A bowl of cherries

Когда Юнхо сказали об их трёхдневном отдыхе на свежем воздухе, он и подумать не мог, что это окажется так необычно. Может, это было из-за того, что в летние дни их расписание обычно было заполнено так, что не всегда удавалось находить время даже на простой обед, больше смахивающийся на незамысловатый перекус первым, что попадётся под руку, а может, долгожданный выходной ощущался непривычным, резонирующим чувством — Юнхо не успел подумать об этом, потому что незаметно задремал в машине, уткнувшись Сонхва в плечо. Их привезли в отдалённый пригород Сеула и разместили в просторном доме, в котором, впрочем, всё же не хватило отдельных комнат на каждого человека, но Юнхо не жаловался — потому что просыпаться пусть даже на самом краю кровати, лишенным одеяла и придавленным половиной тела Минки, который буквально не отлипал от Юнхо во сне, было намного приятнее, чем нехотя подниматься с постели в гордом одиночестве. Вокруг них, помимо ещё нескольких пустующих домов, раскинулся небольшой лес с несколькими маленькими полянками, на которых редкими яркими пятачками росли цветы.  Поначалу Юнхо думал, что их импровизированная короткая передышка на природе не окажется особенно примечательной. Казалось, что всё будет так же, как и обычно: совершенно неконтролируемый Уён поваляется на каждом зелёном поле, добрые хёны будут с тихим смехом катать на спине младших, они хорошенько поедят мяса, сделают много фото, а ещё Сан какой-нибудь участник не уследит за своим стаканом и выпьет чуть больше, чем надо. И всё это действительно произошло, но Юнхо и в голову не могло прийти, что Минки, всегда настороженно относящийся к насекомым и старающийся лишний раз не лезть в высокую траву, вдруг будет смотреть на кустарники крупных ягод черники, раскинувшихся в тени деревьев, с таким же обожанием, с которым смотрит, пожалуй, только на жареную курочку. Ну, и на Юнхо. Юнхо сидит на небольшой низкой ветке, легонько покачивая ногами в воздухе — отчего-то это отзывается очень необычным, но приятным чувством, и он думает, что в нём раздаются отголоски ребячливого детства. Минки возится недалеко, в ярко-зелёной траве, подсвечиваемой крупными солнечными пятнами света, пробивающегося сквозь листву. Он то приседает на корточки, бережно обрывая тёмные плоды черники и складывая их в собственную запасную майку, кое-как сложенную в подобие лукошка, то встаёт и, вытягиваясь во весь рост и разминая ноги, оборачивается на Юнхо — и улыбается так тепло, что почти глаза слепит. Юнхо снисходительно кивает ему в ответ, а потом, когда Минки отворачивается, чтобы пробраться к новому кусту, снова начинает следить за его немного неловкими, но очень живыми движениями; он смотрит на медленно удаляющийся силуэт и не может налюбоваться, потому что видеть Минки таким — улыбчивым, радостным, словно воспрявшим от странного сна — лучшее, что может произойти с Юнхо. На его лице, вероятно, застывает особенно мечтательное выражение, потому что его сильно пугает незаметно подкравшийся Хонджун, светлая чёлка которого убрана назад какой-то розовой детской заколкой; наверняка бережливый Сонхва откопал её где-нибудь на дне сумки ровно тогда, когда Хонджун, капризно скривив губы, уже хотел пожаловаться на безветренную жару. — Давно он так не увлекался чем-то, — Хонджун светло улыбается и смотрит проворно-заботливо на то, как Минки, зацепившись носком своих самых убитых летних кроссовок за какую-то корягу, чуть не заваливается набок. — Он же всяких клещей да жуков боится, — неторопливо отвечает Юнхо, — не думал, что обычный лес с полем его так порадуют. — Пусть отдыхает, — ласково произносит Хонджун, а следом протягивает Юнхо стакан с пивом, — охладитесь оба. Он не успевает даже поблагодарить его, потому что Хонджуна как ветром сдувает — ровно в десяти метрах от них Ёсан проходит с новой порцией мяса, и Ким хвостиком следует за ним, ненароком стараясь выцепить пальцами хотя бы один кусочек. Юнхо переводит взгляд на Минки, который, видимо, всё-таки успел упасть, потому что его белая рубашка немного испачкалась на спине, но это совсем не портит образ — Минки всё ещё выглядит шикарно. Он почти полностью одет в белое; широкие штаны молочного цвета при натяжении ненавязчиво облегают так любимые Юнхо бёдра, белоснежная рубашка без рукавов почти что полупрозрачным — он клянется, что может видеть тёмные соски — лёгким шёлком скользит по телу, а на шее болтается простенькое белое украшение из бисера.  На его плече повязана цветастая бандана, которую, вероятно, Сонхва заботливо надел ему ещё в самом начале, остерегаясь солнечного удара, но Минки эта затея явно не очень понравилась — крутые парни не одеваются как ботаны. Даже если эти самые крутые парни очень любят обниматься после совместного душа и еле слышно шептать о том, как приятно пахнет чужой гель с ароматом жасмина. Юнхо хоть и забавляется, но покорно признаёт — бандана и правда смотрится хорошо, красиво подчеркивая рельефные мышцы, когда Минки, дотягиваясь до очередной ягодки, переносит вес тела на одну руку. На месте глубокого выреза — дразнясь, он явно специально расстегнул первые три пуговицы — виднеется карамельная кожа, переливающаяся на солнце жемчужным блеском, и Юнхо понимает, что он готов залипать на это целую вечность. Чужие волосы выглядят слегка растрёпанными без привычной укладки, и это ещё больше добавляет особого уюта.  Юнхо не привык видеть Минки в белом слишком часто — тот разве что дома носит растянутую бежевую майку, купленную, кажется, чуть ли не во времена их дебюта. В чёрном он выглядит куда более серьёзно и брутально, и это наверняка очень льстит Минки; он сразу кажется себе более солидным, хоть и ведёт себя по-старому — весело и непринуждённо. Иногда это так сильно контрастирует, что Юнхо не понимает, как с ним разговаривать: поддерживать строгий образ и обращаться по-серьёзному или же наваливаться локтями на его плечи и в самое ухо весело щебетать, какую большую цикаду он сегодня видел на дереве. Но когда Минки одевается в белое, всё становится предельно просто — остаётся лишь только подойти, запустить пальцы в волосы на затылке, ласково притянуть к себе и по-доброму поцеловать, сминая сухие губы и улыбаясь прямо в поцелуй. То, как хорошо смотрелась на нём светлая одежда, не могло не вызывать в Юнхо крошечного сожаления — ему хотелось хотя бы летом видеть Минки таким. Таким: радостным, счастливым, словно наполненным ярким светом, пробивающимся изнутри его чистой, невероятно доброй души. Кажется, что он сияет ярче летнего солнца, повисшего в небе — Минки до эйфории любит лето, и именно из-за этого Юнхо оно тоже нравится. Нравится, что можно плавать где-нибудь в бассейне на отдыхе, можно смотреть самые красивые закаты, можно не бояться раскутаться ночью — в конце концов, можно снова и снова смотреть на Минки в светлой одежде, и от этого уже становится тепло. Тот вдруг смешно дует губы, когда целая горсточка черники случайно падает на землю, но он тут же поднимает ее — ради такого не лень и сходить промыть. Или состроить глазки Юнхо, чтобы тот сделал всё за него. Минки откровенно приносит удовольствие одна лишь мысль о том, что Юнхо всегда готов ему помочь, и даже не важно с чем: будь то что-то действительно серьёзное или же какая-то мелочная просьба — выключить свет, когда особенно лень вставать с кровати, а потом принести чего-нибудь пожевать прямо в комнату — изрядно смахивающий на перфекциониста Сонхва всегда тихо ворчит на него, но Минки очень не хочется отказывать себе в удовольствии. Он находит в желании помочь, исходящем от Юнхо, исключительное очарование, потому что именно благодаря таким мелочам проявляется сокровенная сторона любви, которая нравится Минки, пожалуй, больше всех остальных. Его непреодолимо тянет к Юнхо, и тот, кажется, отвечает ему с таким же обожанием: на сердце тут же приятно греет, когда кто-нибудь из них, успев соскучиться, зовёт вместе поужинать или выбирает именно чужое плечо, магически кажущееся самым удобным, чтобы положить на него голову при просмотре какого-нибудь аниме. Он любит делать всё вместе, делить все моменты на двоих, и хоть это и может показаться сентиментальным, Минки не собирается извиняться — любить Юнхо так правильно и естественно, что он совсем не видит проблемы в такой чувствительности. Мимолётное разочарование от рассыпанных ягод быстро сменяется облегчающим и счастливым спокойствием, стоит ему только подумать про Юнхо. Во всех его движениях читается нескрываемая радость и довольство, словно он наконец-то вырвался на свободу и теперь может как следует отвлечься. Он оборачивается, энергично машет рукой, и Юнхо борется с желанием спрыгнуть с ветки и пойти вместе ковыряться среди зарослей кустарников, но он одёргивает себя — скоро Минки надоест, и он сам подойдёт к нему, а может быть, даже сядет рядышком, безразлично отряхивая белые штаны от приставших колючек и травы, сцепит их руки в беззаботном, счастливом жесте близости и коротко клюнет в щёку радостным поцелуем, пока Юнхо внезапно замрёт, полной грудью вдыхая оставшейся на его коже аромат ягод. Пальцы Минки немного испачканы ненароком раздавленными ягодами, но он мало обращает на это внимание; так необычно впервые за столько лет собственными руками собирать пусть и не такие большие, как из магазина, но всё ещё крупные ягоды черники, складывая их то в чудную импровизированную корзину, то прямо в рот. Его губы наверняка уже потемнели, но Минки не расстраивается — вкуснее будет целоваться. Юнхо наконец отрывает взгляд от Минки, отпивает немного пива и оборачивается назад: за небольшим столом Чонхо записывает голосовое сообщение, вертя в руках какую-то веточку, а недалеко от него, перед небольшой беседкой, в которой они совсем недавно ели мясо, нежится Хонджун с Сонхва. Тот шепчет что-то прямо в чужую шею, удобно оказавшуюся на уровне его лица только потому, что Хонджун встал на небольшую ступеньку — и это так веселит Юнхо, что он не может сдержать тихого смеха. Минки же добирается до той части, где на траву попадают прямые лучи солнца, но не выдерживает и двух минут; устало выдохнув, он поднимается и начинает пробираться обратно. Его ноги наверняка неслабо затекли, но он всё равно шагает к Юнхо очень весело, потрясывая собранными ягодами. Где-то на краешке сознания счастливо мечется неверие, что этот высокий, довольный парень, так искренне и светло смотрящий на Юнхо — действительно его пара.  Минки подходит совсем близко, щедро зачерпывает из майки горстку черники и подносит её к чужому лицу. — Попробуй, Юно, — он следит за тем, чтобы Юнхо ничего не уронил, пока захватывал губами несколько ягод, — конечно, не такие сладкие, как мы привыкли, но мне понравилось. Юнхо кивает; на вкус и правда немного кислые, но это не делает их хуже, а даже наоборот — есть в этом что-то особенное. А может, ему просто нравится, когда Минки кормит его. — Ну что, наползался? — улыбается лукаво, косо подглядывая на концы чужих штанин, которые уже стали явно не белоснежными. Минки оглядывает их, немного расстроенно вздыхает, и Юнхо тут же жалеет, что вообще ткнул его носом в эти несчастные брюки. — Всё нормально, Минки-я, отстираем. А не отстираем, так выбросим. Главное, что тебе понравилось. Он всё ещё немного удручённо, но уже куда более расслабленно выдыхает; всё-таки мягкий упрёк от Юнхо ощущается куда более ранимо, но он знает — мимолётная обида забудется ровно в тот момент, когда остальные, попробовав свежих ягод, приободряющие похвалят его. — На солнце стало так жарко, — жалуется Минки, пристраивая сложённую майку на ветку рядом, — а ветра совсем нет. Он запрыгивает на ветку дерева и тут же удобно пристраивается на чужих коленях. Их пальцы сразу же переплетаются; Юнхо с удовольствием начинает гладить костяшки Минки, обычно увешанные металлическими кольцами, и совсем не обращает внимания на то, что с каждым движением всё сильнее пачкается в черничном соке.  — Не тяжело? — ненавязчиво интересуется, поворачивая голову вбок и подставляя лоб для ласкового поцелуя. — Нет, Минки-я, лучше всех, — довольно отзывается Юнхо, смешно ероша чёлку — чтобы не мешала смотреть на любимое лицо. — Ну хватит, — он тихо смеётся, когда его талию обвивают родные руки, а шею знакомо щекочет дыханием. — Ты пахнешь черникой, — тихо отзывается Юнхо, вдыхая сладкий аромат, отдающий лёгкой кислинкой, — и у тебя в волосах сзади листья. Он смеётся, аккуратно вынимая их из мягких прядей. Минки перед ним сидит расслабленно, привалившись к его телу, и только плавно покачивает ногами. Всё вокруг кажется волшебным, но вместе с тем таким правильным, и вдруг очень сильно хочется, чтобы время застыло так навечно — чтобы Минки так же добро ему улыбался, чтобы грудь Юнхо прижималась к чужой спине и чтобы всё было так же хорошо, как и сейчас. — Я счастлив видеть, что ты такой радостный, — вдруг шепчет Юнхо, укладывая свою голову на подставленное плечо, — у тебя красивая улыбка, а ещё глаза блестят… — А я думал, чего ты на меня так смотришь, — он закидывает руку назад и любяще проводит по волосам Юнхо, — ты похож на щенка, Юно-я. Такой же добрый, большой и ласковый. Минки сжимает чужую коленку и поворачивает голову, утягивая в нежный, трепетный поцелуй; Юнхо может почувствовать, как через него передаётся вся тёплая энергия, мелкой рябью проходящаяся по душе Минки, заставляющая его хитро улыбаться, счастливо переплетая пальцы в замок. Когда они отстраняются, он снова поворачивает голову вперёд и счастливо выдыхает, обводя взглядом полянки неподалёку.  — Хочешь нарвать цветов? — непринуждённо спрашивает Юнхо, неведомым шестым чувством улавливая чужой интерес. — Хочу венок, — спустя время отвечает Минки, и голос звучит немного тихо и неловко, будто он, стесняясь, размышлял, стоит ли ему сказать об этом. Его не волнует, будет ли он выглядеть странно — если этот венок сделает Юнхо, то его вообще мало будет волновать хоть что-нибудь; из каких цветов он, хорошо ли будет держаться и не засмеются ли остальные. Крутые парни охотно носят венки от Юнхо. — Не обещаю, что получится ровно, но давай попробуем. Они соскакивают с ветки и пробираются на поляну, идя вместе за руку: и пусть это очень неудобно, потому что они спотыкаются о высокую траву и тянут друг друга вниз, Минки ни за что не готов отпустить чужую ладонь. Это кажется ему романтично-родным; сейчас за ними никто не следит, и можно сколько угодно останавливаться, закидывать вытянутые руки на чужие плечи, ласково целовать и прижиматься близко-близко в счастливых объятиях. Можно дурачиться, смеяться над глупыми шутками и разговаривать вообще о чём угодно, потому что с Юнхо настолько комфортно, что можно вообще ни о чем не беспокоиться — и прошлая минутная тревожность о венках теперь кажется до нелепого абсурдной.  Они находят всего лишь несколько цветов чистотела, зато Юнхо быстро набирает целую охапку белых клеверов и мелколепестников, издалека напоминающих чистые и нежные ромашки. Из прочных стеблей растения, название которого Юнхо уже не знает, он вполне умело начинает плести основу, но Минки то и дело крутит головой, пытаясь натаскать ещё какой-то травы. — Не вертись, криво выйдет, — шипит, сосредоточенно поджимая губы. Минки присаживается на корточки и наконец послушно даёт вплетать в венок цветы, которые, впрочем, задевают и его волосы, прочной конструкцией путаясь в его светлых прядях. Он совсем не видит, что получается, но искренне доверяет вкусу Юнхо — и даже если получится несовершенно, это не будет иметь никакого значения, потому что то, как Юнхо внимательно смотрит на венок, иногда кидая тёплые взгляды и на его лицо, старательно прикусывает губу, ловко перебирая пальцами где-то в его волосах, намного дороже самого венка, который успеет завять ещё до того, как они вернутся в Сеул. — Ты выглядишь ещё лучше, чем до этого, — еле слышно говорит Юнхо, когда в его руке почти не остаётся цветов, — белый тебе очень идёт. — Ты меня всегда так расхваливаешь, — Минки хватается за руку Юнхо и встаёт, осторожно ощупывая получившийся венок на голове. — Тебе всё к лицу, — неоднозначно отвечает Юнхо и тянет его вперёд, в сторону леса, — пойдём, погуляем ещё недолго. Недолго заканчивается тогда, когда на улице уже смеркается; они увлечённо болтают о всяких мелочах, то и дело сворачивая на какие-то небольшие тропки, смешно пытаются обнять большие деревья, чтобы проверить, получится ли сцепить руки, обхватив ствол полностью, а ещё делают много размытых фото, которые получаются такими забавными — они оба выглядят несуразно, с глупыми улыбками и растрёпанными волосами. Венок Минки всё больше распадается, и когда они уже подходят к дому, от него остаётся лишь скромное напоминание в виде нескольких белоснежных клеверов, затерявшихся в чёлке. Их встречают лишь добрыми понимающими улыбками; в городской суете и под прицелом постоянных камер почти не удаётся уличить минутку, чтобы побыть наедине, и остаётся довольствоваться лишь свободным временем дома. Юнхо не жалуется — они все много работают и чувствуют себя гордыми за своё дело, но иногда хочется вот так вот просто гулять целый день и вообще не думать ни о чём другом, кроме как о чужих пальцах, гармонично лежащих в его ладони, нежной улыбке и расслабленном голосе Минки, рассказывающем о том, как в семь лет ему удалось съесть целую гору кимчи за несколько минут. Время течёт незаметно: они не торопясь ужинают, допивают остатки пива и делают несколько общих фото на память — будет что вспомнить каким-нибудь особенно холодным вечером. Уён и Ёсан первыми отправляются спать, за ними подтягиваются и остальные; лениво разбредаясь по дому и собирая случайно оставленные кофты, полотенца и забавные панамы, купленные где-то в Японии, все наконец укладываются отдыхать. Минки остаётся сидеть на мягком ковре и скучающе теребить бисерное ожерелье, стянутое с собственной шеи. Он ждёт, когда Юнхо, умывшись и переодевшись в спальную майку, заберёт его наверх в их комнату, потому что идти самому кажется слишком нудным — слегка эгоистично хочется крошечного внимания Юнхо.   — Ты чего? — Юнхо появляется в тонких шортах, едва выглядывающих из-за длинной футболки, которую они уже признали общей на двоих. — Тебя жду, — в голосе пробиваются нотки скуки и капризности, но Минки слишком лень следить за своим тоном, — отнеси меня наверх. Он не удивляется — Минки часто тянет на нежности вечером, поэтому Юнхо с тихим кряхтением поднимает его над полом и несёт, осторожно ступая по лестнице в их комнату. Когда они заходят, Минки сам сползает вниз и растерянно моргает, привыкая к темноте; сквозь пробивающийся через окно свет луны видно лишь чужой силуэт, возящийся с замком на двери. Юнхо хочет вернуться назад, поближе к их большой кровати, но он совсем ничего не видит, поэтому просто ориентируется на чужое шумное дыхание и на аромат черники, не сошедший даже после душа. Он тычется в спину Минки и зарывается носом в заднюю часть шеи — его руки сами по себе укладываются на талию, притягивая поближе. — Ты всё ещё пахнешь ягодами, — слегка томным голосом говорит Юнхо, — немного сладковато, свежо и очень-очень приятно. — Я так и не смог отмыть сок с губ, — почему-то выходит даже слишком игриво, но он не прочь лишний раз пофлиртовать — особенно если в темноте комнаты не видно пылающих ушей, до сих пор краснеющих от любой неловкости. — Хочу попробовать тебя, — шепчет в самую кожу, сжимая пальцы на боках и грубовато толкаясь ещё мягким членом в задницу Минки. — Обещаю сегодня продержаться дольше, чем в прошлый раз, — смешок получается скорее расслабленным; Минки знает, что ему не о чем беспокоиться, пока Юнхо смотрит на него такжеланно. — Уверен? В тот раз ты тоже так говорил. — Ты читерил. — Просто твои соски были слишком очаровательными, — он легко смеётся, толкая Минки на пустой комод и укладывая его на живот, — сними майку. Юнхо отходит и копошится в сумке — ловко выуживая из бокового кармана смазку, он поворачивается и натыкается взглядом на чужой вздернутый нос. — Ты почти всегда играешь не по правилам. — Обещаю, что не буду касаться их до тех пор, пока ты не скажешь, — ласково смакует Юнхо, возвращаясь на своё место, — отодвинься от края и не трись об него. Минки опускает голову — то ли от стыда, то ли от начинающего зарождаться желания. Прохладная древесина комода немного охлаждает его торс, но не голову — он чувствует, как начинает гореть всем телом. Его бёдра всё ещё стянуты белыми штанами, сквозь которые почему-то не проглядывается контур белья. — Ты без трусов? — прямолинейно рычит Юнхо, опуская огромную ладонь прямо на задницу и жёстко сжимая её. — Я знал, что это не оставит тебя равнодушным, — Минки отодвигается назад, подставляясь под грубые касания, — и знал, что мы захотим этого ночью. — Минки, ты такая шлюха, — Юнхо опускается на него с жарким выдохом и широко лижет шею, сразу кусая её у плеча. — Просто признайся, что тебя это заводит, — Минки сводит колени вместе и инстинктивно ведёт бёдрами назад, прижимаясь к Юнхо. — Скажешь ещё одно слово, и мне придётся трахнуть тебя прямо через одежду, чтобы ты умолял меня снять её, — ему не до шуток; руки грубо сжимают ягодицы, то сжимая их вместе, то раскрывая как можно шире, чтобы втиснуться между ними твёрдым членом.  — Ещё одно слово. Юнхо сверлит глазами чужой затылок — у засранца наверняка сияет хитрая улыбка. Но она быстро стирается, стоит только Юнхо надавить на лопатки Минки, вдавливая его в поверхность комода, и, зафиксировав, со всей силы толкнуться вперёд, проезжаясь ярко прорисовывающимся сквозь тонкую ткань шорт — потому что он, черт возьми, тоже не надел белье — членом прямо по дырочке.  Он начинает покачиваться, буквально втираясь в его задницу; крупная головка с обильно выступающей смазкой пачкает не только шорты Юнхо, но и молочные штаны, и это выглядит действительно горячо. Знакомые ладони с длинными, самыми охуительными — Минки даже не будет извиняться за свой фетиш — пальцами проходятся по бёдрам, а потом устраиваются на тазовых косточках и тянут на себя. Сзади шуршит ткань; Юнхо, растеряв терпение из-за неприятного чувства грубой тесноты, откидывает свои шорты куда-то на пол и с наслаждением снова прижимается к чужой заднице. Минки может представить, как глубоко вошёл бы в него член, если бы Юнхо сделал так же, когда бы был внутри, и от этого резко кружит голову так, что приходится прикрыть глаза и шумно втянуть носом побольше воздуха.  Юнхо, похоже, расценивает это как хороший знак, поэтому смещается чуть ниже; его возбуждение теперь ощущается где-то ближе к шву, а вскоре и вовсе вплотную толкается между слегка расставленных ног Минки. Каждый раз, каждый чёртов раз Юнхо с размаху проходится по его яичкам, трётся о напряженный подрагивающий ствол и в самом конце дразняще задевает уздечку самым кончиком члена, заставляя чужие бёдра содрогнуться.  — Нравится? Когда тебя вот так используют, чтобы просто подрочить с помощью твоих сладких бёдер? — Юнхо в один момент одурманивающе сильно шлёпает его по правой ягодице, а другой рукой направляет свой член. Минки взвизгивает; восхитительное трение заставляет его неумолимо течь, и он разрывается между тем, чтобы выставить задницу ещё сильнее или сломанным голосом попросить прижать его к краю комода, чтобы самому получить хоть немного облегчения. Он томно дышит; губы пересыхают, и глубокий, полный страсти поцелуй с Юнхо — высшее, о чём можно сейчас мечтать. Минки с сожалением роняет голову вниз и стукается лбом: как же хочется ощутить, как его губы накрывают, сразу же проходясь по ним языком и скользя дальше в рот, вылизывая забвенно, с полной отдачей и упорством — так хорошо, что в паху сладко сводит, а огромная капля предэякулята тут же впитывается в ткань штанов спереди. Юнхо даже не наклоняется: его рука крепко держит лопатки, а другая жёстко мнёт ягодицы, цепляясь грубо, с открытым, пьянящим наслаждением. Вдруг его большой палец вместе с горячей головкой члена тычется в дырочку — боже мой, Минки чувствует, как там намокла ткань, и теперь он отчётливо ощущает, как Юнхо пульсирует, коротко толкаясь внутрь. — Ю…юно, пожалуйста, — его голос сломленный и просящий. — Что, так хочется, чтобы тебе наконец-то засадили?  Минки скулит; голос Юнхо низкий и бархатный, он медовыми мурашками опускается на оголённую спину и стекает ниже, концентрируясь в паху ярким, бурлящим возбуждением. — Мне нужен твой член, — ему плевать, насколько унизительно это звучит — лишь бы Юнхо смиловался. — Просишь дать тебе ещё? — Да, Юно, прошу, просто сделай уже что-нибудь, — голова отключается, оставляя его наедине с голыми чувствами. Юнхо отпускает руку со спины, и это оказывается самой большой ошибкой. От сильных, мощных толчков грудь Минки тут же начинает двигаться по поверхности комода, и грубое дерево ритмично, с особой жестокостью трёт соски. Минки подбрасывает на месте; ощущения мокрого каменного члена, упирающегося сзади близко-близко, заставляет бездумно хвататься пальцами за край, чтобы не начать беспомощно царапаться в попытке притереться сильнее. Всё его тело начинает трясти, и от этого становится только хуже — соски натирает с невероятной силой, и Минки чувствует, как они горят и опухают. Юнхо бы сразу дал такое необходимое ему облегчение, положив широкие прохладные ладони на его грудь и успокаивающе массируя. — Грудь… Она трётся…  — Так сильно, правда? Ты желаешь, чтобы я немного помял её, чтобы это обжигающее чувство на твоих сосках прошло? — Юнхо упивается наслаждением, подтягивая пояс штанов выше и под тихий скулёж Минки заставляя грубый шов врезаться в чужой текущий член, поджатые яички и призывно сжимающуюся дырочку, которую стало очень отчётливо видно сквозь намокшую ткань.  — Да, прошу, что угодно, только дай, — он зажмуривается, и из его глаз начинают течь слёзы, — дай мне это! Юнхо ухмыляется и кивает самому себе; азарт громким стуком отбивает ритм его сердца, и становится невыносимо терпеть то, что вместо скользкой, влажной и тугой дырочки его члена касается грубая ткань штанов, неприятно трущая основание. Он подтаскивает Минки назад и грубо тянет за поясницу, заставляя перевернуться и лечь на спину. Его вид неприлично растраханнный, хотя он не принял в себя даже пальцы, и весь образ Минки выглядит таким разбитым: его губы ярко-алые от того, как сильно он терзал их, щёки горят пылающим румянцем, а растрёпанная намокшая чёлка лезет в глаза. Его грудь часто вздымается, а набухшие тёмные соски торчат, выделяясь на фоне ровной глазурной кожи, завораживающе блестящей от пота. — Как ты хочешь кончить? — заботливый вопрос, сквозящий слащавым ядом: Юнхо отлично видит, как чужой колом стоящий член упирается в ткань, натягивая её рекордно сильно. — Течный Минки-я хочет спустить мне в ладонь, пока я буду сильно и мокро дрочить ему, или же почувствовать, как его берут в рот, заглатывая до конца и позволяя хорошенько излиться в глубокую и узкую глотку?  Минки извивается и неконтролируемо дрожит от каждого слова — ему жарко, словно он готов растечься прямо здесь, и хочется от Юнхо всего и сразу. Он пытается сказать что-то, но из горла вылетают только беспомощные, полные жажды и слабости всхлипы. — Настолько хочется, что уже не можешь терпеть? — над ним издеваются, припудривая всё полупрозрачной пеленой невинной любви, сквозящей в безобидном движении руки Юнхо, когда он убирает назад чужие светлые волосы и заботливо хищно смотрит на заплаканное лицо перед собой. Облизываясь и наклоняясь вперёд, он выдыхает в самые губы: — Скажи мне, принцесса, чего ты хочешь, — в его глазах пляшут черти, и Юнхо одним движением толкается между разведённых ног Минки. Их члены совсем рядом, их разделяет всего один слой ткани — это ощущается так ничтожно мало и беспросветно много, что Минки не выдерживает; его глаза крепко зажмуриваются, и он протяжно мычит, сам двигаясь бёдрами навстречу.  Он не может произнести ни слова, но его руки вдруг молниеносно тянут чужие запястья к собственной груди, а потом он с силой вдавливает голову Юнхо в свою шею, тыча в неё, как котёнка в молоко.  — Просишь потереться? Вот так? — боги, член Юнхо всей длиной проходится по горячему возбуждению Минки так сильно и желанно, что у него срывает тормоза; он извивается, в агонии поднимая бёдра, пытаясь вжаться в трахающий его ствол, и сжимая ногами бока Юнхо, пока тот двигается в бешеном ритме, покрывая его шею сильными укусами — он метит, метит, метит без конца, заставляя шею Минки покрываться багровыми пятнами принадлежности. Юнхо щёлкает ногтём по его соску, и Минки заходится в дрожи, выстанывая его имя куда-то вверх — его тело дрожит в конвульсиях, пока он кончает в собственные штаны, настойчиво притираясь к члену Юнхо. Минки изливается долго и обильно, пока вдруг широкая сухая ладонь не накрывает его член сверху и тут же перекрывает тканью уретру, заставляя сперму пробиваться сквозь неё. Жёсткая ткань раздирает головку, и Минки размытым зрением видит, как его семя выливается сквозь штаны, тут же размазываясь от того, как Юнхо все ещё двигается на нём. Перед глазами плывут пятна, и даже тупая боль в затылке, когда Минки бездумно откидывает голову назад, не помогает прийти в себя. Он чувствует себя до безумия липким, внизу всё мокро, штаны залиты спермой, а Юнхо нависает над ним и, притаившись, ждёт, когда Минки вернётся из рая в реальность. — Ты кончил в штаны, сквозь штаны, — его голос хриплый и дикий, способный довести до второго оргазма одним лишь жарким шёпотом, — тебе должно быть стыдно. Минки плавает в прострации, пытаясь унять дрожь в собственном теле и перевести сбитое дыхание. Он еле разлепляет глаза и смотрит перед собой расфокусированно и уничтоженно: его тело гиперчувствительно, грудь сдавливает, а сил не хватает даже на то, чтобы сказать что-нибудь внятное. Минки тяжело выдыхает и только хочет слегка похлопать по чужому плечу, но успевает лишь занести руку, прежде чем Юнхо коротко целует его в губы и аккуратно льнёт ближе. — Держись крепче, — только и говорит он, внезапно обхватывая руками спину Минки и поднимая его с комода, — и давай уже наконец почистим тебя. Юнхо укладывает его на кровать и тут же стягивает чужие штаны; перед ним открывается вид на подрагивающие молочные бёдра, на которых виднеются разводы спермы, и ровно лежащий член с крупной набухшей головкой — ему явно мало одного оргазма. — Что ты хоче… Б-блять! — Юнхо ловким движением заглатывает его член, хлюпает скопившейся слюной и начинает сосать так, будто вот-вот хочет поскорее довести до разрядки, нежели заново возбудить.  Он действительно начинает чистить Минки, слизывая языком всю его ещё горячую сперму, и делает это так бесстыдно, что хочется то ли закрыть руками лицо и жалобно простонать, то ли ни на секунду не отрывать взгляд. Юнхо позволяет хвататься за его волосы и грубо оттягивать, то прижимая ближе к своему стволу, то отдёргивая подальше, но он не терпит того, как нетерпеливо ёрзают чужие бёдра — Юнхо хватается за них руками и вдавливает в кровать, большими пальцами задевая основание члена и щекоча.  Он пропускает головку за щеку и удовлетворенно мычит, пропуская вибрации по всему стволу. Его слюна вперемешку со смазкой стекает вниз крупными каплями, пачкая и так мокрую дырочку Минки. Он чувствует это: как голова снова окутывается плотным туманом, тело опять наполняется тяжёлым, бродящим желанием, отчётливо ощущает, как его старательно лижет юркий язык Юнхо, стараясь потереть в самых желанных местах так, чтобы пришлось самому потянуть за каштановые волосы и оторвать от своего блестящего от слюны члена. — Поторопись, иначе я кончу быстрее, чем ты окончательно разденешься, — Минки сипит недовольно; острое, зудящее под кожей желание наконец-таки ощутить в себе до одури приятное чувство заполненности заставляет его буквально хмелеть от каждого взгляда на чужой призывно стоящий член.  Минки не медлит: отталкивая Юнхо за плечи, он меняет их местами и наваливается на него сверху, упираясь голыми коленками в матрас и нависая так, чтобы их губы почти касались друг друга.  — Так ты хочешь просто объездить меня? — тянет Юнхо насмешливо, но дыхание выдаёт его с потрохами; он накалён до предела, и его член наверняка изнывает от этой сладкой пытки, — блять, Минки, у меня чертовски сильно стоит на тебя… Юнхо резко накрывает чужие губы, но это не очень похоже на поцелуй; они просто вылизывают рты друг друга, сталкиваясь языками, и одновременно протяжно стонут. Когда воздуха становится слишком мало, Минки отрывается, тут же широко лижет шею Юнхо, смакуя чужой запах травы, геля для душа и секса, и в ответное доказательство трётся своим членом о чужой. Юнхо шипит и резко откидывает голову назад — перед глазами всё кажется ослепительным и в то же время мутным. Минки нравится, безумно нравится смотреть на это: как из-за него сгорают от желания так же сильно, как он разбивался от чужих касаний, и теперь шаловливо хочется сделать так, что Юнхо скулил так же, как он сам делал ещё недавно.  Он резко ныряет вниз и оставляет жёсткий засос в самом низу живота. Юнхо тут же облегчённо выдыхает, и Минки смотрит на его член так, будто видит его впервые; явно перевозбуждённый, он блестит каплей смазки на самой головке и стоит так сильно, что у самого внизу всё томительно стягивает в желании выхватить хотя бы лёгкую дрочку, которой уже будет достаточно, чтобы кончить. — Я хочу что-нибудь новое, — он ждёт, пока Юнхо сядет повыше на кровати и сам подползает ближе, удобнее устраиваясь на чужих бёдрах. Юнхо смотрит на него жадно, поглощающе, а потом его взгляд скользит вбок, выцепляя из груды одежды знакомую цветастую бандану. — Как насчёт вот этого на твоей шее? — ему даже не стоит спрашивать, потому что ответ Минки будет слишком очевидным. — Ты же любишь такие извращения. Минки фыркает и тянется к бандане, грациозно вытягивая ноги и тут же получая грубый шлепок на заднице. — Не противься, — Юнхо сползает на низкий рык, ловко оборачивая ткань вокруг чужой шеи и держа концы сзади, — ты только и ждёшь, когда тебя повяжут и возьмут так, что глаза закатываться будут. Минки чувствует, как его подтаскивают к себе за бёдра и мажут слегка влажными пальцами совсем рядом со входом. Его поясница инстинктивно прогибается, и он жадно раздвигает ноги — Юнхо нравится, когда он ведёт себя послушно. — Скажу по секрету, это выглядит так красиво, — он кладёт вторую руку на грудь Минки и ощутимо сжимает её, — когда ты бьёшься у меня в руках, пока так сильно кончаешь, а потом безвольно растекаешься снизу, в бреду шепча моё имя. Юнхо зарывается носом в его шею и кусает болезненно, чтобы потом влажно зализать свежий укус и жадно вдохнуть аромат чужой кожи; Минки всё ещё пахнет ягодами, и от этого в паху у Юнхо ощущается грубая пульсация — словно какой-то особый феромон Минки, запах окутывает его и пробуждает что-то необъяснимо дикое, желающее привязывать, делать только своим и заставлять подчиняться. Пальцы Юнхо погружаются в Минки всего на одну фалангу, а потом тут же выходят, вынуждая его повести задницей назад. Он смотрит на это с нескрываемым удовольствием: как Минки тянется к нему, бесстыдно виляя и побуждая вернуть пальцы в тёплое нутро. — Я знаю, что ты растягивал себя в душе. Знаю, что ты уже тогда жадно желал моего члена, так? Потому что твои блядские омежьи стоны были слышны на всю кухню. Омежьи стоны — о, поверьте, низкий голос Минки совершенно не мешает ему протяжно стонать, завывая от того, как хорошо его натягивают на себя.  Он одновременно чувствует, как горячая, пульсирующая головка погружается в него, а горло стягивают грубой тканью банданы сильнее, чтобы кислорода оставалось ещё меньше. Ему не дают времени привыкнуть, сразу же входя глубоко и сильно, так, что в самом конце бёдра непроизвольно содрогаются от удовольствия. Минки хочет откинуть голову назад, но крепкая хватка на его горле не позволяет сделать это, поэтому приходится лишь уткнуться в чужую ключицу и несдержанно сопеть. — Да, Юно… — его голос немного хриплый; стоны выходят раскатистыми, напрочь пропитанными удовольствием и будоражащим возбуждением, и он вдруг чувствует, как член Юнхо дёргается от этого. — Ты так сладко пахнешь этой черникой, — Юнхо надавливает на чужие бёдра и заставляет насадиться полностью, — ягодный мальчик. Минки чувствует себя по-настоящему заполненным, присвоенным, подчинённым, и это бьёт по разуму настолько сильно, что не получается контролировать даже свои руки, начинающие бездумно царапать грудь Юнхо. Его бёдра лихорадочно содрогаются каждый раз, когда он, тягуче опустившись до конца, самостоятельно прогибается так, чтобы горячий ствол внутри восхитительно потёрся о простату. — Ещё, толкнись ещё раз так, прошу, — его бросает в жар, и всё тело буквально плавится в чужих руках, пока Юнхо позволяет ездить на себе, грубо разминая ягодицы и вылизывая шею мокрым языком. — Нет, принцесса, тебе же нравится скакать на мне, — он наматывает бандану на кулак, создавая постоянное натяжение, и хватается за заднюю сторону чужой шеи освободившимися пальцами, — поработай немного своей очаровательной задницей. Удар — стон. Кожа на правой ягодице остро горит, и жар стремительно расползается по телу, когда Юнхо начинает грубо массировать ушибленное место, разгоняя горячую кровь. От прикосновений хочется уйти, опасливо убежать, но Минки лишь самозабвенно подставляется дальше, прогибаясь в пояснице и позорно скуля, когда собственные ноги разъезжаются в стороны, и член случайно задевает мокрую кожу Юнхо. — Хочешь, чтобы я коснулся тебя? Твой член уже давно течёт мне на живот, — Минки плохо видит чужое выражения лица из-за скопившихся в глазах слёз и мутной пелены в сознании, но он уверен — сейчас Юнхо улыбается той самой подлой ухмылкой, на которую способен только в эти минуты, когда они оба упиваются его превосходством и властью, возвышающуюся над разбитым, сломленным Минки. — Просто, блять, — он выдыхает рвано, и смотрит сверху вниз жалобно, будто нуждается в чём-то очень сильно, — просто подчини меня. Чувства обострены до предела, но сил двигаться самостоятельно уже не хватает, поэтому он просто опирается одной рукой о спинку кровати и позволяет сильным бёдрам Юнхо двигаться под ним, вбиваясь в новом, особенном ритме. — В тебе так узко, — Юнхо шепчет торопливо, но очень уверенно; его слова проникают в самое сознание и колоколом отбивают звон, — тебе нравится, как я беру тебя? Минки мычит сдавленно, напрягаясь всем телом в опасной близости от финала — мощные толчки по самой простате заставляют его сжимать в пальцах хрустящее одеяло и беспомощно хныкать в чужую шею. — Словами, детка, — в сладком упрёке Юнхо натягивает бандану на себя, и Минки полузабыто хрипит от нехватки воздуха; его глаза слезятся и закатываются, а он сам царапает шею, то пытаясь ослабить хватку, то наоборот, цепляясь за чужие запястья и подталкивая не останавливаться. — Д-да, безумно, — он уже не может говорить в голос, и с его обсохших губ слетает только жаркий шёпот упоения. Юнхо довольно кивает; пот на коже Минки блестит холодными каплями, а он сам уже совсем не соображает и может лишь скулить и пытаться не развести ноги ещё шире при особенно сильных толчках. Его лицо не выражает ничего, кроме пошлого блаженства, и Юнхо кажется, что он может смотреть на это вечность. Он видит, как Минки утомила его неудобная поза: как он держится из последних сил, чтобы не отключиться и не рухнуть ему на грудь, как старательно переносит вес на свободную руку, чтобы не придавливать Юнхо своим телом. Его не становится жалко — его просто хочется довести до грандиозной разрядки, позволяя полностью отпустить себя. — Ты готов, ягодный? — шепчет Юнхо, выхватывая у Минки тягучий поцелуй и окончательно сбивая их дыхания. — Кончи для меня как следует. С этими словами Юнхо резко опускает чужие бёдра, а бандану, крепко сжатую в пальцах, тянет наверх, полностью лишая Минки воздуха.  Его лицо, кажется, выражает в этот момент почти всё: он пытается захватить немного кислорода, а потом, когда чувствует полностью в себе горячий скользкий член, надавливающий на его простату, Минки прошибает — его глаза резко распахиваются, и он смотрит на Юнхо слезливым и совершенно потерянным, шокированным взглядом. Он широко открывает рот и беззвучно стонет, пока его тело потрясывает от сокрушительного, штормового оргазма, и он кончает на грудь Юнхо, вцепившись ногтями в его плечо. Его тело сильно напрягается, а потом так же резко теряет все силы, и Минки падает вниз; может, он и вовсе уже отключился — Юнхо не замечает ничего вокруг, кроме одурманивающего аромата черники, буквально впитавшегося в чужую бархатную кожу. Он низко рычит, зарываясь в этот запах всё сильнее, и в момент, когда Минки непроизвольно сжимается вокруг его члена, резко кончает, прижимаясь близко-близко. Юнхо замирает, словно пытаясь впитать в себя восхитительный аромат; он витает вокруг них вперемешку с запахом секса, и он не может понять, какой из них ему нравится больше. Юнхо ослабляет хватку на бандане и убирает её с чужой шеи: даже в темноте комнаты он видит, как нежная кожа сильно покраснела, как на ней остались следы не только его зубов и губ, но и полосы от ткани. Тень беспокойства настигает Юнхо, и он легонько тормошит Минки за плечо: — Минки-я, ты здесь? — в ответ на него поворачивают голову, и чужие глаза блестят слезами, отражающими безмолвное довольство. Волнение окончательно отступает, когда его хриплый, сорванный голос совсем тихо шелестит: — Сонхва-хён не зря дал мне эту дурацкую тряпку. Наверное, если бы у Минки было бы больше сил, он бы даже смог расслабленно засмеяться, но с его телом и разумом творится настоящий бардак, поэтому Юнхо понимающе кивает и отвечает так же тихо: — С каждым разом всё удивительнее, — он легко вздыхает и переворачивает их набок; сперма между их телами склизко размазывается, и Юнхо не может сдержать беззлобного фырканья, — даже если мы перебудим всех, нам всё равно очень нужно в душ. — У меня нет сил. — Не ври, — Юнхо смахивает волосы с чужого лба и успокаивающе проводит прохладными пальцами по щеке, — они появятся сразу же, как ты начнёшь приставать ко мне в ванной. — Неправда. — Тебе напомнить о прошлом разе? — его тон спокоен и твёрд, и он уверен, что Минки прекрасно помнит всё в деталях, но всё равно каждый раз ломается под невинного. — Напомни себе о том, что ты возбудился сегодня от чёртова запаха ягод. — Тебе очень идёт черника, — Юнхо целует его в щёку, и складка между бровей Минки тут же исчезает, появившись всего на несколько секунд. — Фетишист, — бросает в ответ совсем устало, скорее просто чтобы ответить последним в угоду собственной гордости. И Юнхо не хочет с ним спорить, кто из них две минуты назад восторженно стонал от удушья, поэтому позволяет Минки забавно поворчать, а затем уткнуться в свою шею и чутко задремать. Юнхо не удивлён, что он отключается быстро — ему лишь досадно будить Минки и уговаривать сходить в душ. Он с тихим выдохом готовится встать и обещает самому себе не дать Минки совершенно безобидно помыть свой член, когда они оба всё-таки доползут до ванной, каждые два метра прерываясь на поцелуи — но Юнхо клянётся, что готов отдать душу за каждый из них.