза, пока одевался, но всё, чего он достиг — скулежа из глубин своей груди и желания получить ещё.       теперь удар ложится на ягодицы — на обе по очереди — и затем их разводят в стороны, сжимая больно-больно. отпечаток каждого пальца останется на коже на следующую неделю. в воспоминаниях — на всю жизнь.       холодная смазка льётся не аккуратно, почти вслепую: куда попадёт, пускай так и будет. если мало — это уже не проблема Чанбина.       и Сынмин не вздрагивает. он не дышит и не моргает. он смотрит на чёрный узор покрывала, вслушиваясь во влажный звук лубриканта, который небрежно размазывают по его половым губам, по бёдрам, абсолютно точно разглядывая красоту мокрой кожи и краснеющих следов. затем Чанбин глухо стонет, видимо, размазывая смазку по члену, но проникновения не следует.       грязные пальцы хватаются за резинки капроновых чулок, оттягивая и так тугую ткань. пальцы дразнят исполосованную кожу бёдер, а затем отпускают резинки. звук глухой, но достаточно сильный. Сынмин тихо всхлипывает, пока его слёзы текут ещё сильнее.       он знает, как выглядит. он знает, как призрачные зубы впиваются в полные бёдра над чулками, как терзают посиневшую от холода и плохого кровотока кожу. он знает и чувствует, пока ладони хватают его ноги и снова тянут вниз.       Сынмин готов кричать от того, как он хочет почувствовать чужой член в себе.       но он нарушил уже кучу правил.       поэтому сейчас он хорошая кукла.       об неё трутся членом, её лапают, её хватают за волосы. Чанбин наконец-то обращает внимание на тугой ошейник на шее Сынмина — подарок на их первую годовщину. украшение для куклы. сильные пальцы поддевают жёсткий край и тянут назад. воздуха в лёгких уже нет.       покрывало мокрое.       за последние несколько минут, ставших нескончаемым потоком слёз, Сынмин впервые движется. он тянется назад, вслед за ошейником, и выгибает спину. наверно, его язык вываливается, взгляд потерянный, а выражение лица — выебанное. наверно, он выглядит так, как будто ему плохо. и Сынмину плохо.       но ему становится хорошо не когда ошейник отпускают, позволяя вздохнуть, не когда он падает лицом прямо на кровать, снова задыхаясь, не когда он позволяет затёкшим рукам расслабиться. а когда Чанбин делает первое грубое движение, без подготовки, до конца, насаживая его на свой член.       он снаружи. и внутри.       всё внутри горит от этого. органы будто в пожаре, когда Чанбин сразу же начинает двигаться.       его тело — холст для прикосновений. грубые отпечатки оставляют мазки на платье; везде, куда дотягиваются. талия покрыта слоями краски — так сильно её сжимают и хватают, на спине едва заметные лепестки-прикосновения, особенно вдоль выступающих костей; на шее чёткий контур ладони.       у Сынмина нет сил и права кричать, но он хочет. он хочет завыть от того, как же ему больно. как ему приятно. как ему хочется больше-больше-больше…       — давай, куколка, кричи для меня.       и Сынмин кричит, когда его хватают за волосы.       знакомая рука впивается в пряди. рука, не умеющая быть нежной и ласковой. и тянет назад, изгибая тело, как тетиву, не щадит и не жалеет. Сынмина ломают, заставляют быть в неестественной и неудобной позе, разводить ноги шире и кричать. кричать так громко, на сколько хватит лёгких. и свободы.       в тугой хватке Чанбина свобода ограничивается там, где начинается его желание и возбуждение.       его толчки чёткие и последовательные с самого начала. он не сбивается и не останавливается, даже когда Сынмин пытается избавиться от настойчивой хватки. Чанбин только сильнее хватает его за волосы, встряхивая одной своей сильной рукой, а второй прижимает поясницу к кровати. его толчки чёткие и последовательные.       но он не думает о чужом комфорте. он знает, что Сынмин хочет мягче, но это не его проблема. и не его вина. Чанбин движется так, как хочет, делает то, что считает нужным. и Сынмин всё равно извивается под ним, чувствуя, что оргазм куда ближе, чем могло показаться раньше.       он дышит в шею и преследует повсюду.       неожиданно, всё меняется. рука в волосах резко толкает голову Сынмина прямо в покрывало — он не может дышать. и ему позволяют повернуть голову на бок. толчки — обжигающие и сильные — останавливаются. под Сынмином прогибается кровать — над ним струится жар и пот. ещё одна ладонь шуршит по ткани платья, изредка останавливаясь, что схватить тощее тело и оттянуть зажатую между пальцами кожу.       Сынмин не рискует выть от того, как это жалит.       — а теперь, потерпи. будь хорошей куколкой.       одна рука вдавливает его голову в кровать, другая хватает ошейник и тянет назад. тело сверху начинает быстро двигаться.       слёзы так и не прекращают течь из глаз. всё тело горит. внутри разрываются атомные бомбы и образуют сверхновые — Сынмин хочет кончить. возможно, он даже сможет это сделать без прикосновений к своему клитору. а если Чанбин решит сжалиться, то его оргазм будет силой в двенадцать баллов.       тело Сынмина сметёт одним порывом ветра и прибьёт мягкими волнами к берегам ног Чанбина.       пальцы не слушаются, руки не желают сгибаться. он весь потерян в покрывале и глубоких стонах над собой. везде жарко, но кости пробирает холодом — в открытое окно попадают капли.       его мышцы сжимаются. изгиб чужого члена ощущается в горле рядом с застрявшим там жалобным скулежом. со всех сторон — снаружи и внутри — он находится в клетке.       движения становятся хаотичными и рваными. сквозь слёзы Сынмин улыбается и чувствует свой приближающийся оргазм. всё заканчивается. всё прекращается. на ухо ему шепчут противное блять-блять-блять, вжимая голову в постель сильнее.       вокруг пыльная духота. это пепел их проснувшегося вулкана. шею больше не сдавливает, но удушливая волна держит лёгкие в искрящейся лаве. Сынмину не лучше, он теряет свой оргазм, как только полоска искусственной кожи перестаёт терзать его кадык и расплющивать горло.       огонь горит в трахее и лёгких. слова «оргазм» во всленной больше не существует — он наслаждается секундами боли, дрожа и позволяя рыданиям вырваться наружу уродливыми всхлипами.       Чанбин телом и руками давит кукольное тело, опираясь на него и используя как бездушный флешлайт.       не вынимая, он кончает внутрь.

***

— алло? — сказала она.

      

— я приехал.

      

Элис тут же подумала о жертвенном ягнёнке, но она не знала, кого обрекли на жертву.

      

он был снаружи. и был внутри.

      

— тебя это возбуждает? делать всё тайно.

      

мистер Мёрфи широко улыбнулся. морщины вокруг его рта образовали линию, которой подчёркивали его прекрасные губы.

      

она кинематографично вдыхала дым от сигарет.

      

— так выглядит романтичнее.

      

— это не роман. прости, что разочаровал.

      

Элис хотела было что-то сказать, но слова растворились на губах. мистер Мёрфи возвышался над ней. в его глазах читался лишь голод и скука.

      

— почитай для меня вслух.

***