Иллюзия

Когда они только съехались Кавех часто с завистью разглядывал аль-Хайтама, про себя думая о многом. Не смотря на то, что он с гордостью может заявить, что не является человеком, который завидует много и завидует вообще, но правда всегда была в том, что он все еще человек. И именно поэтому иногда его взгляд скользит по чужой фигуре, а мысли уносятся далеко в самую глубь души. В такие моменты он обычно еле слышно вздыхает, раздумывая о чужой стабильной жизни и сравнивая с собой каждый аспект, который приходит на ум. У аль-Хайтама в его глазах было все. Свой дом с удобным местоположением, не ненавистная работа с высокой зарплатой и благодаря ей уважаемое место в обществе. У него были деньги и постоянный источник заработка, чего, к сожалению, не имел Кавех, повиснув в долгах и краткосрочных проектах. У секретаря академии были также оплаченные страховки и совсем не было зависимости от алкоголя, на которой себя в последние время начал ловить архитектор. Дома аль-Хайтам действительно часто занимался тем, что любил и имел вдоволь выходных, а к тому же много отпускных на год. Его жизнь была спокойной и умиротворенной, а проблемы кончались на “сегодня на рынке не смог взять любимых печений, а на работе заставили работать”. Вспоминая все те слова о успехе и многообещающем будущем, которыми его одаривали люди вокруг, Кавех с жалостью признает, что и вправду когда-то свернул не туда, а иначе почему ничего из вышеперечисленного нельзя сказать о нем? Размышляя об этой теме столь часто в свободное время, он понял, что в первую очередь всегда завидовал чужой стабильности, что в финансовом, что в ментальном плане. Казалось, что этого молчаливого кошко мужчину не сдует даже самый сильный ураган, а непоколебимое спокойствие на лице не смоют даже самые мерзкие обзывательства. Казалось, что несмотря на натиском и кризисы, этот человек не меняется и не изменится. Но люди правду говорят, что кажется на то и кажется, это не истина. Кавех завидовал спокойствию на чужом лице и иногда под влиянием собственных тараканов в голове даже хотел довести, хотел увидеть другие эмоции — негативные. Хотел, чтобы ни он один был таким жалким, был таким эмоциональным и ни у него одного все было так плохо. Но это были пьяные, вызванные многолетними жалкими чувствами и усталостью мысли. На самом деле, он никогда не желал видеть непрекращающиеся слезы из чужих глаз и искреннюю обиду в каждом изгибе этого красивого, печального лица. — Уйди, я сейчас не хочу с тобой иметь дело, — зло шепчет аль-Хайтам и отворачивается, снова пытаясь налить себе из чайника кофе, снова разливая по столешнице половину. Кавех завидовал его стабильности и вечному спокойствию, однако Кавех впервые с его приезда в этот дом ударился о реальность, в которой ничего из этого не существовало. Не было вечно спокойного Хайтама, но был вечно держащий в себе эмоции Хайтам. Не было устойчивого к любым словам Хайтама, зато был Хайтам, который свою обиду переживал тихо в закрытой комнате. Не было стабильной жизни, но была иллюзия стабильности. Была хорошая иллюзия. Наверное настолько хорошая, что даже сам Хайтам в неё верил. Хотя, нет, все таки все это было, но было оно настолько шатким, что малейшее дуновение летнего ветерка могло снести все до основания. Отсутствие зависимости рушилось о первые длительные выходные, в которые Кавех не видел своего сожителя, но видео как спустя неделю — за день до работы, тот выносит пакет выпитых бутылок, а каждый свой вечер он проводит с бокалом другим. Безэмоциональное лицо разбивалось стабильно раз в пару недель, не выдерживая скопившихся в груди эмоций, но разбивалось оно тихо, наедине в далекой комнате на краю дома. Стабильный заработок был нарушен первым же капризом главного мудреца по понижению зарплат, а стабильная жизнь заключалась в том, что все было стабильно серо, нудно и регулярно плохо. Кавех слегка завидовал аль-Хайтаму, лишь потому что стал таким же стадом, как и многие другие дураки в Сумеру. Стал стадом, которое видело обертку и никогда не решалось её развернуть, никогда не решалось даже предположить, что внутри не такой же холодный пластик, как снаружи. Ненароком, погрязнув в работе и изо дня в день вспоминая свою давнюю обиду, Кавех и сам перестал видеть в другом человека. Он не верил, что у того может быть что-то плохо и что тот не смотрит на таких как он свысока. Он не верил, что аль-Хайтам был таким же обычным смертным, как и он сам. Отчасти это было потому что Кавех смотрел в зеркало и видел жалкого мужчину, видел неудавшегося ученого и разочарование всего мира, но когда Кавех смотрел на Хайтама, он видел совсем другое. Даже столкнувшись с его тайной, разбитой стороной, той которую прячут под семью замками и теплым одеялом, он не считал его жалким, не преуменьшал его достижения и не хотел ударить по лицу, приводя этим в чувства, как часто желал сделать с самим собой. — Я сказал тебе уйти, — холодно чеканит аль-Хайтам и с громким стуком ставит чайник обратно. — Зачем ты всё ещё здесь стоишь и смотришь!? — голос повышается, а ладони с силой сжимают край столешницы. — Неужели не понятно с первого раза?... Сколько раз я должен повторить, чтобы до тебя наконец дошло?! — после первого спокойного вопроса, второй оказался чистым хриплым криком. Аль-Хайтам разворачивается, наконец смотря на него и опираясь сзади поясницей на край поверхности. Неконтролируемо тонкие мокрые дорожки стекают по его щекам, а блеск заплаканного лица кажется красивым, но красивым в таком смысле, что эту красоту хочется стереть. На первый взгляд, злость и ненависть плещут в чужих зрачках, но на самом деле, всего лишь простое человеческое отчаяние виднеется в каждом уголке лица и в каждом неровном резком движении. Нет там злобы, но есть агония, есть желание спрятаться, желание убежать. Кавех видит даже страх. А ещё в чужих глазах он видит свое собственное отражение напротив. Видит перепуганного человека с растрепанными волосами и шоком на лице. Он стоит и смотрит в ответ, разглядывая это все, но не в силах что-то сказать. Он не знает, что делать. Он в первый раз видит аль-Хайтама в таком состоянии. — Хайта… Чужие губы поджимаются, а дрожащий мужчина напротив наконец-то двигается. Одним быстрым движением Хайтам уже преодолевает большую часть комнаты, убегая в коридор и этим прерывая чужие попытки произнести его имя — начать разговор или хотя бы что-то ему подобное. Кавех сверлит взглядом оставленную чашку налитую лишь на половину. Та стоит в луже разлитого кофе, которое в мертвой тишине обычно живого и шумного дома оглушительно громко капает на пол. Честно говоря, Кавех все это время думал, что этот звук принадлежал тем блестящим слезам, что так часто спадали с чужого лица. Осознание может идти к тебе долго, но в момент когда оно наконец-то ловит тебя исподтишка, хватая цепкими конечностями за душу, пройдет всего лишь секунда, прежде чем твоя жизнь изменится. Всего лишь секунды было достаточно, чтобы понять то, что лежало на поверхности все эти месяцы, а может даже и годы. Идеального аль-Хайтама не существует и никогда не существовало, просто Кавех слепец, который рассматривая в сотый раз нули на документах, не обращал внимание ни на что другое. Просто Кавех за все эти года своих собственных переживаний, кажется, забыл, как смешно его друг в академии дул губы и как нежно улыбался, заставляя сердце трепетать. Забыл он их уютные разговоры под деревом в саду и жалобы другого мальчика на глупых учителей. Он забыл невинные желания, произнесенные на фестивале и чужое тихо брошенное мимолетом замечание “Они все говорят подобное, будто я сам не такой же человек, как они”, — Хайтам тогда казался равнодушным, но обида сквозила из каждого произнесеного звука. Возможно, ему стоит казнить себя на месте, нет, казнить себя на глазах у аль-Хайтама, чтобы тот вдоволь насмеялся и отпинал его труп, потому что живыми Кавех совершенно и точно сделает только хуже. Его онемевшие ноги все просятся помчаться в чужую комнату, а руки бесконтрольно чешутся в желании крепко обнять и укутать в теплое одеяло столь беззащитного человека, но разум все также твердит обратное. Головой он понимает, что сделать ничего не может. Хайтам не позволит себя обнять и, наверное, даже не пустит в запертую изнутри комнату. В конце концов, Кавех в какой-то мере является причиной всех проблем. В этом он уверен. После их ссоры, аль-Хайтам, в отличии от него, смог оправиться и полноценного встать на ноги. Возможно и шаткая стабильность, но у него была. Однако потом, когда все было относительно неплохо, он нашел жалкую потеряшку на улице — Кавеха, и все старые обиды вместе с забытыми эмоциями, которые время удачно спрятало под пеленой новых проблем, снова появились на поверхности и ударили под дых. Кавех одним своим появлением в чужой жизни разворошил давно пережитое плохое и ежедневно о нем напоминал. Иногда он делал это по пьяни, бросая комментарий о их прошлом, а иногда он просто мелькал в чужом поле зрения и этого уже было достаточно. Ночь после неожиданной короткой встречи на кухне было самой тяжелой на его памяти. Даже засыпая на лавочках в минусовую температуру, он не чувствовал себя так плохо. Крепче сжимая подобранный во сне поел, он признает, что никакая знойная жара не может сравниться с его пылающим сейчас от злости на самого себя и на весь мир разумом. Отчасти его сон был настолько неглубоким из-за того, что он провел ночь на неудобном твердом диване, так как почему-то не смог дойти до своей комнаты. От другой части миллионы мыслей и воспоминаний все время вертелись перед глазами, а мировоззрение на многие вещи сделало поворот на все 180° всего за какие-то пару минут. Многое из этого, если не все, касалось аль-Хайтама. Это будет звучать слишком пафосно, но Кавех действительно проснулся совсем другим человеком. Поднимаясь с этого знакомого дивана, на котором он проводил большинство своих пьяных ночей, он больше не размышлял так как прежде и надеялся, что действовать он тоже будет не так как прежде. Их давние отношения и их глупая ссора все еще давили на обоих — это он осознал прекрасно. Кавех не возражал против привычного веса прошлого на плечах, он это заслужил, но совсем не был согласен с тем, что такой же висит на аль-Хайтаме. Он не хотел больше видеть слез и не хотел больше сожалеть о своих поступках, а может даже о мыслях. В конце концов, он совершенно не хотел быть похожим на невежд вокруг, которые не видят очевидного, которые не видят Хайтама человеком. Мокрая тряпка в его рука в очередной раз проходится по засохшему на столе кофе. Кавех в очередной раз обдумывает какие слова ему следует сказать первыми, а какие вторыми. Но все эти мысли не имеют ничего общего с реальностью, в которой наливая себе свежезаваренный чай, он видит у входа в зал знакомую фигуру. — Там хватит на вторую чашку? — негромко спрашивает аль-Хайтам. — Хватит, — также негромко отвечает Кавех. — Доброе утро, — после короткой паузы он добавляет, доставая с полки чужую любимую чашку. — И тебе… Доброе, — Хайтам выглядит неуверенно, подходя ближе. Кавех хочет кричать, потому что видеть его таким вновь после стольких лет не привычно. — Не смотри так. Я уверен, что в зрелище перед тобой нет ничего интересного, — он спокойно комментирует, замечая чужой взгляд на себе, и тянется наверх, хватая пачку печений. — С учётом того, что я ничего подобного раньше не видел, мне это зрелище кажется достаточно занимательным, чтобы смотреть, — скорее по привычке, нежели из злостных побуждений, слишком саркастично парирует Кавех, сразу же замолкая и считая секунды перед своей смертью. — Тогда привыкай, раз уж мне больше нечего прятать, то и видеть в таком состоянии ты меня будешь чаще, — буднично бросает Хайтам и открывает шумную упаковку печений, пока внутри человека рядом с ним поднимается самый сильный ураган в его жизни. — Ты говоришь так, будто это ничего не изменит. — А разве не так? — Нет, аль-Хайтам, поверь мне совершенно не так. — Тогда расскажи, что именно должно измениться. Я весь во внимании. Не получив ответа даже спустя минуту их молчаливого стояния рядом, он всего лишь тихо вздыхает. — Все будет как прежде, Кавех. Все будет как сейчас. Они смотрят друг на друга, один со своим привычным спокойствием в мягких, столь нежных глазах, и с легким изгибом губ, а другой с хмурыми бровями и невообразимой болью во взгляде. В этих нежных завораживающих глазах Кавех видит бьющий ключом страх, а нежность и спокойствие лишь очередные глупости придуманные, чтобы обмануть самого себя. — Я изменюсь, — уверенно говорит Кавех. — Я изменюсь, аль-Хайтам, и из-за этого изменится все остальное. Хотя нет, неправильно… Я изменюсь и изменю все. — Думаешь? — Не стоит недооценивать своего старшего, если я сказал, то я сделаю, просто подожди. — Мое терпение, в отличии от того что многие студенты думают, не бесконечно, учти это, — Хайтам шутливо говорит и отворачивается, снова посвящая всего себя печеньям. Кавех знает, что тот ему не верит. Кавех знает, что заслужил, хотя и все еще больно от осознания сколько всего изменилось за эти года разлуки и сколько глупостей в отношении друг друга они наделали. — Я знаю, что оно у тебя относительно слухов слабое. Я это помню, — Кавех продолжает смотреть, разглядывая чужое спрятанное за безобразно опадающей челкой лицо. Болезненная улыбка появляется в его уголках рта, когда он замечает, как при слове “помню” тот вздрагивает. В их новых отношениях нет равноценного обмена, ведь только Хайтам все это время приносил ему еду в комнату, пока тот топил себя в чертежах, и только Хайтам дотягивал пьяную тушу до дома, помогая умыться и лечь спать. В их отношениях не все гладко, потому что они ежедневно спорят и больше не так как делали это во времена Академии. Горькое послевкусие их общего прошлого не покидает язык, какой бы сладостью они это не заедали. Даже печение, которое сейчас так бережно и аккуратно выкладывает аль-Хайтам не будет достаточно сахарным, чтобы перекрыть этот терпкий вкус сожалений, хотя казалось бы, сахара там больше, чем в сахарнице стоящей рядом. В их отношениях все еще зияют дыры, которые ждут пока их наполнят недостающим и скажут недосказанное. Но самое главное, что в их новых отношениях еще далеко не всё потеряно. Лишь вопрос времени, когда совместная работа над ними принесет плоды. — Зачем ты вообще снова купил эти печения? Мало того, что они слишком дорогие, так мы ещё и большую часть из пачки не едим, — Кавех шутливо возмущается, ставя перед другим его чашку с любимым чаем. — Но та часть, которую мы едим слишком вкусная, — искренне отвечает аль-Хайтам и толкает тарелку в чужую сторону, чтобы та стояла по центру — между ними.