***
10 ноября 2024 г., 14:39
Доспехи из лунного металла – названного так с лёгкой руки Сехмет – непривычно стягивали кожу при ходьбе. Вроде и почти невесомые, подогнанные точно под телосложение Эксатона – и всё же они стесняли движения, напоминали о себе в локтевых сгибах, и между пальцев, что настойчиво хотел сжать в кулак, и вокруг шеи, защита которой грозила перейти в удушение. Эксатон терпеть не мог быть скованным, даже если оковы сулили спасение. Особенно если оковы сулили спасение: в критической ситуации он должен полагаться только на себя и на свой внутренний потенциал, а не на обереги для трусливых солдат.
Вот именно, трусливых солдат. Это пустоголовых мумий, что сейчас тащились за ним, зондируя местность – тупо озираясь по сторонам, – следовало закатать в бочку по самые уши и снарядить копьями. Если повезёт – не перетыкают друг друга насмерть…
– Что тебя гложет? – промурлыкала Сехмет, мягко ступая по остывшему за ночь песку и лавируя между разноцветных осколков.
Не дождавшись ответа, – не настроен был Эксатон выворачивать душу и вслух сетовать на бестолковых мертвецов, – весело продолжила:
– Не хандри. Есть у меня гипотеза насчёт этих камешков, и если она подтвердится… Может, ветер переменится. И перестанет наносить песок на Тёмную Пирамиду – а ослепит подсосов Кефера, и без того ослеплённых.
Всё это чепуха и лирика: как долго он уже слушал посулы Сехмет, которая обещала свершения-свержения, а по сути – просто фантазировала. Эксатон и сам часто размышлял, – особенно перед сном, когда в шумящей тьме особенно чётко вырисовываются причудливые и мрачные образы, – размышлял о голове брата, отсечённой и вывешенной на вратах в некогда сияющую золотым великолепием столицу… Но то лишь грёзы – а где настоящие достижения? Где прорывы, что заставили бы «золотых» с позором прятаться по углам, словно крыс помойных?
– Хотя это даже как-то милосердно. Пусть лучше смотрят, как их идиллическая мечта утопает в крови её ревнителей…
Эксатон уже не слушал. Среди сотен одинаково бесполезных осколков его глаз вдруг выцепил один особенный – насыщенно красный, мерцающий, словно бьющееся сердце. И Эксатоново сердце неожиданно забилось в унисон. Он ощутил это настолько же отчётливо, насколько ощущение было само по себе невозможным: пульсация огненного метеорита синхронизировалась с его собственным пульсом. Они были единогласны. Они были едины…
Вот уже камень оказался в его ладонях – он жёг ладони сквозь металлические пластины брони, словно раскалённый уголь сквозь льняное полотенце. Он заставлял кровь вскипать и бежать по жилам так быстро, что по коже заструился пот. Эксатон тяжело дышал, будто всё это время непрерывно поднимался по склону, снедаемый беспощадным солнцем, а теперь резко остановился.
Он давно уже не испытывал влечения, никакого влечения, а равного по силе – никогда. Он давно уже не ощущал, каково по-настоящему потерять контроль над собой. Тело вдруг стало чужим, а разум – пустым. Поначалу существовал только Эксатон, смотрящий на камень, но затем остался один последний, подменив собой всё, став сущностью бытия. Словно в обожжённых руках лежало значение переменной уравнения, на котором построен этот карточный домик – мир. Эксатон и был этим камнем. Точнее, должен был им стать.
Сердце билось размеренно: раз-два – тишина. Камень пульсировал: раз-два – тишина. В руках Эксатона – его собственное сердце. В его груди – камень. Камень в руках, сердце в груди, камень в груди…
– Бросай! – заорала Сехмет, но было уже поздно.
Эксатон сдавленно охнул: грудь прорезало острым спазмом. Он качнулся и сделал широкий шаг, припадая на ногу. Тело стало заметно тяжелее, словно наливалось свинцом, словно мускулы становились железными, как у нерушимого титана. Эксатон сделал ещё шаг. И ещё. Он овладевал телом заново, он начинал понимать, что оно наливалось не тяжестью, а силой, невероятной силой, беспредельной…
Взревев от наслаждения, он впился пальцами в оплавленные камнем металлические пластины. Без особых усилий раздвинул их, высвобождая нагую грудь, в которой, как в зыбучем песке, медленно утопал красный камень. Священный камень. А затем, не переставая утробно рычать в сумасшедшем экстазе, высвободил энергию сердца – не имея ни малейшего понятия, как ему удалось это сделать. Но последствия впечатляли: луч, ослепительный, кроваво-алый с чёрными прожилками, прожёг дыры в груди нескольких мумий, и те пали замертво – теперь уж навсегда. Эксатон пожрал их сердца – и хотел добавки.
Он совершил нечеловеческой высоты прыжок, приземляясь на голову ещё одного нерадивого солдата, и в считанные мгновения испепелил то, что от него осталось. Невероятное могущество, беспрецедентное могущество… Теперь у Эксатона никто не посмел бы отнять то, что причиталось ему по праву – по праву самого естества. Он был рождён, чтобы править. Править террором, страданием, болью…
Мумии корчились от боли – те, кто ещё не расползся в кровавое месиво. Эксатон превращал их гнилые мозги в палёные ошмётки, танцевал на растоптанных рёбрах, выжигал всё, что было мумиями, всё, что было за мумиями и под ними – он выжигал абсолютно всё…
Он выжигал себя.
– …слышишь меня? – кричала Сехмет издалека.
Эксатон слишком поздно понял, что обрёк на страдания самого себя. Камень ушёл глубоко, расплавив грудь, и напрямую коснулся сердца. А когда коснулся, причинил такую боль, от которой, казалось, одно лишь спасение было – забвение смерти.
Задыхаясь от боли и ужаса, он попытался вытащить их виновника – и только обжёг руки: камень злобно выплюнул сноп огня, защищаясь от посягательства. Эксатон бросился в песок, инстинктивно пытаясь погасить разгоравшееся пламя, – но от этого становилось только хуже. Та великая сила, подобная дару судьбы, обернулась величайшей же слабостью: упав на колени, Эксатон поднялся лишь нечеловеческим усилием воли.
– С-с...сехмет, – едва смог высвистать он. Сердце будто сдавило капканом, а кровь вмиг обратилась магмой и потекла по жилам, оплавляя тело.
– Ты что творишь?
– Я... Я... не знаю, – признался он и взвыл от невыносимых мучений. – Сех...мет... помоги мне! – взмолился совсем чужой надтреснутый голос, резанувший одновременно и глотку и уши. – Мне больно! Мне так больно!
– Ты идиот, – шипела она, уворачиваясь от смертоносных всполохов, которыми беспорядочно и бесконтрольно выстреливал Эксатон. – Как только тебе в голову могло прийти...
«Идиот». Пылающая голова вдруг остыла на мгновение – а потом взорвалась, как раздавленный прессом арбуз. Эксатон слишком поздно осознал, что этим всплеском был всплеск нечеловеческого гнева: яркий луч вместе с рёвом вырвался из его груди и едва не испепелил Сехмет.
Время растянулось, как застарелая пыльная паутина. Нет, нет и нет, он не собирался – не хотел – убивать её. И уж точно неосторожные слова не заставили бы его напрямую атаковать – разве могло простое оскорбление настолько задеть его самолюбие? Очевидно, нет. Очевидно, эти осколки – порождение Апопа, не иначе. А Эксатону, видимо, на роду написано стать всего лишь подходящим сосудом для потусторонней тьмы…
Сехмет поставила магический щит, кажется, на чистом рефлексе – и тут же завалилась на бок, зажимая кулаками глаза и пронзительно вопя. И этот вопль пронзил Эксатона стрелой, словно поверх свежих ожогов наотмашь ранили ледяным клинком, возвращая в русло бегущих мгновений.
– Сехмет, я не хотел! – крикнул он, опасаясь приближаться: раскалённая грудь, как поверхность звезды, плевалась протуберанцами.
– Да знаю я, что ты не хотел!
Она каталась по земле и ревела от боли, злобы и досады. Эксатон ревел в ответ.
– Что я сделал с тобой?
– Ослепил! Пока что лишь ослепил. Ложись! Ложись на землю и не... О великое небо, как же больно... Не двигайся!
Превозмогая ступор, сковавший по рукам и ногам, Эксатон с трудом уронил окончательно ставшее чужеродным тело на землю. Удар, волной прошедший по спине, был ничем по сравнению с разъедающим сердце пламенем камня – отпрыска первородного зла.
Неясно, сколько прошло времени, прежде чем Сехмет оправилась от атаки – и тотчас подскочила к Эксатон, мёртвой хваткой вцепилась в осколок и начала тянуть. Наверняка она кричала от боли, ведь мохнатые руки обуглились и задымились, – но крик Эксатона заглушал всё. Из его груди наживую вырывали сердце.
Вспышка. Красный. Боль. Лучше умереть.
Он оглох от собственного голоса, а потом мир потускнел до нормальных оттенков. Потом впервые за всё это время ощутил собственное дыхание. А потом увидел Сехмет – упавшую на колени, согбенную, трясущуюся словно в лихорадке. И увидел проклятый камень, что обиженно фыркал и разбрасывал искры, быстро потухавшие в песке.
Эксатон, как извивающийся червь, пополз на боку, не обращая внимания на притупившуюся и пульсировавшую в теле боль. Абсолютное унижение для фараона, для господина – но в бездну все формальности: он действительно был виноват. Самым поганым образом виноват.
– Прости меня.
Её руки смердели жжёной шерстью и горелым мясом, тряслись от озноба. И всё же она сумела поднять левую и опустить на голову Эксатона – теперь уже монстра. Настоящего монстра.
– З-зато моя гипотеза подтвердилась, – нервно усмехнулась Сехмет, поглаживая его рваными движениями искалеченной руки. – Более чем подтвердилась…
***
– Давай ещё раз, – подначивала Сехмет. И без того безобразный, а теперь изуродованный проклятием красного метеорита, псоглавец Анубис корчился на ледяном полу Тронного зала. Его мускулы вздулись, словно гнойные нарывы, а пальцы на глазах деформировались в серповидные когти. Он шипел, до крови прокусывая губы удлинёнными клыками, и перекатывался с боку на бок, словно сбивая несуществующее пламя. Эксатон наблюдал за ходом эксперимента исподлобья, подперев кулаком голову, которую с трудом мог удержать. На ослабшую шею было накинуто тяжёлое, разбухшее от воды полотенце, но оно не спасало от саднящей боли, стрелявшей иглами по всему позвоночнику уже третий день кряду. Сам разум саднил от усталости и перенапряжения, а на глаза будто налипла паутина. – Давай. Ну? Пока Анубис выл и беспорядочно размахивал руками, Эксатон вытянул свои – такие же когтистые, серые, жёсткие, будто выточенные из базальта и припорошенные пылью. Затем провёл языком по острым клыкам, чтобы ощутить солоноватый привкус, и мрачно усмехнулся. И он знал, что глаза его пылают точь-в-точь как красный осколок, умелыми руками Сехмет превращённый в антагонистическое подобие силовой сферы и вставленный в боевой браслет из лунного металла. Браслет, которым снова должен был воспользоваться Анубис, одетый в новенький подлатник с эмблемой Тёмного Воинства. На одежде Эксатона, выкроенной по габаритам туловища-имаго, тоже красовалась такая. Он сам сочинил её. Хотя справедливее было сказать, что она явилась ему в одном из кошмаров: страдающий от изнурительной метаморфозы поражённого осколком тела, метавшийся по мокрой от пота постели, вдруг отчётливо увидел перед собой силуэт клинка. И понял, что теперь этот клинок станет знаменем, под эгидой которого Эксатон ввергнет государство брата в дымящийся мрак. – Сила… Гх-х… Сила… Сила Египтуса, – промычал Анубис из последних сил и скрестил руки в характерном жесте. Какая нелепая речёвка – но вполне справлялась с задачей подготовить ум к перевоплощению: шакал-мутант припал на колени, выгнув спину, и в считанные мгновения покрылся гладкой и сверкающей в полумраке бронёй. И на фоне серебра алые глаза, ошалело бегавшие по сторонам и в то же время невидящие, пылали особенно ярко. Сехмет хлопнула в ладоши с характерным металлическим звоном: она велела выковать себе перчатки-цестусы для защиты изъеденных проклятым пламенем рук. – Превосходно. Можешь отдохнуть, – милостиво уронила она. С трудом дотянувшись дрожащей рукой до браслета, Анубис коснулся сферы пальцами и рухнул на пол безжизненной грудой костей и мышц. Повисла гнетущая тишина. Но Сехмет не желала ей потворствовать. – Молчалив ты сегодня, фараон. Что скажешь? – Это… многообещающе, – хмуро ответил он. Сехмет бесшумно, как и подобает всякой кошке, подошла к трону и облокотилась на него, слегка задев плечом плечо Эксатона. Он, ещё слишком остро ощущавший всякое прикосновение, невольно отодвинулся, чем вызвал тихую, но различимую усмешку, и нахмурился сильнее. – И веришь ты этим обещаниям, а, фараон? Изумрудно-зелёные глаза, в которых отражался алый свет его собственных глаз, изучали Эксатона с живым интересом – но это был скорее интерес учёного к диковинной зверушке. Эксатону до дрожи не нравился этот взгляд. – Верю ли? – сквозь зубы протолкнул он. – Я не верю, что я – это я. Усмешка Сехмет стала снисходительной, что покоробило Эксатона ещё больше. Но он не мог злиться: может, слишком устал для этого. А может, и впрямь не хотел отталкивать от себя единственное существо, готовое терпеть его безумства. Он отчётливо помнил то всепоглощающее чувство вины, захлестнувшее его с головой, как ревущее пламя, – и это чувство до сих пор отзывалось в сердце. В сердце, ещё не успевшем окаменеть от ненависти, подстёгнутой и распалённой проклятием осколка. Сехмет осторожно провела когтём по напряжённому предплечью Эксатона, и мышцы сократились, как у трусливой антилопы. Но он не стал отдёргивать руку. – Я не могу сказать, что ты стал лучшей версией себя – это было бы лукавством. Ты сам себя разрушил, поддавшись соблазну. Но в нашем случае не приходится говорить о хорошем и лучшем, Эксатон. В нашем случае речь должна идти лишь о победе. А победу твоя находка нам обеспечит, будь уверен. Эксатон не смотрел на неё. Он смотрел на Анубиса, чья спина рвано вздымалась, и на его руку, стянутую браслетом, который и впрямь обещал невероятные свершения. А браслет басилевса терпеливо дожидался хозяина в подземной сокровищнице Сехмет.
