Пробел

В небольшом, забитом людьми ДК было шумно. Звуки в закрытом пространстве бились о стены, эхом разносились по пустым коридорам. Толпа негодовала. Это напоминало бунт или восстание. С одной лишь разницей, – здесь вождей или лидеров не было. Леха сорвал концерт. Дима из-за кулис наблюдал нестройное, хаотичное движение в зале. Обрывки фраз, что доносились до него, приводили в отчаяние. Еще несколько минут назад эти люди в прямом смысле носили его на руках, теперь же сыпали проклятиями. В его адрес, в адрес его группы. В какой-то степени он их понимал. Они хотели шоу, и они его не получили. Слесарь и Кита, матерясь, приводили в чувство драммера. Не отыграв и половины сет-листа, он отключился. Вдобавок к неустойке за сорванное шоу группе пришлось платить за установку. Не полностью, но легче от этого не становилось. Дима, не отрывая взгляда от сцены, без каких-либо эмоций сообщил: «Всё. Больше он с нами не играет. Хватит с меня. Заебал.». Осознание того, что Фео ему во всех смыслах нравится, пришло к Лехе внезапно. После долгой ночной репетиции, уезжая домой, он понял это также ясно, как то, что его звали Лехой. Садясь в холодный желтый автобус, он обернулся и, когда Дима махнул ему в след, в голове его что-то щелкнуло. С Димой он никогда не был так близок, как остальные. В группу его привел Слесарь, отметив скилл молодого ударника. Однако, несмотря на это, он быстро влился в коллектив. Ему нравилось проводить время с ними, чувствовать себя частью группы. Внезапная симпатия к солисту его не беспокоила. В отличие от многих, у Лёхи никогда не возникало внутренних конфликтов, и все свои заморочки он принимал, как должное. Так, однажды вечером он рассказал обо всем Диме. Тот не ударил его, не накричал, - выслушал более чем спокойно. Но когда Леха попытался его поцеловать, отверг. Без отвращения, простыми словами. «Лёх, не надо.». Несмотря на это, в группе он остался. Дима ценил его навыки и считал нужным. Долгое время он не мог понять, что изменилось. Оказалось, – его собственное отношение. Он, сам того не замечая, стал ревновать. После того, как Дима пытался вскрыть вены, Слесарь и Андрей стали за ним присматривать. Леха об этом знал и прекрасно понимал их, но какая-то его часть была против. Конкретно она была против Андрея. Часто, сидя за ударной установкой, он наблюдал, как общаются между собой Андрей и Дима. Вроде, ничего странного между ними не происходило, но что-то все-равно его напрягало. Эти двое могли полчаса крыть друг друга матом, а затем, переглянувшись из разных углов, смеяться от души, будто и не ссорились. Им не нужно было слов, чтобы понять друг друга. И это вызывало зависть. Вызывало зависть и то, как Дима улыбался. Искренне и одному Андрею, когда тот косячил. Настоящая же ревность просыпалась, когда эти двое бесились. На улице во время перекура Фео таскал басиста на руках. Они, кажется, дрались со Слесарем, конкретно этого Леха не помнил. «Конечно, меня ты не поднимешь. Я не такой мелкий.». Огорчало то, что на Андрея Леха злиться не мог. Не мог, как ни старался. Злиться было не за что. Да и в чем тот провинился? Андрей никогда не ссорился с ним. Спокойный, тихий, в чем-то даже милый. Всех этих качеств так недоставало ему самому. Время шло. Дни, недели, месяцы. Он намеренно нагружал себя работой, – так не оставалось места для ненужных мыслей. Играя в нескольких группах сразу, он почти смог отвлечься. Ненадолго. На очередной вписке, перебрав со спиртным, он едва мог подняться с кресла. И хорошо, что так. В тот день он видел больше, чем нужно. Момент, когда Дима завис над Андреем, еще долго стоял у него перед глазами. Тогда все и полетело к чертям. Каждая репетиция, каждый новый концерт стал сопровождаться алкоголем. Уйти из группы он почему-то не мог и нашел успокоение в этом. Стараясь не замечать того, как ведут себя эти двое, он пил все больше. Даже на перекур Дима ходил теперь только с Андреем, и это бесило. С последнего концерта Леха запомнил немногое. Шум, толпа, дешевенький прожектор. Люди в зале что-то кричали, Дима обеспокоенно смотрел в его сторону. Потом, постепенно перед глазами все поплыло, превратилось в пеструю кашу, и он отключился. Кажется, его рвало на установку. Сказать наверняка он не мог. Чувствовал он одно, – пустоту. Сознание рывками возвращалось, и он видел согруппников. На лицах их – досаду и растерянность. Слесарь и Кита что-то бормотали, насильно заливая в него воду. Пить не хотелось совсем. Андрей порывался к нему подойти, но Дима, ухватив за локоть, отвел его в сторону. «Ты еще и в его напульсниках. Отлично.». Дальше Лёха видел только улицу, свет и чей-то капюшон, – Слесарь тащил его на руках. Рядом шла его девушка. В руках она несла вещи. Серые стены домов сменялись яркими графити, уверенная прочность асфальта –хлипким бездорожьем. Сколько точно они прошли, Лёха не понял. — Ты как, проспался? Водички тебе принести? — светловолосая девушка с грустным взглядом в упор смотрела на него. Он лежал на бежевом мягком диване в гостиной у Слесаря, второпях укрытый собственной курткой. Чувство стыда постепенно заполняло его, и он, сделав над собой усилие, поднялся. Даже несмотря на больную голову, он долго объяснялся с бывшим согруппником. Тот благо не злился. Устав слушать невнятные оправдания, Слесарь прервал его и заверил, что все в порядке. У подъезда он вполголоса сказал: «Установку не бросай, и музыку тоже. И да… Это еще не конец.». Тем же вечером Лёха достал любимый сидюк и решил прогуляться. Даже спустя полдня голова все еще болела. Отыскав тихий, уединенный дворик, он сел на металлические качели. Даже их скрип сейчас резал уши. Вдыхая холодный ноябрьский воздух, он прокручивал в голове события последней половины года. Осознав, что это не самый худший исход, он немного успокоился. Тем более, что в планах группы был переезд в столицу. «Они уедут, и мне станет легче. Наверное.». Он чувствовал вину перед солистом, и в голове навязчиво звучала строчка из песни «Прости меня, моя любовь.». Не желая поддаваться унынию, он воткнул бусины наушников и включил первый попавшийся трек.