Знаешь, почему мы так похожи?

–Софа, приезжай срочно! Даже Веника чуть ли не из постели сдёрнули с этим Чумным доктором, привезли его к нам, – тараторит из динамика телефона старшая медсестра-хозяйка, – Полиция никого не подпускает, особо агрессивный. Санитары говорят, привезли парня, ничего не понимает, забился в угол.. –Я тоже ничего не понимаю. К чему такая срочность? – перебив, отвечает Софа, – Весь город и так в пробках, ещё и мосты разведут скоро, – произносит девушка, и сборы её ускоряются раза в три. Санкт-Петербург после появления Чумного доктора потрясла серия погромов и беспредел со стороны и народа, и структур. Зачинщика бунтов, устроившего несколько терактов, бывшего владельца и создателя соцсети "Вместе" Сергея Разумовского в тяжёлом состоянии доставили в лечебницу имени Снежневского. –Софочка, подайте мне кофе, – зевая, просит доктор Вениамин Самуилович Рубинштейн и продолжает оформлять документы, – Это интересный случай, на моей практике такого ещё не было. Пойдёте со мной, – произносит не терпящим отказа тоном. Софа всем своим нутром против этого мероприятия: она долго не отдыхала по-настоящему, работа отнимает и время, и возможности устроить жизнь так, как девушке этого хочется. Да и маньяк этот... Чего от него ждать? Сомнения грызут её всю дорогу от дома в больницу и от кабинета Рубинштейна до палаты приёмного покоя. –Здравствуйте, Сергей. Я ваш лечащий врач, Вениамин Самуилович Рубинштейн, – представляется доктор. Софа остаётся за ограждением, но вскоре подзывают и её, – Софочка, принесите папку. Заходя в палату, Софа впадает в шок: во-первых, она впервые видит человека с экрана, во-вторых, видит его сразу напуганным, измученным и раненым. В-третьих, человек этот всё время смутно напоминает человека из её прошлого. –Спасибо, – благодарит Рубинштейн, и снова обращается к Разумовскому: – Сергей, наш разговор будет недолгим, скоро вы сможете отдохнуть. Я задам вам пару вопросов. Лишь после третьего "да" на вопросы, подтверждающие имя, возраст и город проживания, немигающий взгляд Сергея фокусируется на докторе. Рубинштейн еле заметно удовлетворённо хмыкает. Софа с непривычной для себя заинтересованностью рассматривает пациента. Огненно-рыжее каре, ссадины на скуле, потерянный вид... Белые пигментные пятна на трясущихся руках, на коже лица: около губ и над бровями. Смутный образ из прошлого, преследовавший её и ранее, совпадает с тем, что она подмечает в Разумовском. Образ мелькает в голове Софы, но догадки её пока что остаются бездоказательными. Рубинштейн зачем-то показывает пациенту картинки из теста Роршаха, говорит о чём-то отвлечённом, в заключении просит Софу приготовить успокоительное для Разумовского и занести в кабинет папку с записями. Торопливо выйдя из палаты и зайдя за ближайший поворот на пути к кабинету Вениамина Самуиловича, Софа оглядывается по сторонам и открывает личное дело пациента. Многие на её месте вчитывались бы в дело Чумного доктора, но Софу больше интересуют важные детали его биографии. Пролистав быстро фотографии косвенных улик, заострив внимание лишь на непонятно откуда взявшемся рисунке, девушка замечает страницу из архива детского дома "Радуга". Она быстро пробегает взглядом по записи на состарившийся бумаге, зацепляется взглядом за даты и имена – всё сходится... Не успевает она столкнуться с эмоциями, как слышит шум за дверью – нужно положить дело на стол и бежать в процедурный кабинет. Достаёт из кармана халата ключ, рука отчего-то не слушается с первого раза, но тяжёлая дверь всё же открывается. Софа в пару шагов доходит до стола, кладёт на него дело и смотрит ещё раз, запоминает внешние признаки – красный прямоугольник на лицевой стороне обложки, корявая надпись на форзаце. Находит в органайзере нелепую зелёную скрепку и прикрепляет на сгибе сверху. Выходит из кабинета, снова с трудом запирает дверь и бегом направляется за успокоительным. Процедурный кабинет недалеко, подготовка занимает всего пару минут, но по возвращении в палату Софа видит картину, противоположную прежней. Ранее усталый и поникнувший Сергей теперь вытянут как струна и взвинчен, лицо его пронзено нервной ухмылкой, глаза прищурены. Вениамин Самуилович успевает нажать тревожную кнопку под столом, и вслед за Софой в комнату вбегают двое санитаров. –Лишь я мог спасти этот город, Гром помешал мне, он один из них – он охраняет всю ту шваль, что разбирают город по кирпичикам. –Сергей, успокойтесь, он вам не угрожает. –Да что ты знаешь об этом, доктор? – Разумовский нервно облизывает потрескавшиеся губы, и порывается в сторону Вениамина Самуиловича. Санитары бросаются к Сергею, хватают его за плечи и заламывают руки, но его прыти хватает на то, чтобы извернуться и вцепиться ногтями в запястье одного из них. –София, успокоительное! – прикрикивает Рубинштейн, отступая назад и оставляя девушку перед разъярённым Разумовским. Блестит капля на конце иглы, пациент нервно дёргается, его лицо кривится, мышцы плеч заметно напрягаются. Софа делает вдох и, чтобы не струсить, сразу же приближается к Сергею. Девушка готовится ко всему: удару, укусу, подножке – но этого не происходит. Она готова поклясться, что при вводе иглы под кожу слышит скрежет зубов и взвизг санитара – Сергей даже подстриженными под корень ногтями сжал руку так, что остались следы, а после под кожей расцвёл синяк. На помощь приходит ещё пара санитаров – мы с Тамарой ходим парой, ей-богу, – расцепляют побелевшие пальцы и прикладывают Разумовского к столу. На его лице снова мелькает потерянное выражение, он ловит жалостливый взгляд Софы и изгибает брови, будто пытаясь извиниться за то, что ей пришлось увидеть. –Софа, спасибо, можете быть свободны, – произносит Рубинштейн, вернувший себе прежний невозмутимый вид. Побледневшая девушка растерянно кивает и пулей выбегает из палаты. Оглянувшись в поисках медсестёр, грустно выдыхает: –Не думала, что нам придётся встретиться вот так... Сергей Разумовский – её родной брат.

***

Софочке было шесть, когда они с младшим братом Серёжей оказались в детдоме. Как родные, они тянулись друг к другу, но общая боль от воспоминаний о родителях и доме их совсем не сплочала, а лишь отводила по сторонам. Серёжа бедокурил ещё при живой матери. В детдоме за проступки несколько раз чудом не попал на учёт, его странности заметили остальные ребята – кто-то сторонился, а некоторые и вовсе издевались исподтишка. Прижился он лишь в одной комнате с мальчишками, которых Софа всегда сторонилась. Со временем, брат и сестра стали пересекаться только в столовой или на экскурсиях. Двенадцать лет девочка отпраздновала в кругу обретённой семьи, в небольшой, но уютной квартире. На протяжении полугода до этого тётя Женя и дядя Миша приходили к ней, знакомились и пытались расположить к себе. Они были похожи на Софу – русоволосые, на солнце за лето становились практически рыжими, как и она сама. Они всю жизнь мечтали о дочке, и расположение Софы было для них радостью. У девочки с детства был дар находить с людьми общий язык, и профессию она выбрала помогающую – врач. Отучившись в медицинском, на практику через знакомого подруги попала в больницу имени Снежневского. Поначалу витражи окон, дореволюционное убранство кабинетов и приёмных и возможность помогать людям оказали на девушку большое впечатление и вызвали воодушевление, но сейчас всё изменилось. За время работы София увидела, что здесь с людьми не всегда обращаются по-человечески, иногда не соблюдая даже элементарной профессиональной этики, что нормированного графика здесь нет ни у единого работника. Люди гасли. Софа хотела уволиться отсюда, сбежать посередине дежурства, не общаться с начальством и пациентами, которым становилось всё хуже и хуже. Сергею действуют на нервы, чтобы наблюдать, как за зверушкой в зоопарке, как за птичкой в клетке. Рубинштейн прописывает подопечному препарат в банке без этикетки. Софа не может по своей воле отменить приём таблеток, но только она в силах по-человечески уговорить Разумовского принять препарат, не используя рукоприкладства. Несмотря на человечность Софы, вторая личность Сергея злится на девушку ярче и сильнее, чем на всех медбратьев и медсестёр лечебницы Снежневского вместе взятых. Каждый раз, когда Софу в палате встречает Птица – так Сергей называет свою субличность – губы его дрожат и скривляются в нервную улыбку, полную желчи; жёлтые глаза на свету отдают янтарём. Птица обладает видом абсолютно сумасшедшим, пугающим и агрессивным. По замечаниям Вениамина Самуиловича, помимо цвета радужки меняется ещё и физическое свойство тела. В ущерб себе же, в состоянии постоянного стресса Сергей способен на такие уловки и трюки, которые не сможет повторить неподготовленный абсолютно здоровый человек. В нём появляется невообразимая выносливость и притупляется чувство страха. Однако Птица, так часто пытавшийся принести увечья своим обидчикам, бросавшийся на медработников и самого Вениамина Самуиловича Рубинштейна, никогда не переходил черту между собой и Софой. Он плевался ядом, жмурился, как от боли, ногтями вцеплялся в собственные ладони, сжимая кулаки, но никогда и пальцем не смел тронуть Софу. Она не знала, был это страх, глубокое внутреннее уважение, что-то иное – но лишь благодаря этой черте могла хоть как-то облегчить жизнь Сергею. Разумовский, после экспериментального лечения редко приходивший в сознание, не затуманенное сонливостью или недомоганием, искренне ждал прихода девушки. Она, пожалуй, была единственным человеком, который задерживался в палате и выслушивал его тихую речь, полную ужаса перед собственной тёмной стороной и её деяниями. Забываясь, он путался в словах, иногда терял мысль; снова, торопясь, повторял ключевые моменты из речи, и продолжал говорить. Смотреть на Сергея было жалко: его основная личность была частично разрушена, он – измучен кошмарами, крутящимся у него в голове во сне и наяву, и отношением к нему медперсонала. Доктор Рубинштейн не был заинтересован в том, что говорил Сергей в такие моменты, и искоса недовольно смотрел на Софу, отвлекающую его от других важных дел. –Послушайте! Разве вам не нужно это для сбора анамнеза? – цокая каблуками, удивлённо произносила Софа по пути от палаты Сергея в кабинет доктора, пока шла за ним след в след. Рубинштейн остановился и медленно обернулся к ней: –Софочка, в нашем с ним большом деле это совсем мелочь. Важнее потратить время на что-нибудь полезное – например, на исследование механизма переключения между субличностями. Через полчаса дайте ему лекарство. –Оно не действует! Сергею становится легче только в те моменты, когда у него не пытаются выбить землю из-под ног. Я видела, как после лекарства у него начинаются нервные тики, истерия... Вениамин Самуилович не дал договорить: –Истерия, Софочка, у вас сейчас. Я его лечащий врач и лучше знаю, каким путём должно идти лечение, – слово "лечение" он проговорил с таким выражением лица, будто произнёс эвфемизм. Не хватало только очертить кавычки руками в воздухе, – Через полчаса дайте ему лекарство, а сейчас принесите мне кофе. Пожалуйста, – безо всякого удовольствия сказал Рубинштейн и посмотрел презрительно, совсем этого не скрывая. Желание плюнуть начальнику в кофе преследует Софу от ополаскивания кружки до момента добавления сливок. Как назло, кофе получается вкусным, и Рубинштейн, не прочувствовав ни толики возмущения и злобы, клокочущей в ассистентке, благодарит её. Через полчаса Софа, скрипя сердцем, приходит в палату. Посередине комнаты сидит взлохмаченный Сергей, часто моргает неестественно жёлтыми глазами, облизывает нервно обкусанные губы. Заметив белый халат, он дёргается вперёд, будто пытаясь наброситься, но его сдерживает смирительная рубашка. Увидев вместо Рубинштейна Софу, он сначала теряется – будто на секунду контроль возвращается Сергею – а после агрессивнее скалится, и зло шипит: –Что, сестричка, снова будешь пичкать нас этим ядом? Софа, до этого с трудом настроившаяся на работу, теряется: "Сестричка? Он знает? Он должен был хоть что-то сказать об этом, почему он ничего не говорил раньше?". –Я тебе ещё и сестричка? Пфф... – не подумав, шокировано бросает она. Птица резко дёргается и замирает на месте, натурально обиженно смотря на врача. После его снова бьёт тиком, он становится ещё агрессивнее. –Как скажешь, Со-фоч-ка... – будто прокатывая горечь на языке, по слогам произносит злой Сергей, – и чего ты пришла? –Пей таблетки. –Не буду. Нам от них становится хуже с каждым днём. Даже не уговаривай, Со-фа, – снова, будто выплёвывая слова, говорит Птица, снова дёрнувшись. Громко смеётся, глубоко из груди рвётся ядовитый смех, и он начинает тараторить: –Что ты будешь делать, когда я откажусь выпить эту таблетку? Что, докажешь, что ты такая же, как и все они? Изобьёшь меня так, чтобы синяков не было видно, нажмёшь на болевые точки так, чтобы я корчился от боли? Выпью таблетку – отключусь на несколько часов, не выпью – дотянусь головой вон до той железной решёт-ки, – его речь снова замедляется, – и невзначай со всей силы ударюсь виском. Вот тебе, медсестричка, загадка... – и снова срывается в истерический смех. –Я тебе никакая не медсестричка, у меня за плечами шесть лет медицинской академии и ординатура, – Софа произносит это уже спокойнее и специально выделяет "мед" на случай того, если Сергей и правда помнит её и их родство. Птица безразлично улыбается на эти слова, но ничего не отвечает. – Мне придётся воспользоваться теми приёмами, которым меня учили. Во всех учебниках по уходу за больными говорилось, что буйным лекарства вводятся в форме свечей. Но сама я делать этого не буду, мне стоит позвать лечащего врача. Вени-а-а... Не успевает Софа договорить, как Птица испуганно отшатывается и съёживается. –Что такое? –Остановись. Не надо, не делай этого... – искусанные губы искривляются в страхе. –И что мы будем делать? – Софа демонстративно крутит в ладони красную таблетку, переводя взгляд то на неё, то на пациента. –Давай свою отраву. Подступая к Сергею, девушка спотыкается: каблук утопает в мягком полу палаты, подворачивается нога. Девушка, выравнивая положение в пространстве резко дёргается, чтобы уйти от падения. Напуганное желтоглазое существо сжимается пуще прежнего, вжимая голову в плечи и ещё сильнее подбирая ноги. Сергей будто собирается в пружину, готовую в любой момент распрямиться с неистовой силой. Софа делает тихий вдох и приседает сбоку от больного, протягивая таблетку на раскрытой ладони. Она уже давно не носит маникюра именно для случаев, когда пациенты отказываются принимать лекарства. Сердце её сжимается в страхе того, что это снова ей пригодится. –Держи, – девушка избегает зрительного контакта, но в это же мгновение Сергей резким движением поворачивает голову, и в глазах его сверкает животная ярость. Лишь заметив это, девушка безболезненно, но твёрдо упирается в плечо и мгновенно укладывает его на бок. В мгновение ей становится не по себе: одно дело применять такое на случайных людях, другое – пичкать экспериментальным препаратом собственного брата. Девушка вздыхает-всхлипывает, но снова возвращается к своей обязанности. Одна секунда промедления стоит покусанной подушечки среднего пальца, но таблетку Сергей проглатывает. –Вот, умничка. Птица отшатывается от неё, как от страшнейшего бедствия, глаза выражают испуг и ужас. Гнев. –Я покажу Сергею это воспоминание. Тебе никогда не вернуть нашего доверия... Девушка обессиленно пятится к двери, поправляя взлохмаченную чёлку, и покидает палату, запирая замок на один поворот ключа больше. Переводя дыхание, Софа торопится в пустой кабинет, закрывается изнутри и обрушивается в рыданиях на пол. С трудом успокоившись, отчитывается о выданном лекарстве и реакции второй субличности на резкие движения доктору Рубинштейну. Тот удовлетворённо кивает и что-то записывает в истории болезни Разумовского. –Видите: ваши каблуки, Софочка, нервируют не только меня, но и пациентов. Софа закатывает глаза – Вениамин Самуилович всё равно даже не смотрит в её сторону – а после громко прощается и уходит. Дежурство на сегодня завершается. Через день, в следующее своё дежурство, Софа с виновато поникнувшей головой осторожно заходит в палату и здоровается с пациентом. Сергей сидит задумчивый, смотрит в листки, принесённые по его просьбе Рубинштейном, но при звуке вкрадчивого голоса поворачивается к ней и слабо улыбается. Заспанные голубые глаза с корочками на внутренних углах около переносицы смотрят спокойно. –Как у вас дела, Сергей? – осторожно интересуется врач, подходя на шаг ближе. –Кхм... – прочищая горло и собирая мысль воедино, Разумовский кашляет, и начинает говорить тихо. – Очень хочется пить... Софа достаёт небольшую пластиковую бутылку с питьевой водой и осторожно прикладывает к его губам. Сергей делает несколько жадных глотков, после кивает, чтобы она убрала бутылку, и облизывает сухие губы. –Спасибо, – Сергей оглядывает лицо врача, пока та закручивает крышку и кладёт обратно в карман. – У вас что-то случилось? – медленно спрашивает он, и тихо дёргается. –Я на днях... повздорила с вашей субличностью. Сергей испуганно смотрит на неё. Софа ужасается своей ошибке. "Теперь он вспомнил то, что показал ему Птица и, должно быть, злится на меня". Разумовский часто моргает, берёт ртом маленькое количество воздуха и спрашивает, внимательно разглядывая врача на предмет побоев: –Я вам навредил?.. –Нет. Мне пришлось заставить вас... его выпить таблетку силой. Сергей облегчённо выдыхает, совершенно не обращая внимания на последние слова: –Хотя бы здесь не облажался... Мне страшно даже представить, что ещё я могу сотворить в изменённом состоянии. А когда прихожу в себя, плохо соображаю, совсем. И вспомнить ничего не получается... –Вспомнить? – удивлённо спрашивает Софа, осторожно заглядывая в листы. На них красуются маленькие наброски и множество комбинаций цифр, в подавляющем большинстве зачёркнутых. –Мне нужно хоть чем-то занять свой рассудок, чтобы не сойти здесь с ума окончательно. Перехватить у него какое-то количество мыслей... Софа ничего не говорит, лишь заинтересованно смотрит в лист бумаги. –Я пытался вспомнить пароли, вспоминал переводы чисел из разных систем счисления, – Софа действительно видит деление в столбик. Сергей мешкает, после продолжает говорить, но тише. – Важные номера телефонов... Сергей снова замирает, вглядываясь в цифры, и поднимает на Софу потерянный взгляд. Глаза его наполняются слезами, и он моргает, пытаясь смахнуть их, но удержать плач не выходит. –Мой друг Олег, он мёртв... Птица всё время, пока я творил это, притворялся Олегом. Он буквально ходил за мной по пятам, ел со мной, жил, спал... – Сергей испуганно осекается на последнем слове, и ждёт реакции от Софы. Её сердце жалостливо ноет при взгляде на слёзы, и она сама держится с трудом, – Гром сказал, что он погиб. Не Птица, Олег... Я помню цифры его номера, но какой в них сейчас смысл... Разумовский дрожащими руками сминает лист бумаги в комок, отбрасывает от себя и закрывает лицо руками, заходясь в надрывном плаче. Софа подбирает комок и складывает в карман халата, а после замирает в нерешительности, смотря на отчаявшегося Сергея. Внимательно всматривается: Птица может отобрать контроль у беспомощного человека в любой момент, ей придётся оставить его здесь и сообщить о переключении Рубинштейну. Через минуту не выдерживает. Головой осознаёт опасность, но не чувствует её, поэтому поступает вопреки страху и должностным инструкциям: подходит к Сергею, вновь прислушиваясь, чуть наклоняется и тянется к нему ладонью. В ушах стучит сердце, перебиваемое всхлипами брата, и мгновения до прикосновения к ткани смирительной рубашки на его плече тянется не по-человечески долго. Софа пытается контролировать ситуацию, чтобы не причинить вреда ни себе, ни ему, и останавливается. Сергей приподнимает голову и бросает испуганный взгляд за плечо, всхипывает тише и замирает – его достаточно здесь мучали, теперь прикосновения вызывают страх от неизвестности, что за ними последует. Софа сочувственно смотрит ему в глаза и, слегка приминая ткань, проводит рукой по плечу медленно, наблюдает за реакцией. Оставляет руку там же, её тепло поддерживает опечаленного Сергея, и тот продолжает плакать, но плечи его становятся всё менее напряжёнными. –Он обещал, что вернётся... Я не хотел, чтобы он уходил, война... Война – это ужасно. Он не должен был умереть так, – трясясь от клубка долго живущих с ним эмоций, тихо говорит Сергей, и вновь осознанная боль заставляет его скулить. Софе хочется его обнять, чтобы забрать эту боль – но боль забрать уже не получится, получится только напугать неожиданным нарушением границ. Единственное, что кажется ей сейчас возможным – это выдохнуть, показав своё сочувствие, и аккуратно касаться. Спустя пару минут безмолвные слёзы стихают, Сергей вытирает щёки тыльной стороной ладони, и поднимает посветлевший взгляд на Софу, продолжающую мягко сжимать его плечо: –Я вас не напугал? Извините, пожалуйста. Выгляжу жалко... –Я в порядке, а вы так не выглядите. Как вы? –Мне давно не было так легко, – в голубых глазах появляется тепло, и следом Сергей улыбается уголками губ. – Спасибо. Софа стоит рядом, аккуратно гладя плечо медленно успокаивающегося Разумовского, но внутри неё мечется сомнение: сказать ему правду? Знает ли Сергей, остались ли у него воспоминания о сестре? Парень снова тяжело вздыхает, у Софы не находится сил заводить этот разговор.