Неродёха

— Отогнал бы ты их, совсем парнишку затрахали. — Это разве трахают? — старый Лис зевнул и довольно прищурившись закончил, — Так уж, поёбывают. Юные альфы вытащили недавно купленного неродёху к колодцу, окатили водой, смывая семя и, похоже, прямо во дворе собирались продолжить забаву. Альфы были недоростками, ни у одного из них не было еще узла, так что Лис был убежден, что ничего неродёхе не сделается. Ну подумаешь, пощипают за разное, да невеликими своими членами в дырке поелозят, не сотрётся. Судя по припухшим губам, терпения дожидаться своей очереди юным альфа не хватало, и кто-то уже присунул неродёхе в рот, ну да пусть привыкает. Лис знал, что когда с охоты вернётся вся стая, парнишке придется куда как тяжелее: синяки от нетерпеливой хватки сменят укусы, а взрослые альфы ебать его примутся всерьез. Лис вспомнил сладкое, на грани боли ощущение от медленно распирающего внутри узла и снова зажмурился. Неродёха замычал, и Лис открыл глаза. — Вот ведь бестолочи! На лавку его положите, на широкую. Поперек — в самый раз будет. Только лавку сюда вынесите, в доме пачкать не дам. Клад, старший внук Лиса сверкнул белозубой улыбкой, отодвинулся от неродёхи обтёр член о его щеку и пошёл в дом за лавкой. Его рыжий дружок, тот что трудился над игрушкой с другого конца, подумал и припустил за ним. Они были самые старшие, потому остальные альфеныши с ними особо не спорили и на добычу не посягали. Лис знал, что Клада с приятелем все равно надолго не хватит, и они уступят место другим, потом жадно примутся по новой. Клад из дома прихватил еще старую шкуру, бросил её на лавку для мягкости, вдвоем с приятелем положил на неё неродёху. Немного подумав, альфята перевернули его на спину, так чтобы голова свесилась с краю, и натянулся на шее заклепанный противооборотный ошейник. Мокрые темные волосы касались земли, руки и ноги бессильно повисли. Клад устроился между ног неродёхи, подхватил его под колени и одним движением въехал внутрь скользкой от семени дырки. Рыжик загнал член неродёхе за щеку, но сам задумчиво поглаживал его шею. — Да сунь, не боись, — ободрил его Лис, — только продохнуть давай. Рыжий послушался, неродеха выгнулся, напрягся, пытаясь отодвинуться, и толкнулся на член Клада. Альфеныш зарычал и тоже толкнулся, возвращая тело обратно. Остальные оживились, самые догадливые добрались до сосков, принялись теребить, щипать, сосать и покусывать. Неродёха выгибался все сильнее, тонкие мышцы отчетливо проступали под кожей, он пытался скулить или стонать, но рот у него был занят, так что звуки почти не вырывались. Клад и рыжий вошли в раж, лавка ходила ходуном, шкура сползла на землю, а они и не заметили.  Лис бы еще поглядел, но пора было растапливать печь, скоро должна была вернуться стая. С охоты принесли туши двух олених, дюжину зайцев да птичью мелочь. Оленину собирались коптить впрок, так что забот стае хватало. Про неродёху вспомнили только на следующее утро.  Неженатые альфы с шутками тянули жребий, первому трахать неродёху выпало Белу. Кто-то из омег сунул ему в руки горшочек с жиром. Неродёха на то и неродёха — бесплодный и сухой, без жира и порваться может, а за него деньги  стаей плачены, и не малые. Бел повел запинающегося неродеху к себе.  В своем закутке одним движением закинул его на постель и тут же залез сверху. Стащил с неродехи рубаху, сунул ему под задницу сложенную шкуру, огладил большими ладоням тело, и вдруг лизнул от горла до самого низа. Неродёха дернулся, и Бел придавил его ладонью, второй зачерпнул из горшочка немного жира и щедро размазал его по безволосой промежности. Альфа не спешил, сначала  размял тесную дырку пальцами и только потом медленно вставил член. Неродеха пискнул, и Бел наклонился, чтобы обвести языком сосок. Сосок был яркий, солоновато-сладкий. Альфа неторопливо вышел почти до конца и снова задвинул, лизнул второй сосок. Неродеха заскулил, и Бел стал трахать его глубоко и неторопливо, пока не начала набухать луковица узла. Несколько раз альфе удалось вытащить и снова втолкнуть член, плотно сжимая узел ладонью. Но когда неродеха заверещал совсем уж громко, пришлось остановиться. Бел мелко толкался, будто пытаясь проебаться в самую матку, от того, как неродеха крепко сжимался, выдаивая его узел, глаза закатывались, а по позвоночнику прокатывались горячие колкие волны.  Не зря стая купила неродёху, сладкая дырка. После Бела неродеху трахнул Ретив. У него узел был гораздо крупнее, так что непривычный к такому парнишка громко причитал: «Вытащи, пожалуйста, вытащи! Я порвусь. Пожалуйста, вытащи его!» Ретив, конечно, не вытащил, пока узел не опал, он чувствовал, как упирается головкой внутри во что-то упругое, несмотря на крики неродёхи, хотелось касаться и касаться внутри, раздразнивая нетерпение и телесный голод. Снова кончить не вынимая. После Ретива неродёху отпустили спать, к вечеру за него взялись другие альфы, неженатых в стае было больше полудюжины. Валяли бережно, жира не жалели, так что никто не порвал. Прошла  осень, повернула к весне зима. Альфы попривыкли, перестали тянуть неродёху друг у друга, словно кость недоглоданную. Тот тоже привыкал, меньше плакал, разве что альфы брались за него вдвоём. Изредка ему давали мелкие поручения, но омеги это не поощряли — неродёха не часть стаи, так, игрушка купленная. Вот станет не нужен, расклепают ошейник — оборачивайся и ступай на все четыре стороны, но пока подрастают в стае альфы, ходить ему в ошейнике и ложиться под каждого. Снег стал ноздреватый и рыхлым, когда Лис заподозрил неладное. Полдня принюхивался, потом подозвал неродёху к себе и задрал на нём рубаху. — Вот же леший! — Лис быстро отпустил подол, даже ладонью оправил, потом резво сходил в свой закут и вынес неродёхе штаны, — На-ка, надень. Неродёха послушно натянул штаны, он был какой-то сонный, щёки пылали жаром, но лоб был прохладный. — Иди в мой кут, ляг на лавку, поспи. Лис внимательно понаблюдал, как неродёха, поплёлся хватаясь за стены, и сам схватился за голову. Вслед неродёхе потянулся было Клад, но Лис вдруг вытянул его по спине попавшимся под руку веником: — А ну брысь от него! И кликни мне кого из омег постарше. К вечеру в большом доме воцарилась напряжённая тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание, да скулеж неродёхи. Хотя какой он теперь неродёха, если потёк. — Не могли еще пару лет подождать, — ругался шёпотом Лис на родную стаю мальчишки, — куда вот его теперь? — Бедный мальчик, — вторил Лису Шак, — поздний оказался, только кто ж его теперь возьмёт. Омега метался на постели Лиса почти в беспамятстве, на его шее все ещё оставался ошейник. Отпустить его — в лес уйдет, беспамятный да течный, принесет потом в пузе зверёнышей. Ему альфа нужен, а кто теперь возьмёт его в пару? Развязанного, пропахшего десятком чужих запахов. Стая сейчас ни выгнать, ни принять его не могла, стыд позатыкал всем рты, вот и сидели молча, только взрослые омеги перешёптывались. В сумерках в стаю нежданно пожаловал гость. Стеф гостем, на самом деле, не был. В стае он родился, в ней вырос. В малолетстве слабый, понемногу выправился и вырос в здорового, рослого альфу. Характер у него оказался не слишком уживчивым, в стае ему скоро стало тесно. Мелин, тогдашний вожак, поговорил с ним с глазу на глаз и разрешил выделиться. Альфы помогли Стефу срубить дом на самом краю их земель, неподалеку от границы с беспокойной стаей черных волков, там он и жил. Стеф отгонял чужаков, стая помогала ему с припасами. Летом он почти не объявлялся, разве что к нему кто-нибудь по случаю заглядывал. По осени вместе со всеми ходил на Большую  охоту, но дольше нужного не задерживался. А зимой в лесу скучно было, и Стеф иногда приходил на пару дней. Скупо рассказывал свои новости, внимательно выслушивал чужие. В этот раз новость с порога в нос била, течкой весь дом пропах. Шак всё же рассказал о неродёхе, который оказался и не неродёхой вовсе, а просто поздним омегой. Стеф хмурился, перебирал пальцами. — Что делать станете? — спросил прямо. — Да что делать-то, — ответил Шак, — разве что за изверга какого удастся отдать, денег немного приплатим. В стаю то его ни одну не возьмут.  — Нет сейчас денег, возразил один из альф. — Лучше бы их с родной стаи стребовать. Лис фыркнул: — Уж они заплатят! Половину разве что. Потому как только одна половина их вины, вторая то на нас. Никто и не спорил, не хотели ровняться с никудышной стаей, спихнувшей им на руки недозрелого омегу. Стеф пошёл в закут Лиса, посмотрел на омегу. Отвёл от вспотевшего лица прилипшие к нему пряди, посмотрел на темные густые брови, ровный прямой нос, губы яркие. Заглянул в помутившиеся от жара светлые глаза. — Тяжело ему в доме. — болтать Стеф попусту не любил, потому слушали его внимательно. — Здесь альфами его пахнет. Правда никто взять за себя не хочет? Альфы пристыженно молчали. Как взять за себя того, кого при всех по лавкам недоросли валяли? Как омега в глаза им смотреть станет? В стае омеги за всеми щенками приглядывают, и те их слушают. А как они на игрушку недавнюю смотреть станут? — Как зовут его? Тут уж Лис вспылил, руками всплеснул: — Ты в уме ли, Стеф? Кто ж игрушку стайную по имени зовёт. Не спрашивали его. Вот так. Всё верно — имени нет, нет и оборотня для стаи. Стеф вернулся в закут, тронул омегу за плечо: — Как зовут тебя? Омега его не слышал, дышал тяжело, облизывал запёкшиеся губы. Стеф склонился, вылизал ему рот, пока тот не заскулил просительно, тоненько, и повторил вопрос: — Как имя твоё? Губы омеги дрогнули, прошептали что-то неслышно. Стеф склонился ухом к самому рту: — Повтори. — Потом поднялся, обратился к взрослым омегам, — Соберите Мила, я беру его в свой дом, а коли захочет, то и в мужья. Собрали быстро. Шкур тёплых хватало, а рубахи тканые длинные омеги наперебой свои предлагали, жалели позднего, да неудачливого собрата. Лис выбрал три лучших, да ещё несколько кусков полотна добавил, увязал в узел. Омегу одели, в добавок ещё сверху шкурами укутали, устроили на санях.  Стеф перекинулся, его одежду под спину омеги сунули, волчище-альфа сунул голову в постромки и по подтаивающему снегу повёз в ночи омегу к себе. Без альфы дом насквозь простыл. Стеф занёс омегу внутрь, шкуры с него снимать не стал. Начал печь растапливать. Дом был небольшой, согрелся быстро. Омегу Стеф раздел, уложил на лавку у тёплого бока печи, напоил водой. У того взгляд чуть прояснился. Немного подумав, альфа запер дверь, разделся сам и снял расклёпанный ещё в стае, на скобке держащийся ошейник.  Недолгое время на лавке ещё лежал человек, потом будто почувствовав наконец, омега ощупал шею и тут же повернулся набок, соскальзывая со шкур и на ходу обращаясь.  Мгновением позже, перед Стефом был волк. Молодой совсем, ослабевший, по шкуре видно было, что всю зиму его продержали в неволе, она не перелиняла толком, нездорово лоснилась и висела на боках неопрятным лохмами. Омега припал к полу, заюлил хвостом, заскулил зовуще, но стоило Стефану протянуть к нему руку, сморщил нос, оскалил клыки и зарычал.  — Ох родичи, родичи — выругался Стеф и перекинулся сам. Альфу в волчьем обличьи омега не испугался. Стал игривым и томным, позволил вылизать себя, сам легко покусывал, а стоило Стефу прихватить его зубами за холку, с готовностью отвёл хвост. Любиться в зверином облике всегда сладко. Омега узел принял, тесно сжался, заскулил. Хотел было отползти, но Стеф не пустил, сначала удержал зубами, потом заворчал успокаивающе, и омега поддался, снова стал мягким и доверчивым. Позволил вогнать узел глубже, закрыв глаза переждал сцепку, неохотно выпустил Стефа из мокрого нутра.  После сцепки Стефу хотелось на волю, побегать по полянам в догонялки, затравить мелкую живность, но омега его был слишком слаб. Потому после всего Стеф стащил с лавки шкуру, носом подтолкнул на неё омегу. Тот перешел на неё уже сонный, и Стеф свернулся вокруг него, согревая.  Омега быстро уснул, и во сне перекинулся обратно. Стоило Стефу чуть его шевельнуть, он начал хныкать, плакать почти не просыпаясь. Пришлось альфе остаться в волчьем облике с омегой на полу. Стеф наполовину наполз на него, омега вцепился пальцами в густую шерсть и успокоился, затих. Проснулся Стеф от звука поднимаемого засова. Рыкнул и только потом перекинулся. Омега так и замер у двери, в одной рубахе, видно, решил уходить волком, даже узла не собрал. — Пол холодный, обуйся, Мил, — посоветовал Стеф, подошёл и сам засов откинул. Оборотню в его лесу никто не страшен. Омега смотрел настороженно, чуял на себе запах Стефа. Запах этот, яркий, свежий был смешан с запахом течки омеги и почти перебил все остальные. — Почему ты зовёшь меня Милом? — Потому, как тем именем, что ты назвался сам, я б распоследнюю блохастую шавку звать постыдился. — Я такой и есть, — омега не отступил от Стефа, хотя видно было, что ему хотелось, — меня всей стаей вязали, даже… — Не всей, — мягко перебил Стеф, — и знай они, как всё выйдет, пальцем бы тебя не тронули. — Откуда ты знаешь! Ты не знаешь даже, чьих щенков я рожу, от кого я понёс! Из глаз светлых брызнули отчаянные злые слёзы, и Стеф вздохнул только, привлёк омегу к себе, дал в плечо уткнуться. — От меня, Мил. Если ты понёс ночью, то щенки будут нашими. В стае тебя и пальцем никто не тронул. Едва запах появился, тебя Лис к себе уложил, да недорослей от тебя хворостиной гонял. А Шак им добавлял подзатыльниками. Стеф погладил след от укуса на загривке омеги, и тот прижался ближе, ещё горше заплакал. — Поплачь, Мил, поплачь, да забудь, все, что было. Оно кончилось. Больше Стеф дом не запирал, незачем. Волк в омеге его признал, значит, другого искать не станет. Хозяйство у Стефа маленькое, нехлопотное, но омега себе дело находил, ужились они неплохо. Только вот волку альфу оказалось признать проще, чем человеку. Человеком Мил Стефа сторонился, лишний раз касаться не хотел, а Стеф не настаивал. После того, как течка у Мила закончилась, они вместе не спали. И ни разу Стеф не вязал его человеком.  Стайные в гости не наведывались, Стеф им сам так велел, а там и весна подступила,  К первым проталинам Мил перелинял правильно. Новая шерсть была мягкая, почти почти чёрная, с каштановыми подпалинами на морде и животе. Сам Стеф был светлой масти, почти такой, как его волосы и борода в человечьем обличьи. Они начали охотиться понемногу, Мил был быстрым и ловким, но ему часто не хватало терпения, и он упускал добычу. Ничего, научится к лету. Однажды издали увидели чужих оборотней. Альф. Стеф закрыл омегу собой, зарычал, обозначая границы. Один из чужаков двинулся было к ним, но Стеф, пригибая голову и ощерив клыки, двинулся навстречу. Чужой вожак рыкнул, остальные послушались, потрусили прочь. Лишь один на миг задержался, с любопытством понюхал воздух. После этой встречи Мил несколько дней не отходил от дома, а на ночь оборачивался и волком приходил под бок к Стефу. Волком он позволял чесать и гладить шкуру, подолгу лежал рядом, раз даже лизнул Стефу лицо. Смутился и закрыл глаза лапами, спрятался. В конце весны к дому пришёл Лис. Мил учуял его первым, обернулся, забыв про кашу, которую из печи достал, зарычал глухо. Стеф вышел на крыльцо, махнул Лису рукой приветственно, дверь, однако же, в дом прикрыл. Не то своего омегу защищая, не то гостя. Мил не вышел и рычать не перестал. — День добрый, Стеф. Зашёл проведать вас, гостинцев принёс. Давно ты в стае не был, не скучаешь? — Поздоровался старый омега, кивнул на свёрток вкусно пахнущий ягодной пастилой. — Не скучаю, — усмехнулся Стеф.  — И то правда, какая скука, если омега рядом. Остался, значит? — спросил Лис после паузы. — Сам чуешь. — Чую, чую. Не прошла обида. Стеф молчал, и Лис молчал. Даже Мил притих в доме. — Стая та, что к восходу живёт, нынче опять неродёху продавала. Наши альфы крепко с ними сцепились. — Он простит, время надо. — Стеф смотрел в сторону дома,  говорил больше для успокоения старика. — Пойду я, Стеф, хотел только гостинец отдать. Как срок у твоего омеги подойдёт, ты всё же позови кого из омег, мало ли. Лис перекинулся. Волком он все ещё был рыжеватой масти, хоть и щедро разбавленной сединой. — Мил. Моего омегу зовут Мил. Лис махнул согласно хвостом и скоро исчез за деревьями. Стеф вернулся в дом. Против ожидания, Мил уже обернулся человеком, раскладывал успевшую подостыть, с кусочками мяса кашу в глубокие миски. — Это тебе, гостинец, — положил перед ним на стол пастилу Стеф. — Откуда он знает? Стеф не стал делать вид, будто не понял, подошёл к Милу, встал за спиной, положил ладонь на прикрытый просторной рубахой живот. — Ты щенками пахнешь. Твоим запахом всё возле дома пропахло, Лис его знает. Почуял. Мил прижал его руку крепче, свою ладонь рядом с его положил, как раз хватило места. — Неродёха, — сказал, будто выплюнул и вдруг второй раз, на памяти Стефа, заплакал. Стеф, так и не успевший одеться, подхватил его на руки, отнес к лавке, сел и устроил Мила у себя на коленях. Омега плакал, Стеф укачивал его, как щенка, гладил по волосам. Когда Мил начал понемногу успокаиваться, Стеф слизнул с щёки соленые слёзы. Мил замер, облизал  губы, а сам смотрел на Стефа из-под ресниц. Сладко было его целовать. Вот такого, согласного, заплаканного, своего. Не одуревшего от течки, не вялого от беспамятства, хотелось подмять его под себя и взять, тут же на широкой, покрытой шкурами лавке, но Стеф не уверен был, что время уже пришло. Гладил Мила под рубашкой по животу округлившемуся, по чуть припухшей груди, по спине. — Потерпи ещё немного, — попросил Мил, когда наплакавшись, наласкавшись и нацеловавшись отстранился. Стеф лизнул его в нос. — Каша твоя совсем остыла, пойдем есть. Тем вечером Мил, впервые не перекинувшись, лёг спать под и боком у Стефа. Уже засыпая пробормотал: — Неужели альфы правда с той стаей подрались. — У нас хорошая стая, за своих бьют крепко. Омега потёрся носом о плечо Стефа, спорить не стал, уснул. Лето выдалось жаркое, Мил полюбил купаться в лесном озерце. Поначалу приходил только со Стефом, потом уже и один. В самую жару они даже ночевали на берегу. Мил с каждым днём становился всё круглее, всё охотнее подставлял живот под ладони Стефа, розовые губы под его рот. В воде на мелководье у них и случилось. Мил сидел на бёдрах у альфы, вздыхал томно, пока Стеф вылизывал его соски. Соски омеги недавно совсем потемнели и стали чуть больше, а от ласк они съежились в тугие комки и стали совсем как ягоды. Стеф лизал и тихонько посасывал их, осторожно, чтобы не причинить боли. Мил скулил и елозил по его наливающемуся желанием члену. Вода плескалась вокруг их бёдер, смывала запах, так что Стеф даже не понял, насколько Мил мокрый. А он вдруг привстал на коленях, обхватил член Стефа и направил в себя. От позы ли, или от того, что всё тело омеги от бремени будто полнилось влагой, но обхватил он Стефа так туго, что то придержал его, не позволяя опуститься ниже: — Не больно? Мил замотал головой, прикрыл глаза, впуская до конца, а Стеф смотрел на него и не мог насмотреться. Тонкие жилки пронизывали веки, темные ресницы трепетали, чуть длинноватые клыки были видны между приоткрытых губ. Стеф никогда не знал омеги прекраснее, и невиннее тоже. Альфа почувствовал, что у него уже наливается узел. Мил тоже почуял, открыл глаза, да так и смотрел не отрываясь, пока Стеф  приподнимал и опускал его осторожно, пока вязал его, непривычно полно и долго, и все нутро омеги нежно и крепко сжималось вокруг. Мил скулил и рычал ему в губы, исцарапал плечи и спину, и смотрел, смотрел светлыми, как озёрная вода, глазами, а после отдыхал, уложив голову на плечо мужа. К началу осени омеги из стаи зачастили к ним в гости. Говорили больше со Стефом, правда, ревнивый Мил выходил к ним тоже, приглядывал, чтоб не заигрывали. Омегам того и надо было. Зазывали в стаю всё настойчивее, говорили, что с щенками им трудно будет вдвоём. Говорили, да ничего не выговорили. Мил в стаю отказался идти наотрез. А когда вдовый Янек стал набиваться пожить в помощниках, прихватил его зубами за бок мало ни до крови. Янек не обиделся, кто ж на носящего обижается, но от Мила отстал, и другим заказал.  На большую стайную охоту Стеф ходил вместе со всеми. Мил со своим круглым животом дома остался. И из-за живота, и из-за альф. Хотя двое из тех летом взяли себе омег и в его сторону уже точно не посмотрели бы.  Пусть Мил на охоту не ходил, но долю им выдали честную, и на него тоже. Несколько дней потом коптили мясо впрок, сами все дымом пропахли. Мил, чем ближе к родам, тем неохотнее отпускал от себя Стефа. От того правда так пахло теперь стаей, что чужаки к границе и приближаться не рисковали. Знали, что за семейное логово альфа драться будет страшно, никакая случайная охота того не стоит. Стеф охотился, когда нужно было свежее мясо. Мил лишь делал несколько кругов по легшему недавно снегу. Иногда, правда, он лежал на снегу подолгу, пушистая шкура позволяла. Стеф думал, не о прошлой ли зиме вспоминал в это время его омега, не о душной ли избе и тяжёлом ошейнике. Мил ласковым был, к рукам льнул, словно наверстывал то первое их время, когда не подпускал к себе альфу. Любились часто, и живот  не мешал. Стеф, конечно, осторожничал, не вставлял глубоко, но под конец забывался. Мил, тесный и мягкий внутри, порой по два раза кончить успевал, да ещё раз на узле, если тот не спадал долго. Говорил, будто так лучше, легче рожать будет. Щенки родились в ночь первой метели.  Мил, которому в последнее время легче было волком, беспокоиться начал ещё с утра. Маялся, не находил себе места, перекинулся с трудом и наговорил Стефу странного: — Щенков рано в стаю не отдавай. Пусть про обычаи говорят, а ты не отдавай всё же. — Ты никак наказ мне даёшь? — удивился Стеф. — Разное может быть, — Мил погладил живот, щенки были непривычно тихи сегодня. — Хочешь, я омег позову, они помогут. Стеф понял вдруг, отчего тихи сегодня щенки и беспокоен омега. Захотелось и правда позвать кого-то совсем взрослого на помощь, затосковал Стеф, что его родители не дожили до этого дня. Родившему Стефа омеге Мил бы доверился, а другим не захотел. С трудом и видимой болью Мил обернулся волком. Стеф занёс в дом побольше дров, запер засов, перекинулся, принялся ждать. Мил то рыком гнал его от себя, то скулил — просил, чтоб вылизал, как щенка. Альфа послушно уходил к двери сворачивался возле неё, охраняя, или вылизывал омегу, сворачивался вокруг него, защищая от боли, как умел. Первые щенки всегда тяжело идут. К середине длинной ночи Мил совсем устал, начал скулить почти беспрерывно, Стеф принялся разлизывать его сам. Вкус крови пары пугал, как никогда не пугал альфу вкус собственной крови. Бока Мила учащенно поднимались и опадали, живот напрягался до каменной твердости. Но Стеф чувствовал уже, как истончается кожа, как давит с другой стороны щенок, и не прекращал, хотя и устал тоже. Первый щенок оказался совсем тёмным. Когда обсох, правда, стало видно, что масть у него, как у Мила. Второй удался в Стефа. Альфа нашёл силы перекинуться, уговорил омегу перейти на лавку, застеленную сухими чистыми шкурами, перенес к нему щенков. Напоил, уговорил поесть даже. Щенков уговаривать есть было не нужно, они и так понемногу сосали молоко, отчего Мил болезненно прижимал иногда уши, но терпел и не жаловался. Только на третий день Стеф ненадолго ушёл из дому, оповестить стаю о новых щенках. Из стаи принес обратно поздравления и подарки. Ради подарков Мил перекинулся, стало видно, как он осунулся, зато и глаза горели счастливо, пусть под ними было и синё от недосыпа. Мил с гордостью вплел в тонкую косицу у самого лба две крупные стеклянные бусины — по числу щенков. Стеф досадовал, что сам за всеми заботами о них не вспомнил, с другой стороны рад был, что омега принял от стаи хоть что-то. Чуть не до середины весны дом превратился в логово. Стеф сам перекидывался только, чтобы топить печь. К середине весны малыши впервые обернулись. Они были на диво похожи между собой, и оба на Стефа, Мила это только радовало. Не хотел, чтобы кто-то сомневался. Они не говорили об этом, но Стеф и так знал.  По обычаю, после первого обращения детей нужно было показать остальной стае, но Мил медлил, находил причины отложить. То снег глубокий, то ручьи, хотя давно уж готова была большая глубокая корзина, и шкурками кроличьими изнутри выстлана. Не столько для тепла, сколько для забавы. — Не отдам я их, и вожаку нашему накажу, чтоб не отдавал из стаи, если даже припозднятся — сказал Стеф. Мил поёжился, стоя над корзиной, куда так и не мог решиться положить щенков. — Наша стая никогда не продаст никого, и покупать больше не станет. Ещё той весной решили, до драки с теми, у кого тебя купили. И смеяться над тобой дураков не найдётся. А если найдутся, я им охоту отобью. День выдался солнечный, малыши возились в корзине, удивлённо глядели по сторонам. Корзину нёс Стеф, Мил — лёгкий узел с одеждой. На ближней к большому дому поляне перекинулись, оделись. Щенки заснули, их не стали будить. Стеф взял корзину, другой ладонью крепко сжал ладонь своего омеги.  — Идут! — с криком вбежал в дом щенок, торопился первым принести весть, за ним уже спешили другие. Лис и спросить не успел, кого они увидали, а щенки гомонили уже на разные голоса: — Стеф с Милом идут, с корзиной! Шак с лавки соскочил: — Неужто и щенков принесли? — вот ведь сколько за свою жизнь щенков перевидал, а жаден до них был. Ну да что уж там, Лис и сам давно хотел увидеть тех, кто у Мила народился.  Все щенки обратно во двор высыпали, да и взрослые, кто в доме был, тоже.  Они шли, держась за руки. Не наведывайся Лис к ним хоть изредка весь этот год, узнал бы Мила разве что по запаху, да и то с трудом. Такой Мил стал ладный. Не было больше неудачливого щенка, проданного в чужую стаю по нерадивости или преступной жадности. И игрушки стайной бессловесной не было больше тоже. Шёл Мил рядом со своим альфой — омега любимый и оберегаемый. И были они и их щенки хоть и живущей на особицу, а всё же частью стаи. Кольнула Лиса вина привычная уже. Ну да делать нечего. Умел обижать — умей и привечать, жизнь долгая, добро оно тоже помнится. Он поправил пояс и пошёл навстречу.