Почему мы расстались?

Надвигалась буря. Как за окном, так и внутри офиса. На улице потемнело как-то слишком быстро, стекла зазвенели от порывистого ветра и капель дождя, словно бы стремившихся разбить окно. Но сильнее потемнело лицо Ким Сынмина, когда директор поблагодарил за привлечение крупного и сложного клиента не его, того, кто год не вылезал из офиса, практически положил своё здоровье на переговорах, подготовил всю документацию, заебал юридический отдел своей персоной, согласовывая все нюансы в договоре, а того, кто очень удачно подвернулся, когда Сынмин слёг из-за жесточайшей переработки, и кому просто нужно было приехать на последнюю встречу и подписать договоры. Но ещё больше его лицо потемнело, когда директор после похвалы посмотрел прямо Ким Сынмину в глаза и посоветовал поучиться работать у вот этого молодого парнишки, который без году месяц в коллективе, а уже смог отличиться. Руки неконтролируемо сжались в кулаки, вены проступили на шее некрасивым бугром, а рот сжался настолько сильно, что стоило переживать за сохранность зубов. И почему-то никто — ни неоправданно похваленный сотрудник, ни руководитель Ким Сынмина — не стали пояснять директору, что возникло недоразумение, чья на самом деле это заслуга и кого нужно благодарить. Надвигалась буря. Чан отчетливо это видел, сидя наискосок по другую сторону стола от Сынмина. И эта буря была страшнее той, что разворачивалась за окном. Когда объявили конец совещания, Сынмин резко отодвинул стул, ударил ладонью по столу, привлекая недоумённое внимание присутствующих, и выскочил из комнаты, хлопнув дверью так, что чуть не сорвал её с петель. Чану потребовалась секунда, чтобы решить, что ему делать, и последовать за ним. Конечно, он мог схватить за шкирку ебанутого руководителя отдела Сынмина, как только директор покинет совещание, хорошенько встряхнуть и спросить, ничего ли он не попутал. Не совестливо ли ему не заступиться за своего сотрудника, который сделал им годовой план и который из-за этого слёг на целую неделю, потому что от усталости даже говорить адекватно не мог. Как он вообще потом собирается смотреть ему в глаза? Он мог бы, но выбрал другой путь. Сначала надо успокоить Сынмина, а потом разбираться с сопутствующими проблемами. Когда Чан достиг кабинета, то из-за двери уже слышались громкие хлопки и звуки переворачиваемой мебели. Сотрудники, сидевшие по соседству в опенспейсе, взволнованно переглядывались и смотрели на него как на посланника с небес, который успокоит хаос. Чану бы их уверенность: он заставал Сынмина в таком состоянии дважды и оба раза терпел неудачу. Кабинет оказался не заперт, и Чан быстро проник внутрь, крепко её закрывая за собой и пригибаясь, так как чуть выше его головы пролетела книга, глухо стукнулась о дверь и упала аккурат под ноги, раскрывшись на середине. «Методы кризисного управления‎»‎ значилось огромным подзаголовком на странице, Чан хмыкнул — вот что ему сейчас пригодилось бы. Сынмин носился раненым зверем, бил всё, до чего дотягивались руки и ноги. Его некогда аккуратный, чистый кабинет выглядел как квест-комната с разрушениями, куда люди приходят, чтобы выместить негативные эмоции и ебашить битой всё, от телевизоров до посуды. — Сынмин, — на пробу негромко произнес Чан, делая осторожный шаг. Сынмин напоминал торнадо, кружась в вихре встревоженных бумаг, своего галстука и пиджака. — Выйди! — нечеловеческим голосом рыкнул он, не удостоив Чана взглядом, и принялся бить кулаками по столу, вымещая всю злость, что кипела в нём сейчас. Лицо его — красивое, аристократичное и обычно бесстрастное — сейчас было изрезано гримасой ярости, челюсть скакала, губы жестоко терзались зубами. Галстук, узел которого был наполовину спущен, удавкой висел на его шее, беспомощно метаясь концом из стороны в сторону. На пиджаке в районе локтя виднелось белое пятно от штукатурки. Всклокоченные короткие волосы иголочками смотрели в потолок, выражая крайне напряжённое и наэлектризованное состояние владельца. Чан, естественно, не вышел: он не для того пришёл, чтобы сразу же уйти. Смысла говорить не было, потому что слова подобрать в такой ситуации сложно, да и Сынмин даже в этом нестабильном состоянии всё равно ему заткнёт рот — слишком быстр на реакцию и остёр. Осторожно ступая по полу, как по минному полю, Чан приблизился и в момент, когда Сынмин вдруг остановился, подняв лицо к потолку, и выдохнул, чтобы набраться сил для нового рывка, Чан быстро обнял его со спины, блокируя руки и прижимая к себе. — Сказал же — уйди! — тут же закричал пойманный Сынмин и стал яростно биться в объятиях, что больше напоминали сейчас стальные обручи. Чану пришлось напрячь максимум сил, чтобы не расцепить ладони под сотней ударов кулаком. — Сначала успокойся, — зарычал ему на ухо Чан, потому как один из кулаков попал по чувствительной костяшке, а Сынмин стал топтаться по его ногам, вынуждая отойти. Чан не отошёл, а увеличил давление, лишая воздуха в лёгких, сжимая чужие рёбра до боли — он чувствовал, как они двигались даже сквозь пиджак и рубашку. Мысленно цокнул — Сынмин с этой работой совсем себя довёл, перестал нормально питаться и сильно похудел. Воздуха не хватало, но Сынмин продолжал бороться, раскачивал их, вырывался, как пойманная руками рыбка. Но рыбка была скользкая от воды и гладкой чешуи, а вот Сынмин гладким не был и выскользнуть не мог. — Успокойся! — строже, будто родитель с ребёнком, повторил Чан на дергающееся перед его носом ухо. — Прекрати разносить свой кабинет. Давай я увезу тебя в спортзал к Чанбину. Дубась там грушу сколько душе угодно. Он еле успел увернуться, так как Сынмин резко качнул головой назад, и не будь у Чана хорошей реакции, то ходить ему с разбитым носом. Вот зараза. С ним же по-хорошему! — Ты перепугал всех на своём этаже. Успокойся! — рявкнул Чан и сжал руки сильнее, чувствуя, как натягиваются до критической отметки собственные мышцы. Это когда-то, когда им было лет по двадцать и Сынмин был худым и хилым, не приходилось применять много сил, чтобы его удержать. Сейчас ему скоро двадцать шесть, он занимается спортом и его выносливости можно позавидовать. Сынмин дернулся ещё пару раз, рыча, как раненый хищный зверь, и вдруг обмяк и задышал как-то хрипло и рвано. Руки безвольно повисли, как у сломанной шарнирной куклы. — Воздуха, — пробормотал он, сипя. Чан прислушался, — воздуха… не хватает. И отпустил его в этот же момент, придерживая за бока, чтобы от резкой потери опоры тот не завалился набок. Сынмин упёрся раскрытыми ладонями в стол, низко склонив голову и шумно дыша. Губы его двигались, как у обезвоженной рыбы. Совесть подтолкнула Чана положить ему на спину ладонь. — Извини, что так сильно. Но ты бешеный! — вроде бы извинился, а вроде бы без упрёка не смог обойтись. Мышцы неприятно тянуло. — У меня есть причины быть бешеным! — грубо ответил Сынмин, делая глубокой вдох, затем выдох, и выпрямился, стряхивая со своей спины чужую руку. — Всё, я успокоился. Можешь идти. Верилось с трудом. Венки продолжали яростно биться на шее, на скуле дёргался нерв, ладони, отлипнув от стола, снова сжались в кулаки. Кого ты пытаешься обдурить, Ким Сынмин? Уж не того ли, кто прожил с тобой в одной квартире больше четырех лет? — Повтори, глядя мне в глаза, — бросил Чан. В любой другой ситуации он бы уже засмеялся в голос от этой пафосной фразы, но не сейчас. Вдохнув и выдохнув, Сынмин медленно повернулся, дёрнул самоуверенно подбородком и вперился взглядом в лицо Чана. В его глазах ярость, смешанная с болью, создавала такой ядерный коктейль, что даже у Чана поджимались внутренности, что уж говорить про самого Сынмина, который эти чувства испытывал. Гордый, непоколебимый, несгибаемый. С трудом признающий свою неправоту. Подзатыльник ему дать, что ли? — Почему сам не сказал, что клиент изначально твой? — спросил Чан, не сводя прямого взгляда. Не ожидавший такого вопроса Сынмин вдруг моргнул, прогружая его суть в собственный мыслительный процесс. Рот чуть приоткрылся, сбрасывая напряжение с челюсти. — Очевидно же, твой господин Пак Гонсок-ши не собирался указывать директору на ошибку, учитывая, что до этого отхватил от него за просранные договоры. А про этого юнца я вообще молчу. — Юнца, — хмыкнул Сынмин, прикрывая глаза, — слово-то какое вспомнил. — Давай Иудой назову. Разницы нет, — пожал плечами Чан, внимательно наблюдая за сменой эмоций на лице напротив. Если минуту назад Сынмин был готов биться до конца, пока Чан не покинет его кабинет, то сейчас вопрос выбил у него ядро ярости и поселил в неопределенность. Заставил задуматься. Мыслить. Анализировать. Раскладывать на составляющие. Находить решение. Вообще-то делать то, в чём Ким Сынмин был хорош. Ответ последовал не сразу. Сначала Сынмин действительно задумался, поглядел в окно, за которым природа продолжала бушевать. Вздохнул, прикрыл глаза. Чан наблюдал за ним, не мигая, чувствуя шар напряжения, летающий между лопатками и копчиком. — Это выглядело бы как хвастовство и оправдание, — наконец сказал Сынмин, опираясь бедром о стол, а ладонями быстро протёр лицо несколько раз, убирая морок. — Ты знаешь, как директор-ним не любит быть в дураках, и я всё равно оказался бы виноват. Это было действительно так. Чан это прекрасно понимал и сам, но не нашёл лучшего предлога, чтобы на некоторое время переключить Сынмина с режима ярости на что-то другое. Вдруг задрожало стекло, атакованное сильным порывом ветра, а следом ударил поток дождя, словно кто-то плеснул в окно воды из ведра. Это их отвлекло: они одновременно повернулись к окну, затем перевели взгляд друг на друга. Ярость в глазах Сынмина поутихла. Чану внезапно до боли в мышцах захотелось обнять его, притянуть ладонью за незащищённый волосами загривок и прижать к себе. Позволить выдохнуть, позволить почувствовать себя в безопасности, возможно, позволить поплакать. Сынмин редко давал ход слезам, но сегодняшняя ситуация как будто бы обязывала как следует прорыдаться. Чан бы точно прорыдался, если бы такая хуйня случилась с ним. Когда-то у него было на это право — прикасаться к Сынмину; сейчас, наверное, это было неуместно. — Собирайся, отвезу тебя домой, — произнёс он, указывая рукой на дверь. Сынмин покачал головой. — Мне надо доделать документы. — Он с грустью посмотрел на пол, где разношёрстной кипой валялись листы, среди которых, возможно, были и нужные документы. — Сынмин, — вырвалось у Чана строго. Он смотрел как родитель на глупого ребенка. — Нахуй. Твоя исполнительность тебя сожрёт. Имеешь полное право послать всё нахуй и уйти домой, — добавил он через паузу. — Тем более время рабочее закончилось. — Руководитель-ним будет ругаться. — Казалось, Сынмин специально придумывает предлоги. — С Гонсоком я поговорю. Уж так поговорю, что он к тебе на коленях приползёт, — вдруг закипятился Чан, ярко представляя, как размажет этого ничтожного человека по стенке, когда выйдет на работу в понедельник. — Не надо. Я сам, — махнул рукой Сынмин, но левый уголок губ дёрнулся вверх. — В следующий раз делай правильный выбор между отделами, — заметил самодовольно Чан, подчеркнув «‎правильный»‎ голосом. Сынмин вскинул голову и очень долго всматривался в его лицо, не мигая. Понял отсылку к разговору полуторагодичной давности, когда вместо того, чтобы пойти в отдел к Чану, он ушел к Пак Гонсоку, мотивируя тем, что там больше возможностей для карьерного роста. Ким Сынмин ещё никогда так не ошибался. Он усмехнулся, вновь потёр лицо руками и оглянулся: бардак в кабинете, который сам же и навел, судя по сморщенному носу вызывал у него разочарование. В окно снова ударил порыв ветра. — Хорошо, — пробормотал Сынмин, сдаваясь. — Отвези меня домой. Пока он прибирался в кабинете, Чан сходил до своего, чтобы забрать вещи, выключить свет и запереть дверь. На крыльце они постояли с пару минут, ожидая, что погода немного успокоится и даст им время, чтобы добраться до машины, но погода не успокаивалась, и, накинув пиджаки на головы, они побежали на парковку. До трусов, конечно, не промокли, тем не менее пиджаки, рубашка, галстук и большая часть брюк были сильно влажными. — Погода с тобой солидарна в ярости, — заметил Чан, быстро усаживаясь за руль. Рядом на пассажирском разместился Сынмин. Несмотря на пиджаки, прикрывающие головы, волосы всё равно были мокрыми у обоих. Ощущать себя в холодной влажной одежде то ещё удовольствие. Чан завёл машину, повернулся к Сынмину, чтобы проверить, что тот пристегнулся, и замер, когда почувствовал, как холодные пальцы касаются его лба и убирают пряди волос с глаз. Воспоминание вспышкой молнии пронеслось в глазах: Сынмин частенько убирал ему челку, когда думал, что та мешает. — Сейчас закучерявишься, — произнёс Сынмин и убрал руку, поворачивая лицо к дороге. Закучерявится. Это его боль, это его крест. Они выехали с парковки и медленно влились в поток машин. Тишина в салоне не была гнетущей, неловкой или напряжённой, она была необходима обоим, чтобы подумать и собраться с мыслями. Сынмину так точно. Его глаза слишком безжизненно следили за меняющимися домами за стеклом. Чан же сосредоточился на дороге и воспоминаниях о том, почему они расстались тогда, полтора года назад. В последнее время он часто об этом вспоминал. С момента, как забрал Сынмина с больницы. Больница. Чан крепко сжал руками руль и нахмурился. Это случилось несколько недель назад. В конце рабочего дня ему вдруг позвонил Джисон и сообщил, что Сынмин в больнице, он сам в командировке, приехать не сможет, а госпожу Ким беспокоить не хочет. Ещё никогда Чан так быстро не собирался и не летел в сторону больницы, как сумасшедший. Пока спускался на лифте вниз, то подслушал разговор между двумя девушками с этажа Сынмина, которые как раз обсуждали, что «‎Господин Ким упал в обморок и я вызвала скорую. Он так ударился головой о стол. Надеюсь, ничего серьёзного»‎. Ничего серьёзного не было — легкое сотрясение. Зато были физическое и нервное истощение. Чан сам чуть не умер, когда увидел бледного Сынмина, спящего на белых простынях, делающих его ещё бледнее, чем есть. Лицо было сильно осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, впалыми щеками, потерявшими розовый блеск губами. Когда Сынмин очнулся, то Чану пришлось потрудиться не устроить скандал и выговор вроде как взрослому человеку, переставшему следить за своим питанием, отдыхом и рабочим временем. Он знал, что Сынмин работал над каким-то серьёзным контрактом, но пересекались они очень редко и в большинстве случаев на совещаниях. А последние пару месяцев Чан был в командировках, поэтому совсем выпал из новостей. Джисон позвонил в первый рабочий день Чана после последней командировки. Он помнил лицо Сынмина двухмесячной давности — со следами усталости, но у кого их нет. А на больничной подушке лежал совсем не Сынмин — он не мог настолько сильно запустить своё состояние и больше напоминать свежий труп, чем живого человека. Сынмина позволили забрать вечером домой, прописали постельный режим и практически домашний арест минимум на неделю. Сынмину это не понравилось, как не понравилось и то, что Джисон позвонил Чану. — А что ты хотел, чтобы он с Пекина первым же рейсом к тебе примчался? — огрызнулся тогда Чан. — И вообще, с каких пор у тебя в карточке написан номер Джисона, а не мой? — Полгода назад поменял, — тихо ответил Сынмин, избегая смотреть в глаза. — Чтобы тебя не беспокоить. Но всё равно побеспокоил. Как бы Сынмин ни отбивался, Чан его забрал домой. К нему. Чан удивился, когда в своей сумке обнаружил ключи от сынминовой квартиры. Они не встречались уже больше полутора лет, а ключи всё это время были с ним? Сынмин удивился не меньше, но никак не прокомментировал. Ему вообще стоило многих сил разговаривать, как оказалось. О его возвращении на работу вопрос даже не стоял. Чан был непреклонен и потратил кучу нервов, споря с ним, как с ребёнком, которому на пальцах потребовалось доказывать, почему возвращаться на работу завтра же плохая идея для того, кто упал в обморок из-за этой самой работы. Они сидели за столом, полным разных контейнеров с домашней едой, которой в холодильнике Сынмина оказалось очень много — и когда готовить успевал только? Сынмин бросал на него яростные взгляды и пытался донести до Чана, что ему кровь из носу надо быть на работе. Кровь из носа действительно пошла, и это был аргумент в пользу Чана, который, подав салфетку, заявил, что никуда его не пустит. Это было очень странно, находиться в той квартире спустя столько времени. Легкая ностальгия сдавливала грудь, когда он мыл посуду и потом раскладывал её по местам. Ничего не изменилось, словно он ушёл вчера. Полотенца лежали стопкой в верхнем ящике шкафа. Моющее хранилось в прозрачном дозаторе, мусорные пакеты лежали в органайзере на двери. Даже коробка со специями и соусами словно бы застыла во времени. Возможно, так и было, потому что Сынмин не то чтобы любил готовить. Следить за их питанием было скорее обязанностью Чана. Уложив Сынмина спать в спальне, Чан полежал немного с ним, слушая, как становилось спокойным дыхание, рассматривая дёргающийся кончик носа и красивой формы ухо (вспомнил, как любил кусать за него, когда не мог выиграть в споре и это была последняя надежда сбить Сынмина с толку — никогда не помогало, но реакция всегда была забавной). Сам же заснул на диване в гостиной, а утром подскочил как ужаленный от звонка в дверь. Он быстро натянул штаны и футболку (было очень удивительно и приятно обнаружить в гардеробе Сынмина свои вещи, лежащие на полке, что когда-то была его), и помчался открывать, думая, что если это какие-нибудь рекламщики, то он спустит на них всех собак. Но там были не рекламщики, а госпожа Ким — мама Сынмина. Она была удивлена не меньше, если не больше, и рассматривала взлохмаченного Чана с открытым ртом, пока тот не додумался посторониться и пустить её внутрь. — Вы вновь стали встречаться? — спросила она тогда то ли с надеждой, то ли с настороженностью в голосе. Чан покачал головой и рассказал о случившемся, предполагая, что Сынмин его загрызёт, когда узнает, кто его сдал. Ну а что было делать? Госпожа Ким поменялась в лице и прошла в комнату к спящему сыну, чтобы проверить его состояние. Оказалось, что контейнеры с едой были её. Она приходила раз в неделю и приносила их с собой, потому как Сынмин совсем перестал нормально есть, глубже закапывая себя на работе. Они попили вместе чаю. Чан и госпожа Ким. Это было так странно, снова видеть эту приятную, милую, добрую женщину, которая сначала, узнав об их отношениях, такой вообще не была. Чан думал, что эта добрая и милая женщина убьёт его стулом, когда Сынмин привёл его знакомиться с мамой, не сообщив заранее, что придёт не с девушкой, а с парнем. Вот это «‎ой да, мам, я, кстати, гей»‎ Чан запомнил, кажется, до конца жизни, как и окаменевшее от шока лицо госпожи Ким. Как и чувство опасности, исходящее от женщины, что родила его парня, а теперь готова была рвать и метать. Они прошли долгий путь принятия друг друга. И когда Сынмин и Чан расстались, складывалось ощущение, что госпожа Ким страдала от этой ситуации больше них самих. Чан шумно вздохнул, прикрыл глаза на секунду и вывернул руль, чтобы съехать с основной дороги. Чувства бурлили, как разворошенный муравейник. — В моём районе наверняка размыло всё от такого ливня. Если тебе не хочется туда заезжать, то высади меня у торгового центра, я добегу, — истолковав по-своему этот вздох, предложил Сынмин. — Я довезу тебя до дома, — ответил Чан. — А вздохнул я по другому поводу. — М? — Сынмин заинтересованно повернулся. Дождь громко барабанил по корпусу автомобиля, когда они стояли у светофора; дворники лихорадочно работали, скидывая литры воды со стекла; тишина становилась тягучей, потому что Чан медлил с ответом, и ответ его вообще был вопросом. — Сынмин, — тихо пробормотал Чан, вглядываясь в светофор, и стоило загореться нужному свету, как они резко стартанули, — почему мы расстались? Он не видел, как широко распахнулись глаза Сынмина, но почувствовал его удивление и замешательство кожей. Оно неприятным осадком осело на языке. А ведь правда, почему? Их встреча и последующие отношения завязались в университете. И как во многочисленных дорамах, они долго скакали вокруг да около, прежде чем признаться друг другу в не просто симпатии и перейти из статуса друзей в статус пары. Это были бешеные эмоции — перехватывало горло от воспоминаний о том периоде, — помноженные на страсть и гормоны. С одного поцелуя Чан мог возбудиться до состояния «‎валить и трахать сейчас же»‎, и Сынмин ему в этом не уступал. Саму учёбу Чан помнил плохо, а вот их совместные ночи, кажется, никогда не забудет. Съехались практически сразу после взаимных признаний в квартиру Сынмина. Чан выпустился и устроился на работу, Сынмин через год следом устроился в ту же компанию. Это было счастливое время, о котором Чан вспоминал с улыбкой и легкой ностальгической грустью, что щемила сердце. Он до сих пор не понимал, когда всё пошло не так, когда они слишком отпустили и перестали работать над отношениями, и кто был первым. Чан боялся себе признаться в том, что, скорее всего, это был он. Потому как, получив хороший старт в карьере, он выкладывался в полную силу, чтобы стать тем, кем был сейчас. Вот только за этой гонкой не заметил, что потерял что-то основополагающее в жизни. Уже потом, после расставания, Чан днями и ночами думал и смотрел на ситуацию со стороны, с противным скрежетом внутри осознавая, что их отношения действительно как будто выцвели. Понятно, что с годами страсть чуть поутихла, появился совместный быт, решение проблем и трудных ситуаций, большой кусок заняла работа. Они перестали быть парой и вернулись в статус друзей, когда их максимум был лишь в том, чтобы провести совместный вечер за просмотром какого-нибудь шоу. Чан зарылся в свою работу, Сынмин в свою. Такая форма сосуществования очень удачно встала на рельсы и покатилась. Пока не разбилась о препятствие. Сынмин был тем, кто решил всё закончить. Одним вечером вернулся с работы, они поужинали, а затем, сидя на диване — Чан в уголке, Сынмин в его ногах, — вдруг предложил расстаться. Спокойным, ровным голосом, словно спрашивал о делах на завтра. В тот момент Чан не видел его лица, не понимал его эмоции, если они были вообще. — Ты же тоже заметил, что мы живём как друзья или просто знакомые. Мы давно даже не целовались, — так же спокойно продолжал говорить Сынмин, не сводя взгляда с телевизора, — что уж говорить про секс. Мы оба заняты карьерой, которая у нас на первом месте. Тогда зачем создавать эту видимость, если оба охладели? Чан ощущал себя не так, будто его молотком по голове ударили, наоборот, ему это казалось таким логичным и правильным. Вообще Сынмин умел изъясняться так, что всё, что говорилось его ртом, казалось логичным и правильным — Чан привык на него полагаться. Если он так говорит, значит, так и есть. Было ли ему больно в тот момент? Немного было. Не сильно, не до рвущихся вен и артерий. Скорее неприятно, что то, что они строили, так нелепо рухнуло. На какую-то несерьёзную долю секунды Чану почудилось, будто Сынмин не хотел расставаться. Не хотел, но уговаривал, и если Чан будет согласен, то, так и быть, Сынмин тоже. А Чан как дурак согласился, потому что в тот момент решил, что тянет своими отношениями Сынмина назад, отягощает его, навязывается. Возможно, у него кто-то появился, и поэтому он завел разговор о расставании. Вот эта мысль ударила сильнее, чем ситуация в целом. Потому что он привык, что Сынмин весь — от кончиков милых растопыренных пальцев ног до колющих тёмных волос на макушке — его, и делиться не хотел. Но и сам не пользовался, получается. Спустя время Чан думал, что поступил ужасно и неправильно, что за отношения нужно было бороться и что, быть может, Сынмин давал им эту возможность тогда. Возможно, заговорив о расставании, он думал, что Чан опровергнет их холодность, обнимет, расцелует любимые щеки и скажет, что это всё глупости и он любит Сынмина. Ведь он на самом деле любил, любит и будет любить. Но Чан тогда этого не сделал и до сих пор не знал, правильно ли это было. Склонялся к тому, что нет. Он даже съезжал с квартиры не с дикой грустью или печалью. У него вообще не было ощущения, словно это навсегда — так, лишь на пару дней. Как в командировку съездить. С момента разговора всё будто застыло в одной поре, и эмоции в том числе. Когда прошла неделя, вторая, третья, Чан осознал, насколько ему не хватало Сынмина в жизни. Хотя бы просто его присутствия рядом: на кухне, пока он готовил, а тот смотрел разные вырезки из шоу в телефоне; или на диване, когда они сидели рядышком и смотрели вместе фильм; в постели, когда они перед сном делились сплетнями и хихикали над знакомыми и их странным поведением. Присутствия Сынмина очень не доставало — как и его запаха, голоса, тихо напевающего последние хиты, тепла тела. С каждым днём Чан убеждался, что решение было неправильным и что яма безысходности становилась всё больше. Он пытался начать новые отношения, но попытки были жалкие, да и, если честно, не так уж ему и хотелось, просто Чанбин капал ядом на мозг — «‎Не может такой шикарный парень быть один. Быстро найди себе кого-нибудь»‎. Кого-нибудь Чан не хотел, но и на Сынмина у него прав уже не было. И он почти научился жить с увеличивающейся дырой в груди, с нарастающей болью, которая так сильно запоздала и накрыла его спустя год после расставания. Как случилась больница. Чан чувствовал себя сталкером, когда подглядывал за Сынмином на работе, совещаниях, когда встречал в коридорах. Это, конечно, та ещё пытка — работать с бывшим парнем в одной компании, хорошо, что отделы разные, иначе бы Чан полез в петлю раньше, чем боль его оглушила. Но дальше не заходил, предпочитая наблюдать издалека и редко позволяя себе лёгкие комплименты насчет смены причёски или хороших рабочих показателей. То, как светилось лицо Сынмина после похвалы, давало Чану надежду, что всё же его слова имеют большое значение для него до сих пор. Но границу он не переступал, варясь в своем котле неразделённых эмоций сам. И тут больница. Вот когда его сердце разорвалось пополам и кровоточило до того момента, пока он не зашёл в палату. Но и там оно перестало кровоточить, но не болеть. Вид истощённого Сынмина отдавался глухой, тупой болью везде, будто его разом атаковали мальчишки с рогатками. Чан снова винил себя. Если бы они не расстались, то он бы как минимум заставлял Сынмина нормально питаться, и, возможно, чем-нибудь смог бы помочь на работе. Он точно бы не позволил ему так себя довести. Глупый гордый щенок! В квартире у Сынмина всё было так, будто Чан покинул её вчера. Запах, предметы, интерьер, одежда — всё было как прежде, а ведь прошло полтора года. Это осознание отозвалось новой раной на сердце. Оказаться в месте, что было тебе домом на протяжении четырёх лет, было сродни купанию в ледяной проруби. А потом эта перепалка с Сынмином за столом, такая знакомая и обыденная, как любой их разговор за ужином в то время, когда они встречались. Сынмин пытался его выгнать после того, как они поели, но Чан не дался. Специально вызывая максимальное ворчание и недовольство, он помог переодеться — глазам было больно смотреть на сильно исхудавшее тело — и уложил в кровать, по привычке целуя в ложбинку у ключицы. Замерли оба: Сынмин задержал дыхание, перестав моргать и вылупившись на него, как на призрака, Чан подвис. Руки, поправляющие одеяло, застыли, а сам он пытался понять, как это произошло. Неужели четырёхлетняя привычка спустя полтора года всё ещё сохранилась в памяти. Чан моргнул и продолжил поправлять одеяло, будто бы ничего и не было, пока Сынмин не обхватил слабо его запястье и, избегая смотреть в глаза и скорее всего давя внутреннюю гордость, не попросил полежать рядом, пока он не уснёт. Уснул он быстро, Чан даже не успел нормально улечься и расслабиться. Зато мог беспрепятственно рассматривать чужое лицо и со стремительно накрывало осознанием, насколько сильно он соскучился. Как бы хотелось сжать сейчас Сынмина в объятиях и пролежать с ним всю ночь, трогать за волосы, нос, рот, щёки, уши, переплетать пальцы, щипать за бока, дразнить языком шею. Сердце щемило, в глазах собирались слёзы. Ему стоило сил тогда уйти на диван, а не остаться. Всё же он не был тем, кто нарушает личное пространство. Вопреки своим ожиданиям и ожиданиям Сынмина, он не ушёл с утра. Проводил госпожу Ким, пообещав передать Сынмину просьбу о звонке, а сам остался, прибрался, переложил еду, помыл посуду, кратко написал Джисону новости, чтобы не беспокоился, проветрил квартиру, прошёлся ревизией по всем кухонным шкафам, обнаружил вещи в корзине у стиральной машины и поставил стирку. Всё это с перерывами на проведывание Сынмина в спальне — тот спал, почти не двигаясь. Пришлось отменить встречу с Чанбином, и когда тот спросил о причине, то Чан без утайки сообщил, где он. Чанбин, естественно, тут же спросил, стали ли они снова встречаться, а Чан обрисовал ситуацию, в ответ получив грустный смайл. Было Чанбину грустно за Сынмина или за то, что Чан с Сынмином все-таки не встречаются — не ясно. Ближе к четырём часам дня, когда на телефоне горели критические два процента, Чан пробрался в комнату к Сынмину, чтобы воспользоваться его зарядкой, что была на тумбочке рядом с кроватью. Выдернув её из розетки, он невольно залюбовался спящим и присел на корточки, разглядывая каждую чёрточку умиротворённого спокойного лица, подрагивающие реснички, серые тени под глазами, контур иссушенных и истерзанных зубами губ. Сынмин спал, поджав ладони под щёку, отчего она забавно смялась тонкой складкой. Хотелось протянуть руку и почухать за ухом, как котенка, но жест точно разбудил бы его, а тревожить было нельзя. Он просидел так, наверное, минут двадцать, пока не заболели суставы в коленях, и пока. — Не смотри так внимательно. Ты меня смущаешь, — хриплый, сонный, как будто бы чужой голос послышался со стороны Сынмина, а потом он слегка приоткрыл глаза, тут же жмурясь на левый. Чан вчера прикрыл шторы, но они были недостаточно плотными и пропускали свет в комнату. — Извини, не мог налюбоваться, — сказал он, полноценно усаживаясь на пол и скрещивая ноги. — Процентов девяносто населения Кореи сейчас выглядит лучше, чем я, — хмыкнул Сынмин, щуря то один, то второй глаз, чтобы сфокусировать взгляд. — Никто не выглядит лучше тебя, — честно ответил Чан. Да — осунувшийся, да — с мешками под глазами, да — с истерзанными губами, но всё равно красивый. Чан не мог вспомнить момента, когда он считал Сынмина некрасивым, даже когда его укусила пчела за щёку и её разбарабанило на половину лица, он всё равно был самым красивым для Чана. И забавным (потому что говорил очень смешно из-за отёка), но больше красивым. — Ты не меняешься, — фыркнул Сынмин и перевернулся на спину, потягиваясь. Чан прикусил язык, чтобы не ляпнуть, что нет того, ради кого стоило поменяться. Вместо этого он спросил: — Как самочувствие? — Как будто катком проехались, закатали в асфальт, раскопали лицо и сказали дышать, — достаточно чётко обрисовал ситуацию Сынмин, делая небольшие паузы после пары слов. Дышал он трудно и прерывисто. Чан его больше не беспокоил, наблюдая за потягиваниями. — Хочу есть, — за секунду до утробного рычания желудка сказал Сынмин, а Чан тихо засмеялся. — Сам сможешь встать и умыться? — Я не маленький, — недовольно протянул Сынмин. Чан не стал с ним спорить, поднялся и, подхватив зарядку, вышел из комнаты. Они сидели друг напротив друга так же, как и вечером, с той лишь разницей, что Сынмин больше походил на человека, чем вчера. Чан передал просьбу госпожи Ким, заикнувшись, что она заходила, Сынмин кивнул и продолжил монотонно жевать, взглядом буравя чужую тарелку. Дальнейший разговор крутился вокруг бытовых вещей, новостей, сплетен, что лишь сильнее усиливало в Чане чувство, что он никуда не отлучался. Что так было всегда. Они тогда поговорили, он прикрыл глаза, открыл и снова здесь. Только Сынмин немного изменился. В тот день Чан не позволил ему делать работу по дому и поднимать что-то тяжелее кружки с чаем, на которую Сынмин постоянно фыркал и просил кофе. Но кофе ему запретили, а Чан сказал, что спрятал банку с кофе и тот её не найдёт. Сынмин ему не поверил, а Чан действительно спрятал, когда делал ревизию в шкафах. Он остался с ним до позднего вечера, когда снова предстояло ложиться спать. Чувствовал, как будто дальнейшее его присутствие потребует каких-то более весомых объяснений, кроме как обычной тревоги за коллегу. Ведь они сейчас… коллеги? Уже не пара, да и друзьями их назвать можно с натяжкой — слишком отдалились за это время. Сердце щемило с невероятной силой, когда Чан стоял на пороге и обувался, а Сынмин стоял рядом с кружкой в руках и смотрел непонятным грустным взглядом. Возможно, оба не хотели, чтобы Чан уходил, но оба боялись произнести это вслух. — Спасибо, что позаботился, — отчаянно кусая губы, поблагодарил Сынмин. — Всегда пожалуйста, Сынмин-и, — мягко ответил Чан и потрепал того по щеке. Сынмин тут же поймал ребро его ладони зубами и тихонько зарычал. Видимо, не только у Чана сохранились старые привычки. Уже сидя в машине Чан тогда дал волю эмоциям и позволил боли и отчаянию заполонить горло, сжать его обручем до хрипа. Он уронил голову на руль и сидел так минут десять, пытаясь отдышаться, избавиться от шума в ушах, собраться с мыслями, чтобы выехать с такой знакомой парковки у дома. Он вчера даже припарковался там, где всегда, когда они жили вместе. Это место было свободно будто специально, чтобы сильнее сковырнуть рану. Воскресенье Чан провёл в беспокойстве и вечером всё же написал пару сообщений Сынмину, спрашивая про здоровье. В ответ получил несколько общих фраз, а потом с десяток сообщений с благодарностью за помощь, за уборку, за стирку и прочее. Они как-то быстро разговорились, продолжая переписываться, и Чан заснул с телефоном в руке. В понедельник на работе творился хаос и ажиотаж. Сынмин на работе не появился — Чан радовался, что смог повлиять на него. А потом на утренней планёрке узнал и про тот самый контракт, и про встречу, и про назначенного человека для подписания договора. После выловил Чонина — коллегу Сынмина по отделу — расспросил про атмосферу внутри, передал от Сынмина новости и поручения, которые тот успел ему написать перед тем, как Чан уснул. Вечером как-то так получилось, что вместо дороги домой Чан выбрал другую, заехал в магазин купить продуктов, а потом оказался у дверей Сынмина, долго раздумывая, стоит ли входить. Но он беспокоился, и беспокойство не проходило только от сообщений. Сынмина стоило увидеть своими глазами и убедиться, что он шёл на поправку и не истязал себя работой и дома. Чан постучался, Сынмин открыл дверь и очень удивился, но внутрь пустил. И так продолжалось всю неделю: Чан работал, вечером приезжал, готовил еду, они ужинали, болтали, потом он укладывал Сынмина спать, ждал, пока тот заснёт, невесомо прижимался губами к начинающей набирать объём щеке и уходил, чтобы вернуться на следующей день. Этот распорядок вдохнул немного жизни в его существование. Он снова будто бы обрёл смысл и цель, не засиживался на работе и ждал, когда закончится день, чтобы можно было схватить ключи и уехать к Сынмину. Где тепло, хорошо, пахнет домом, а Сынмин заливисто смеётся над его тупыми шутками и немного флиртует в ответ. От Чонина Чан услышал, что договор подписали и отдел собирается праздновать. На вопрос, почему не подождать Сынмина, который был основополагающей причиной подписания этого договора, Чонин лишь сморщился и ответил, что у руководителя свои представления о заслугах. Чану бы тогда ещё задуматься над этой фразой, но он слишком стремился поскорее оказаться рядом с Сынмином. Конец больничного сулил им хорошее и плохое. Хорошое, потому что Сынмин пришёл бы в норму и смог выйти на работу, плохое — потому что у Чана исчез бы повод приезжать к нему. И он очень хотел, чтобы Сынмин побыстрее встал на ноги, но с другой стороны, очень не хотел его лишаться, вновь обретя. Любовь, засыпанная песком и пылью, вдруг начала пробуждаться, раскрываться с новой силой. Это была не та любовь, что обуревала Чана во времена их знакомства. Не было искр, бабочек, постоянно возбуждённого состояния. Это было что-то сродни костру, что погас и тихонько тлел, пока в него не подложили новых дров и не подули. Чан был уверен, что любил и не прекращал любить. Он не мог здраво объяснить тот период, когда любовь будто угасла, но зато теперь понимал, что она не уходила, просто он недостаточно уделял ей времени, считая, что она будет жить сама по себе, ничем не подпитываемая. В пятницу Сынмин уговорил его остаться на ночь. Это казалось логичным и правильным решением: было поздно, а они слишком засиделись перед телевизором и захватывающей дорамой. Голова Чана всё это время лежала на коленях Сынмина, рука которого нежно гладила ему висок и плечо. От этого момента веяло уютом и спокойствием. На улице было темно, поздно, накрапывал дождь. Чан согласился сразу, как ему предложили, обрадованный, что его присутствие Сынмину не в тягость. Он собирался застелить диван, но Сынмин застенчиво (Чан тысячу лет не видел его застенчивым) предложил спать вместе. Чан согласился сразу и на это. Они легли каждый на свой край, укрытые каждый своим одеялом. Оба молчали какое-то время, Чан слышал, как хрустят чужие ресницы. Ситуация была немного напряжённая, сотканная нитями страха первого шага и принятия каждым своих чувств. — Обними меня, — первым сдался Сынмин, тихо прохрипел и приоткрыл край одеяла, приглашая к себе. Дважды приглашать не надо было. Чан тут же подкатился и мягко, но с силой обнял, прижимая к себе. Неделя — слишком мало, чтобы Сынмин оброс массой и набрал вес, но его рёбра уже не так выступали, а бока стали чуть мягче. Мешки под глазами почти прошли, щёки немного округлились, в глазах появился блеск, губы приобрели свой природный розовый оттенок. Они лежали так довольно долго, успокаиваемые биением сердец друг друга. Чан всегда был трусом в их отношениях. Они даже встречаться начали после того, как Сынмин в прямом смысле припёр его к стенке и спросил: «‎Если я тебе нравлюсь, то какого чёрта мы ещё не встречаемся? ‎». И они начали встречаться. Он обнял только после того, как ему на это указали, хотя и сам хотел до щекотки в руках. А теперь хотелось поцеловать — губы Сынмина находились совсем рядом, он почти касался их ресницами, но боялся отказа, боялся переступить черту, боялся, что сделает что-то не то. Так удивительно, что на работе Чан не боялся ничего: всегда шёл первым, как танк, напролом, его не смущали проебы и промахи, они его закаляли. Зато в отношениях всё было по-другому. Здесь он боялся сделать ошибку. — Если ты хочешь меня поцеловать, то сейчас самое время. Сердце пропустило удар, второй, а затем яростно забилось, пуская реки бурлящей крови по венам и артериям, по ушам разлился белый шум. Чан поднялся на локте, заглянул в блестящие глаза — на улице ярко светила луна, запуская свой серебристый свет в комнату через узкую щель между штор — чтобы удостовериться, что ему не послышалось, что это не происки подпалённого чувствами сознания. Сынмин слегка приоткрыл рот, приглашая, и Чан принял это приглашение, сминая желанные губы в поцелуе: сначала мягком, нежном — на пробу, а затем более напористом и сильном. Они целовались большую часть ночи, как влюблённые друг в друга школьники, дорвавшиеся до первого поцелуя. Это было странно и восхитительно одновременно, будто оба хотели восполнить столь длительное отсутствие друг друга. Им приходилось делать несколько перерывов, потому как захлёбывающийся эмоциями и желанием Сынмин периодически заходился кашлем, громко и глубоко впускал в легкие воздух, и они снова целовались, поглаживая друг друга ладонями, пальцами сжимая складочки на коже, терлись и топили желание друг в друге. Заснули под утро, изнурённые страстным порывом: Сынмин сжался в позу эмбриона и примкнул к горячему боку Чана, спрятав лицо у него на груди. Он делал так раньше, когда они начали встречаться: искал ласки и защиты. Странно осознавать, что тот Сынмин и этот Сынмин — один и тот же человек. Сон был самым крепким из всех, что были у Чана в последнее время. А ещё он был спокойным. — Так почему? — настойчиво повторил свой вопрос Чан. Он уже припарковался у дома Сынмина, выключил зажигание и настойчивым взглядом рассматривал любимый профиль. С момента, как прозвучал вопрос, Сынмин не произнёс ни слова, вперившись пустым взглядом в работающие дворники и сжав ладони в замок. Ливень становился спокойнее, небо постепенно светлело, а раскатов грома уже давно не было слышно. Ручейки дождя кривыми линиями стекали по стёклам. Утро после той ночи было одним из самых сладких на памяти Чана: его разбудили поцелуями, нежными поглаживаниями и мурлыкающим урчанием — последнее Сынмин себе редко позволял, стесняясь этого выражающего крайнюю степень его счастья мурлыканья, которое он не всегда мог контролировать. Чан частенько над этим подтрунивал, а Сынмин дулся, но недолго, потому как поцелуи-извинения были убедительны. Они лениво целовались, не решаясь перейти к большему, пусть и замечая ярко выраженное возбуждение у обоих, но решили, что рано. Пока рано. Безмолвно решили, просто посмотрев друг другу в глаза. Боже, как Чан скучал по этому невербальному общению, когда, чтобы понять вопрос и ответить, нужны не слова, а просто один внимательный взгляд в глаза напротив. Жаль, что на работе с коллегами не работает. Обсудить их складывающиеся отношения так и не получилось, оба боялись затронуть эту тему и боялись последствий, которые могут быть не самыми приятными. Чан чувствовал, что всё ещё не безразличен Сынмину, что тот тянулся к нему — будь это просто поглаживание по плечу или объятия со спины, пока он мыл посуду. Но страшился подумать об источнике этого небезразличия. А вдруг просто привычка? Насколько он знал (спасибо редкому общению с Джисоном), у Сынмина после их расставания никого не было. И, возможно, он просто скучал по теплу человека рядом. Чан уехал в обед, и больше до сегодняшнего совещания они не виделись. Сынмин вышел на работу и как-то сразу окунулся в эту трясину, разгребая завалы. Волшебное очарование прожитой недели постепенно исчезало, растворялось счастливыми воспоминаниями в пространстве, как пыльца фей. В груди постоянно что-то ныло, когда Чан думал о том, что этого больше не повторится. Что он не придёт после работы к Сынмину домой, они не поужинают вместе, не лягут спать и не будет поцелуев. Не будет Сынмина рядом. Стоило ли это так и оставить, ведь они ничего друг другу не обещали? Чан довольно варварски ворвался в привычный ход вещей для Сынмина, и теперь его время закончилось. Что-то внутри него не хотело с этим мириться и побуждало вечером писать сообщения, проверяя, чтобы Сынмин ушел вовремя домой, покушал и пораньше лёг спать. Если бы его сообщения оставались неотвеченными, то Чан убедился бы, что та неделя была не чем иным, как просто завершающей точкой в их расставании. Но Сынмин отвечал. В своём кусающемся стиле, но отвечал и ворчал, что Чан мешает ему работать, его так скоро выгонят. На что Чан писал, что как только выгонят, то он тут же заберет его к себе, потому что нельзя раскидываться хорошими работниками. Чан бы забрал его к себе и не только как работника. Наверное, всё же стоило поговорить, объяснить, рассказать о своих чувствах, предоставить Сынмину выбор. Чан бы понял, если бы Сынмин не захотел восстанавливать их отношения; порыдал, поболел, но понял и принял это решение, помогающее избавиться от неопределенности. Но всё никак не мог набраться смелости подойти и начать разговор. Но и не мог расписать всё в сообщении. Нужно было видеть глаза, чтобы ориентироваться и на них. Он почти уже решился, как это чертово совещание выбило почву из-под ног. В момент, когда потемнело лицо Сынмина, у Чана потемнело перед глазами и включился инстинкт «‎рвать и защищать своё»‎. Потому что Сынмин — это «‎его»‎ человек и он не позволит вытирать об него ноги. Он в красках представил, как с наслаждением будет вырывать позвоночник Гонсоку в понедельник, а потом пригрозит обнародовать его грязные делишки. Чан не любил прибегать к таким методам, но и другого выхода у него не было — Сынмин выбрал этот отдел, а значит хочет оставаться там работать. Конечно, определенную напряженность между ними с руководителем это повесит, но хотя бы ценить начнут. Вот только Чан боялся, что за такую защиту Сынмин мог ему врезать и зубами перегрызть горло. Гордый, чтобы принимать помощь; терпеть не может, когда его проблемы решают другие; не любит быть слабым; ненавидит, что в глазах других людей он выглядит смазливым пареньком, без учета способностей, коих у него было побольше, чем у некоторых. И вот они сидели в машине, в тридцати сантиметрах друг от друга, молчали. Лил дождь. Сынмин не торопился выходить, но и на вопрос отвечать тоже не торопился. Что-то держало его здесь, и Чан не мог понять что. — Я… — по истечению ещё пяти минут начал было Чан, но его заткнули: — Подожди. Дай мне собраться с мыслями. Чан захлопнул рот, отстегнул ремень, включил на фон радио на самую тихую громкость из возможных и почти полностью повернулся к Сынмину, уложив голову на спинку сиденья. Он подождёт. Он так долго ждал и терзал себя мыслями, что сейчас ему не сложно подождать ещё. У Сынмина забавно дёргалось лицо, когда он думал, будто огромная машина внутри него выполняла сложные математические расчеты и только мышцы непроизвольно сокращались, ресницы подрагивали. Сынмину понадобилось ещё пять минут, а потом он повернулся и принял аналогичную Чану позу. — Мы расстались потому, что я считал, что мешаю тебе. — Он выставил вперёд ладонь, когда ошарашенный Чан открыл рот, чтобы возразить. — Я правда так считал. Мы стали отдаляться друг от друга, работы было много и у тебя, и у меня. Карьера была важна для каждого, и мы... Как-то позабыли про нас? — словно бы спросил Сынмин, пожал плечами и тряхнул головой, убирая ненужные мысли. — Это было странно — жить с тобой и не жить одновременно. Ты есть, но тебя нет. И я думаю, что ты чувствовал то же самое, потому что и я на это подзабил и углубился больше в работу. Наверное, даже немного обиделся на тебя, почему-то считая, что ты должен сделать первый шаг к тому, чтобы всё вернуть на прежние места. — Он помолчал, пожевал губу. В Чане же сейчас что-то больно умирало и воскресало вновь. — Почему это не мог быть я сам? Не знаю. Видимо, мне было легче прекратить, чем пытаться восстановить. Да и до кучи в голове постоянно крутилась мысль, что я больше тебе не нужен, и она с каждым днём всё зрела и зрела. Я знал, что ты никогда не предложишь нам расстаться, так как обычно не любишь что-то менять в своей жизни резко. А я так боялся стать твоей рутиной, которая тебя поглотит, ты к ней привыкнешь и это уже будут не отношения, а просто привычка. Поэтому я предложил первым, и ты согласился. Глаза Сынмина, красивые, но невероятно грустные сейчас, краснели по краю века от подступающих слёз. Чан и сам был не краше, потому что слёзы душили и его. — Я не говорю, что виноват только ты или виноват только я, — через глубокий вдох продолжил Сынмин. — Думаю, мы оба виноваты. Я не верил тому, что происходит, когда ты ушёл тогда. Думал, это всё ненадолго. Это было странно, я не чувствовал сильной боли, не рыдал и не лез на стену из-за того, что остался один и потерял тебя. Ощущение, что ты просто уехал в командировку. — Он затих и произнёс со смешком: — На полтора года. На ужасных полтора года. Боже. — Он закрыл глаза, повернулся к лобовому стеклу и откинул голову назад, вена на шее забилась в агонии. — Как же я скучал. Понял это где-то через месяц. Сильно скучал. Вот тогда стало больно, когда осознал, что натворил, но уже назад не повернёшь. Джисон ещё никогда не слышал так много сопливых рыданий от меня. — Он снова усмехнулся. — Как он вообще вытерпел. А я… Я ведь хотел пойти к тебе в отдел. Задумавшийся над схожестью их ощущений после расставания Чан не сразу осознал последнее предложение и вздрогнул, как от громкого хлопка. — Очень хотел. Но понимал, что не вывезу. Одно дело быть в отношениях и работать вместе, а другое — быть бывшими, но продолжать иметь чувства и работать вместе. Я сильный, но это сильнее меня. Поэтому Пак Гонсок. Не скажу, что сильно разочарован, но, наверное, я представлял себе работу с ним иначе. — Сынмин помолчал, пожевал губу вновь. — Почему мы расстались? Не знаю. У меня нет ответа на этот вопрос. Но если бы я мог вернуть время вспять, то вместо предложения о расставании предложил бы тебе поработать над отношениями, если бы ты был в этом заинтересован. — Был, — быстро ответил Чан. Горло сжимало обручем, оно как будто кипело изнутри горьким разочарованием, в первую и единственную очередь — в себе. Сынмин открыл глаза и посмотрел на него. — Был и есть. Я не задумывался о нас и о том, куда мы скатились, пока ты не предложил расстаться. Тот комфорт, на дно которого мы опустились, был такой... Нормальный для меня? Будто бы так и надо, будто так и живут все пары? Да, работы было много, но стоит ли считать это оправданием? И ты прав. — Чан замолчал, усмехаясь от распахнутых в удивлении глаз Сынмина. — Я должен был сделать первый шаг, потому что обычно его всегда делал ты. Во всём, что касалось нас, а я так некрасиво переложил это на твои плечи, и поэтому, когда ты предложил расстаться, то решил, что так и надо. Я привык доверять тебе во всём, ведь ты не ошибаешься. — Ошибаюсь, как видишь, — фыркнул Сынмин и протянул ладонь, за которую Чан тут же ухватился и крепко сжал. — Слишком много ошибаюсь. Моя череда неправильных решений началась с момента, как я предложил нам расстаться. Потом решение с отделом. Потом конфликт с мамой. — Чан выгнул бровь. — Ты, естественно, не в курсе, но она как узнала, что мы расстались, чуть ли не ежедневно капала мне на мозг. Так разозлилась, что мне пришлось ей напомнить, что при первой встрече она тебя чуть не растерзала. Она обиделась. Мы где-то месяц не разговаривали. — Жестоко, — заметил Чан, не вкладывая осуждения в слова. — Учитывая, что и в той ситуации ты был не прав. — Сынмин закатил глаза и скривился — не любил вспоминать. — Я её прекрасно понимаю: она ждала невестку, а пришёл жених. Причём ты говорил мне, что рассказал ей. И если бы госпожа Ким вмазала мне стулом, то это было бы на твоей совести. — Да-да-да, вы правы! — надулся Сынмин. — Я боялся её реакции. А так ты был рядом и, если что, защитил бы меня. — А так пришлось тебе защищать меня, — Чан уже не сдерживал смех. Сейчас, спустя время, это вспоминалось с улыбкой; тогда же он думал, что сдохнет, так в нём всё обмерло от страха. Сынмин продолжал дуться, но по мере того, как Чан начинал смеяться громче, вся его напускная обида сходила на нет, лопаясь мыльным пузырем, и в конце концов он сам захохотал. Их пальцы всё ещё были переплетены, а они смеялись в голос, до слёз, выпуская наружу все негативные эмоции и напряжение. Было в этом что-то волшебное, лекарственное, очищающее, обнуляющее всё, что было до. Позволяющее начать с начала. — Я… — начал Чан, отсмеявшись, — тоже скучал. По нашему быту, по нам, по тебе. Больше по тебе, конечно. Чанбин пробовал меня подбить на новые отношения, но я не смог. Чувствовал, будто изменяю тебе и себе, хоть мы и расстались. Давление на пальцах стало сильнее, Чан улыбнулся — Сынмину не всё равно. Всегда было не всё равно. — И, если ты позволишь… — слова, которые он обдумывал и репетировал почти неделю, сами полились, как из рога изобилия. Атмосфера была располагающая. Он был спокоен, безмятежен, будто обрел опору, а ещё был уверен, что его ждёт положительный ответ, — то… Ты мне нравишься, Сынмин, давай встречаться? И протянул вторую руку. Сынмин уставился на неё удивленно, словно видел в первый раз. Щёки его чуть порозовели, а сам он с сомнением посмотрел на Чана. — В чём подвох? — Никакого подвоха. Надоело по тебе тосковать, и я уже привык засыпать и просыпаться с тобой. — Это было всего лишь раз! — возмутился Сынмин, нервно потирая пальцы в кулаке свободной руки. — Зато какой! Ты мне откажешь? — Чан упрямо тянул ладонь вперёд, сердце бешено прыгало по внутренностям, почти как в момент их первого признания. Но тогда смелым был Сынмин, а сейчас он сам. — Конечно не откажу! — Сынмин тут же вложил свою ладонь в его. — Боже, мы выглядим как эти несчастные актёры в дорамах! — Так с нас писали, — подмигнул Чан, улыбаясь настолько широко, что сводило скулы. — Невозможный! Знал, что не откажу! — Начнём всё сначала? Или продолжим там, где остановились? От вроде бы невинного вопроса лицо Сынмина вдруг окаменело, в глазах появилась серьёзность. — Ты про тот момент, что был полтора года назад? — Нет, я про тот момент, что был неделю назад в твоей постели. Мне понравилось просыпаться под поцелуи, планирую обязать тебя это сделать, — шкодливо улыбнулся Чан, а Сынмин облегченно выдохнул и опустил плечи. — Хорошо. Я буду твоим парнем. Снова. — И все проблемы мы обсуждаем ртом? — И все проблемы мы обсуждаем ртом. — И если нам кажется, что связь угасла, то тот, кто первый заметил, принимает меры по устранению. — Согласен. — А ещё со следующей недели я забираю тебя из отдела Гонсока в свой. Повисла тишина. На секунду Чану показалось, что Сынмин воспротивится, настолько возмущенным было лицо. Возмущение оказалось театральной уловкой. Чана властно притянули за затылок и перед тем, как поцеловать, прошептали в губы: — Забирай.