Перемирие

      Сначала Кефер очень зло рассмеялся ему в лицо: договориться с этой? Твоя вера в людей – притча во языцех, Рамзес, но даже ты не можешь всерьёз согласиться на предложение Сехмет, – вот что сказал фараон, расхаживая по недостроенному тронному залу и властно размахивая руками.       С момента переселения в Египтус – как назвал этот мир Осирис – прошло три года, и пятнадцатилетний тепличный мальчишка, пройдя горнило войны, лишений и народного недовольства, на глазах стал серьёзным юношей. И обратной стороной взросления стала непомерная гордыня: будто бы тяжесть пережитого опыта прямо пропорциональна мудрости. Но Рамзес-то знал, что это не так.       Он невозмутимо выслушал мнение фараона, а затем спросил, что они теряют. Потому что терять действительно было особо нечего: чёрные воронки от плазменных взрывов до сих пор дымились, а изуродованных трупов как военных, так и гражданских повсюду лежало столько, что их до сих пор не успели развезти. Сам фараон был на взводе – и Рамзес сильно подозревал, что Кефера куда больше подкосила не общая трагедия, а личная: ведь он едва не погиб от руки собственного брата.       Правда, от брата там мало что осталось: жуткое клыкастое чудовище с красными, как аварийные огни, глазами и землистой кожей, жаждавшее не меньше, чем расколоть братские рёбра, вырвать сердце и сожрать его, ещё стучащее. Скорее всего, так подействовала силовая сфера из алого камня, который всезнающий Осирис позже определил как метеорит локального дождя, вызванного нестабильностью магического фона в Пустоши из-за экспериментов Сехмет.       И когда железные когти Эксатона сомкнулись на горле Кефера, он впал в ступор, и не окажись Рамзес рядом и не резани энергетическим лучом по рукам врага, судьба Золотого Царства могла бы круто повернуться. Об этом Рамзес тоже позволил себе напомнить, и Кефер мгновенно помрачнел и принялся тереть шею.       Если Сехмет предлагает перемирие, значит ей самой необходима передышка, – так говорил Рамзес. Безусловно, передышка означает, что в будущем тёмное воинство достигнет небывалого магического потенциала, но ведь и у Кефера будет шанс нарастить технологическую мощь и по-настоящему защитить страну, – так говорил Рамзес. А сейчас – только война на истощение и уничтожение. И в конце концов, чем больше лет удастся выторговать, тем ближе мы будем к пробуждению Амона Ра, а там уж не придётся беспокоиться о таких мелочах, – припечатал он.       Последний аргумент задел Кефера за живое. По лицу его пробежала тень, он нахмурился, а затем кивнул в знак одобрения.       И теперь Рамзес направлялся в пустыню, стоя за рулём летательного аппарата, и сетовал про себя на колючий ледяной ветер, резавший глаза. Конечно, куда как удобнее и практичнее было бы обернуться соколом и резво прострелить воздушное пространство к назначенным координатам, но – увы. О том, что Ра пригрел на груди метаморфа, никому не следовало знать. И нет, не «тем более эксатоновой паршивой ведьме» – просто никому, никогда и ни при каких обстоятельствах.         Рамзес как никто другой понимал, чем чревато злоупотребление магией. И когда в столь жестоких условиях борьбы не за статус государства, а за его существование в принципе, Осирис прибегал к рискованным манёврам с колдовством – каковому этот мир, к слову, более чем благоприятствовал, – казалось не просто важным, но необходимым договориться о перемирии.

***

      Когда пыль от приземления рассеялась, Рамзес разглядел большой камень почти правильной прямоугольной формы, за которым одиноко, едва ли не сиротливо расположилась ведьма, сцепив руки. А неподалёку не менее сиротливо стоял летательный аппарат устаревшей конструкции – вершина технологического мастерства тёмного воинства.       Рамзес стянул с лица бандану и медленно, чтобы не провалиться в неустойчивый песок Пустоши, приблизился.       – Неужели и впрямь одна пришла?       – Обижаешь, – проворковала Сехмет, сладко улыбаясь.       Вполне вероятно, ведьма и впрямь не лукавила: Рамзесу уже удалось убедиться в её колдовских способностях. И в одиночку противостоять одному-единственному человеку, пускай и тоже не лыком шитому, ей не составило бы особого труда.       – Предпочёл бы обидеть тебя посерьёзнее, – сказал Рамзес, усаживаясь за импровизированный переговорный стол. – Но сегодня я буду вежлив.       – Разумеется. Мы должны уважать друг друга. Или хотя бы делать вид.       Улыбка ведьмы стала более сдержанной.       – Делать вид ты умеешь хорошо, – согласился Рамзес.       – Ты про Эксатона? – тут же спросила она, и губы растянулись уже в оскал.       – И про него тоже. Всё больше понимаю, как тебе удалось его захомутать. Но, признаюсь, для меня это всё равно сродни… скотоложству.       Сехмет замерла на мгновение, а затем хохотнула.       – Какая низость, Рамзес, – покачала она головой. – Уж тебе должно быть известно, что такое влюблённый дурак, заполняющий бреши в своей самости за счёт музы. Хотя у вас с Амоном это было обоюдное. А из нас двоих неполноценный только один.       – Ты права, – спокойно сказал Рамзес. – У нас это было обоюдное. Так что я надеюсь, что Эксатон как можно скорее поймёт, что ты за тварь.       – Не поймёт.       Рамзес вопросительно склонил голову, но зелёные кошачьи глаза были прозрачны и ясны.       – Не ожидал от тебя такой веры в чистую и бескорыстную.       – Эксатон действительно обожает всё, что я делаю, и безоговорочно доверяет мне, ведь это я вытащила его из того дерьма, в котором вы его по уши утопили. Но и в такой отчаянной и беспринципной голове есть место для рубежей – а уж на этот случай у меня есть средства. Я не столь жестока, чтобы дать ему насовсем разочароваться в путеводной звезде, – осклабилась она.       – Полагаю, что эти средства ты планируешь применить и ко мне в случае… перехода рубежа.       – Я осведомлена о твоих достижениях, волшебник-самоучка. Конечно, боевой маг из тебя никудышный, но вот защиты ставить ты умеешь.       Сехмет не льстила: Рамзес действительно хорошо натаскал себя именно на противодействие магическим атакам. Настолько хорошо, что возможно, знай он о существовании этой дряни в тот злополучный день, всё могло бы сложиться иначе. Амон Ра не впал бы в кому, надёжно укрытый непробиваемым щитом, и войну задушили бы в утробе…       Нет, нет, гнать прочь разлагающие разум мысли. Прошлое не изменить – а будущее, что бы ни говорил Осирис, будущее и только будущее изменить можно прямо сейчас, в настоящем. Разве не ради этого Рамзес смотрел сейчас в глаза сволочи, едва не убившей Ра, и отодвигал на самый задний план самоубийственное, но такое заманчивое желание перепрыгнуть через камень и разорвать руками нахальную пасть?       – …И особенно ревностно охраняешь неприкосновенность своих мозгов.       «В чём ты не преминула убедиться», – как можно отчётливее подумал он, выталкивая из сознания чужака, пахнущего до омерзения сладкими цветами.       – Правда, – сказал он уже вслух, – хоть убей не пойму, в чём символизм синих лилий. Обычно гипнотизируют более родными человеку образами.       – Это личное, ты и не должен понимать, – отмахнулась Сехмет. – Но я это из чистого спортивного интереса, не подумай ничего. Я бы не стала всерьёз мутить твою светлую голову.       – Да ну? – усмехнулся Рамзес.       – Мне ведь действительно нужен правдоподобный договор, который ваш фараон не разорвёт в припадке праведного гнева. И не приведёт флотилию бомбить Тёмную Пирамиду. – Она повела плечами и скрестила руки на груди. – Эксатон ох как зол после провала той атаки. И в следующий раз он уж точно не оставит бестолковую голову братца болтаться на шее. А мы с тобой сидим здесь, переваривая друг друга, совсем не для этого, не правда ли?       Рамзес знал, что сидит здесь, напротив твари с бесчеловечными амбициями, чтобы дать ей шанс их реализовать, – коим она воспользуется сполна, как придёт время. И всё же на самом деле он давал шанс Золотому Царству встать на ноги, дать реальный отпор врагу и дождаться возвращения великого Ра. В конце-то концов, несомненные таланты этой девки никак не означали их собственную абсолютную беспомощность: с ними – Осирис и учёные с магами, которых он теперь спешно научал, с ними – доблестные воины, готовые отдать жизнь за благополучие страны, с ними – высокие технологии, до которых тёмному воинству никогда не дорасти. С ними – честь, правда и свет.       – Итак, чего же ты хочешь, Сехмет?       – Чего я хочу? Полной капитуляции Кефера и передачи трона Эксатону.       – А в лучшем случае – нашего тотального истребления. В конце концов, человеческий ресурс можно черпать и на Земле, а с нами слишком уж много хлопот.       – Ну, это ты загнул, – сказала Сехмет, довольно прикрывая глаза. – Мне пока что не нужна голая пустыня и груда костей.       – Пока что, – с отвращением повторил Рамзес. – А теперь, Сехмет, скажи мне, чего ты хочешь в рамках реализуемого.       – Ну, во-первых, пакт о ненападении.       – Если вы перестанете представлять угрозу, у нас не будет оснований…       – А угрозу представлять мы будем, – без обиняков заявила Сехмет. – Ни о какой демобилизации или вассальном подчинении речи идти не может. К тому же в силу личного характера противостояния, Кефер не успокоится, пока не загонит всех нас в Лабиринт, а пешек Тёмного Фараона – обратно в гробницы. – Она помолчала, словно пережёвывая сказанное. – Вы ничем не отличаетесь, кроме внешней цивилизованности. И ты прекрасно отдаёшь себе отчёт в том, что ты один там такой… уникальный.       Рамзес коротко вздохнул. Его реплика была лишь формальной попыткой, не более, – но за годы общения с Ра он научился не исключать поворотов судьбы сродни чудесам. Разумеется, чуда не случилось.       – Значит, самое время обсудить срок перемирия.       – Это уже ближе к истине. Ваши предложения, господин Рамзес?       – С учётом всех факторов и благоразумного запаса… Двадцать лет. Это наиболее перспективный вариант.       Разумеется, никакой уверенности в том, что Сехмет не в курсе про Око Ра, не было. Как вообще можно быть в чём-то уверенным, когда речь идёт об этой пронырливой паскуде?       Сехмет облизнулась.       – Здешних лет, – прибавил Рамзес.       – Многовато, – просто и весело сказала ведьма, качая головой.       – Твой идеал?       – Четыре.       – Не пойдёт, – отрезал он. – Я сюда пришёл за результатом, а не для того, чтобы выбить парочку выходных для уставшего на войне фараона.       – Тогда, – сказала Сехмет и медленно положила когтистые руки на «стол», – у меня будут условия. Надо же чем-то занять себя, коль война отодвигается на столь долгий срок.       – Я весь внимание.       – Наверняка у Кефера есть имперские замашки. А у Египтуса – какое же пошлое название, я просто обязана сказать – у Египтуса есть аборигены.       – Сумеречные острова, – понял Рамзес и помрачнел.       – Что, уже строили планы на их счёт?       – Не могу сказать ничего определённого.       Он даже не умалчивал: ничего определённого о будущем статусе Сумеречных островов действительно нельзя было сказать. Рамзес лишь однажды, с полгода назад, слетал туда разведать обстановку – и ощутил себя настолько не в своей тарелке, насколько не ощущал, наверно, с момента рождения, когда мир внезапно оказался не тёмным, не тихим и не тёплым, как в утробе матери.       Жуткие, поистине жуткие люди, одетые в набедренные повязки из чёрных листьев, диковинным образом перевязанные верёвками и татуированные им одним понятными символами, сверлили его нечитаемыми, но определённо пышущими потусторонней тьмой взглядами. Они не подходили близко – но и такого расстояния было достаточно, чтобы отчаянно желать проснуться. Вот только это был не сон.       Рамзес, борясь с тревогой, шёл вперёд, – и пронзившие небо шпили-сосны как будто сознательно подставляли ветви, преграждая путь, и земля была ледяной, словно солнце никогда не касалось её. И люди, эти пугающие люди шли по пятам незримыми и неслышимыми тенями, – но присутствие их ощущалось, как ощущается дыхание смерти на тонкой коже неизлечимо больного человека...       В общем, когда Рамзес, ещё не до конца отошедший от впечатлений, выложил всё Кеферу, фараон лишь хмуро кивнул и сказал, что примет во внимание. Вряд ли он сознавал, насколько серьёзно говорил Рамзес. Скорее всего, «имперские замашки» у него действительно имелись – и по части Сумеречных островов в том числе.       Вероятно, лицо Рамзеса сейчас потемнело от неприятных воспоминаний, и Сехмет, сама наверняка не понаслышке знакомая с аборигенами и их неуютным домом, всё разглядела отлично.       – Не такой уж наглостью с моей стороны будет сказать, что я избавлю вас от многих неприятностей, если приберу Сумеречные к своим рукам. Вам с ними всё равно не справиться.       – Предполагаю, что вселенскую тоску они навевают не просто в силу мрачных пейзажей и неприветливости народа. И это, – повысил голос Рамзес, – в связи с твоей… де-я-тель-ностью меня настораживает.       – Вам с ними всё равно не справиться, – повторила Сехмет. – Отдадите вы мне их добровольно или нет, но к этим людям я совершенно точно смогу найти подход. Война на два фронта – всегда проигранная, верно?       Зато война на один, но объединённый фронт – куда как лучше... Впрочем, о лучшем говорить не приходилось, только о приемлемом.       – Двадцать лет?       – Десять, – не моргнув глазом, сказала Сехмет.       Рамзес терпеть не мог рыночные торги, но именно они сейчас и разворачивались.       – Семнадцать.       – Тринадцать и ни годом больше. Под клятву на крови, Рамзес. Соглашайся, или столь заманчивое предложение закроется, и ты будешь вынужден довериться только бумажке. А ты же не положишься на филькину грамоту, когда речь идёт обо мне?       Видимо, Сехмет тоже не любила торговаться.       Для приличия следовало бы помяться – вот только Рамзес понимал, что предложение окончательное. Ведьме было необходимо оставить за собой последнее слово, а Рамзес вовсе не переживал за уязвлённую гордость и поруганный авторитет, когда речь шла о деле такого масштаба. И в конце концов, что бы он ни делал, на чём бы ни стоял до победного, чёрное высокомерие не позволит Сехмет и её приспешникам признать за ним право на жизнь больше, чем у личинки паразита.       – Идёт.       Сехмет достала буквально из ниоткуда пару листов папируса, свежезаточенный калам и чернильницу.       – Старомодно, – отметил Рамзес.       Ведьма лишь неопределённо пожала плечами и принялась набрасывать строчки резким, небрежным, но уверенным почерком. Закончив, подтолкнула лист Рамзесу. Он взял и прочитал вдоль и поперёк со всей внимательностью, каковой заслуживала ситуация, игнорируя саркастические ухмылки над ухом.       – Значит, по рукам. Мой фараон определённо точно подпишет такой договор. А что касается Эксатона, я должен положиться на твои суждения о «влюблённом дураке»?       – Или на мой гипноз. Так или иначе, я заставлю его принять эти условия. И уж это ты прекрасно понимаешь.       Они встали почти синхронно и уставились друг на друга: Рамзес – со здоровой настороженностью, Сехмет – вызывающе. Наигравшись в гляделки, она неторопливо стянула перчатку, являя миру обугленную руку-лапу – видимо, взяла слишком большую высоту в колдовской практике и отхватила несводимую травму.       – Не интересно, откуда? – осведомилась она, перехватив скользнувший по ожогу взгляд.       – Нисколько. Чем будем резать?       Вместо ответа ведьма легонько взмахнула другой рукой, и ладонь Рамзеса рассекло крупным, но ювелирным порезом. Её изуродованную ладонь – тоже.       – Клянусь соблюдать условия, описанные в этом договоре, до истечения срока его действия, – сказала Сехмет вроде серьёзно, а вроде и всё равно насмешливо, и протянула руку ладонью вверх, чтобы кровь преждевременно не сорвалась вниз.       Рамзес повторил слово в слово и положил свою ладонь на её. Они сцепились в рукопожатии, больше похожем на поединок, и дождались, пока несколько капель упадёт на папирус. Затем Сехмет как-то нехорошо сверкнула глазами, натягивая перчатку обратно.       – Залечишь? – сумрачно спросил Рамзес.       – Я только калечу.       – Другого и не ждал.       Казалось, что всё уже завершено, кровавая точка поставлена – вот только воздух сгустился до предела, давя на затылок. Может, и мерещилось, а может…       – А теперь, напоследок, мне хотелось бы наконец увидеть Рамзеса.       Он непонимающе вскинул брови, а в груди уже шевельнулось скользкой змейкой недоброе предчувствие.       – Так ведь я Рамзес.       – Настоящего Рамзеса.       На самом деле он понял всё ещё с первой реплики – просто не хотел осознавать.       Медленно, словно смывая слой заскорузлой грязи, он избавился от предназначенной для публики моложавой внешности и продемонстрировал ведьме убелённого сединами ветерана восстаний и войн.       – А ты хорошо им всем заливал, – жестоко сказала Сехмет, совсем уж по-звериному склабясь. – Ведь такой полезный навык.       – И опасный, – мрачно добавил Рамзес, понимая, к чему она клонит.       – Опасный, опасный. Не в тех руках. Даже я не рискнула бы, – прибавила, пристально глядя на него, напрягшегося и готового к рывку.       – Не рискнула бы собой, так ведь?       – Верно мыслишь.       Рамзес плавно, избегая резких движений, стянул со «стола» подписанный документ и сунул за пазуху, в то же время аккуратно возводя щит. Сехмет не двигалась, обратившись в памятник самой себе.       – Уж прости, Сехмет, но такого подарка ты от меня не дождёшься. С меня достаточно жестов доброй воли.       Он попятился, в упор глядя на Сехмет. Но она стояла, опираясь на камень, посылая в ответ спокойный взгляд. Подозрительно спокойный. Рука Рамзеса сама сползла к рукоятке сабли и обхватила её привычной надёжной хваткой.       Краем глаза он заметил шевеление под землёй. Мигнул глаз песчаного червя, – неужели ведьма умудрилась приручить такое чудовище? – Рамзес выхватил саблю, готовясь дать бой монстру пустыни…       Но глаз оказался не глазом. Концентрированный луч красного камня выстрелил из-под песка и лопнул невидимый пузырь антимагического щита, подобно игле. Рамзес дрогнул и застыл, взрезанный молнией насквозь.       Сехмет не носила браслета – резонно отказалась от прелестей мутации и всплесков агрессии. Но была бы полной дурой, откажись вообще от мощи странного, но страшного в бою метеорита. А Сехмет дурой не была.       – Ядовитое пламя! – хрипло крикнул ещё не выкопавшийся враг, и Рамзес повалился на бок.       Его скрутило судорогой, затем тело начало неметь – от кончиков пальцев, словно растворившихся в песке, до мозгов, вмиг сомлевших и превратившихся в сырую прибрежную глину, не твёрже. Он попытался пошевелить хотя бы языком, который столь неудачно закусил при падении, но парализовало настолько крепко, что даже потяжелевшие веки не позволяли себя поднять.       Анубис, пёс Эксатона. Паршивый пёс, будь он проклят. И будь проклята вся их поганая кодла.       – Извини за эту грубость, Рамзес, но твои способности действительно меня интересуют. – Сехмет по-кошачьи мягко подходила к бесчестно поверженному врагу. – Так и быть, избавлю тебя от мучительных дум на тему: «как же ей удалось меня раскрыть». В конце концов, думать тебе сейчас нужно совсем о другом, как бы не перегрелся.       Она опустилась на корточки и легонько поскребла его лоб. Притуплённые чувства никак не отреагировали.       – Знаешь, симбиоз магического чутья и звериного нюха – это что-то невероятное… А прятать ауру вслед за физической оболочкой ты, как я поняла, или не умеешь, или не считаешь нужным. – Она припала к его уху. – Но теперь придётся научиться, – прошептала, обжигая горячим звериным дыханием.       «Чтоб тебя размазало», – подумал Рамзес, вложив в мысль столько ненависти, чтобы она отразилась на магическом плане и дошла до разума Сехмет. Но если она и уловила – то совершенно бесстрастно проигнорировала, занятая какой-то вознёй.       – Не то чтобы я была удивлена, что именно ты, безумец Рамзес, решишь восстановить справедливость столь… неординарным способом. – Она что-то воткнула ему в спину. – Считай, что я вдохновляюсь твоим примером и позволяю уравнять шансы.       Песок лез в нос и глаза. Затягивал скорее как вязкая жижа, чем действительно песок, тянул на дно сонного болота, каковым на самом деле была Пустошь. Пустошь не прощала ошибок, Пустошь не жалела слабаков, а просто проглатывала их в глухое, тёмное чрево, погружая в тревожный, но беспробудный сон. Как будто обращала рождение вспять, возвращая в утробу – вот только не отбирала воспоминаний, лишь слегка смазывала их. И воспоминания о жизни, взболтанные, смятые и скомканные, налезали друг на друга, вгоняли в какой-то притуплённый, вялый, но всё равно ужас перед бездной…       – Вставай.       Хриплый полуголос-полурык почти сразу вырвал Рамзеса из объятий Пустоши. А может, и не голос был первым: ощущения разом вернулись и нахлынули сильнее, чем боль после шока. Затёкшее тело обрело вес и непроизвольно дёрнулось, стряхнув проклятый песок, Рамзес закашлялся, шатко поднялся на ноги. И только теперь поднял взгляд на своих врагов.       Ведьма деловито щёлкала когтями по склянке с тёмной массой – костным мозгом, судя по всему, – и нарочито не обращала внимания на Рамзеса. Он решил отплатить ей той же монетой и уставился на Анубиса – впрочем, зрелище нискольким не приятнее. Шакал-мутант скалил развёрстую пасть, в уголках которой собралась пена, и, похоже, надеялся просверлить взглядом отверстие во лбу Рамзеса.       Этот монстр был одним из пропавших младенцев, на которых Сехмет практиковалась – это слово Рамзес с отвращением просмаковал, – прежде чем перевоплотиться в химеру самой. Точнее, до падения страны Кемет никто не понимал, откуда взялись шестеро звероподобных детей – стали бы придавать особое значение пропаже сирот и беспризорников? – и Амон Ра, озадаченный внезапной находкой в лесу, решил вообще об этом не задумываться и вырастил мальчишек при дворе. С той же беспечной убеждённостью, с каковой вырастил бастарда… Но Рамзес не смел осуждать благородство, пусть даже оно обернулось трагедией.       Жизнерадостный Гор быстро стал родным сыном Исиде, в которой теплилось слишком много неизрасходованной любви. Сета, Собека и дуболома Аписа взрастили воины, а Тот, всегда отстранённый и себе на уме, был воспитан библиотекой. А из бесшабашного парня с преступными наклонностями так и не удалось вылепить нечто стоящее, – и неудивительно, что теперь он, вернувшийся к «матери», стоял напротив одного из своих покровителей и мечтал свернуть ему шею.       А впрочем, к чему лукавить? Ведь и до зубовного скрежета принципиальный Тот, и хитрый, но всё равно человеколюбивый Собек, – они тоже присягнули тьме. Но можно ли было, положа руку на сердце, винить их в этом? Тота, которого так жестоко подставили и добились ссылки в пустыню ввиду ещё не восстановленного Лабиринта? Бывшему казначею теперь никакого дела до признания судебной ошибки и публичного оправдания – он уже навсегда среди чудовищ, он уже один из них. А стражника Собека, что тоже огрёб от недругов за слишком ревностное отношение к службе, – его, сейчас гниющего в темнице за государственную измену, можно было винить?       Можно ли было винить самого Рамзеса, который тоже поступал так, как считал нужным, не всегда ставя в известность настоящих правителей? У него просто имелись обширные возможности не запятнать себя в открытую, только и всего.       Хотя теперь их широта резко свернулась. Разумеется, Сехмет знала, что никаких санкций со стороны Золотого Воинства за произошедшее не последует. И договор никто не отменит просто потому, что она кое-что позаимствовала у Рамзеса – то, о чём Кефер был ни сном ни духом. Но теперь будет: докладывая фараону о появлении метаморфа в ближайшем будущем, Рамзес не сможет утаить и правды о себе.