Корни

Со времен Базилики прошло много-много времени. По правде говоря, почти десятилетие. И понял он это только по обратному отсчету до смерти Данте. Маленькому протеже, что по обыкновению таскался за ним по пятам в каждом городе. По совместным охотам, которые, к сожалению, с годами становились все реже. Всегда находилось что-то новое, и, пусть признавать это больно, — в конце концов он перестал обращать на это особое внимание. Из-за всех этих празднеств и схваток священники сильнее тонули в своем презрении… И оно забирало внимание с совместных занятий, приятных охот и моментов простого единения с Наследником. Еженедельные поездки превращались в ежемесячные — Базилика отнимала слишком много времени. И даже в перерывах между ведением дурацких бухгалтерских книг, проверкой других священников и проповедями, дел было невпроворот. А теперь и подавно больше. Работа была утомительно долгой, хоть и не особенно напряженной, — бесконечной. Единственным утешением стало обслуживание хирургического оборудования в Eclisse Di Sole. Труд тяжелый: что правда, то правда. Но зато он успокаивал. Успокаивало, что можно было самому установить нужное, протереть инструменты и должным образом подготовить помещение. Ржавчина, как известно, всегда въедается быстрее некуда, особенно если у вас нет ни секунды на отдых. Но ничего не поделать. Рабочие руки нужны всегда, а вот с отдыхом придется торговаться кровью. В Бализике было приятно и спокойно, если можно так это назвать — под его вниманием она процветала, с жадностью впитывая каждый взгляд. Каждое мгновение, каждое-каждое-каждое. Ей нужно то одно, то другое: разнимай ссоры да смотри за кроликами, извивающимися и готовыми укусить с сущей кровожадностью. Отгрызть кормящую руку. И он научился гасить презрение после каждой потасовки быстрее, чем на его место вступало разочарование. Базилика отняла у него сына, что всегда радовал глаз и никогда по-настоящему не говорил о своих желаниях. Хорошенький ребенок. Жаль только, что его отсутствие отражалось во всем. Слишком эгоистично. Даже на каменном фасаде, скрывающем неуклюжее нутро, вдыхающее жизнь в каждую комнату. Он высосал ее из всего. И это возьми-отдай делало бремя катакомб и вовсе невыносимым. Словно время скручивается в жгуты, вызывая зуд во всем теле. Завязывает тугие узлы. И их нити запутываются и отказываются распутываться. Такое место лучше и вовсе избегать. В конце концов, время сейчас — роскошь. Его всегда нужно больше и больше, но теперь это все не важно. Особенно после всех изуродованных внутренностей, пропитанного кровью пола и кокона-колыбельки, тепло приютившей его хрупкое тело. Больше это не важно. Все, что он может сейчас делать, — учиться на своих ошибках, которые разрастаются, словно корни, причиняя боль телу при каждом движении. Поэтому он старается не повторять их с Райкером. Приходится оставаться начеку, следить, чтобы Райкер знали обо всех церквях, с которыми они сталкиваются… и даже больше. Теперь никакой охоты, никакой медицины, — на душе лишь радость оттого, что и читать и писать никого учить не надо. Хотя и приходится, конечно, учить их бриться, правильно вести себя в дикой природе. Но это не делает его их отцом, — это он старается запомнить хорошенько. Он становится более степенным в обеих своих жизнях, особенно после того, как принимает новое крещение алкоголем, позволяя прогнать глупый гул из горла. Смысл оставлять охотничьи инстинкты, если все равно никогда больше не возьмешь в руки ружье? Базилика выиграла эту игру — убила своего епископа, и теперь уже долгие годы он не может заглушить хруст позвонков в затылке. Вдали вопит кролик, на что он лишь качает головой. Они не его сын. Его сын, пусть они и не были родственниками, мертв. Вот как он скорбит; И когда этот обратный отсчет подойдет к концу, он накроет простыней ближайшее зеркало и начнет перебирать в памяти прошедшие дни, пытаясь вспомнить, как выглядел Данте. Годы с каждым днем сделают его образ все более туманным, пока лицо и вовсе не превратится в дымку. Далекий сон, к которому его разум возвращается каждую ночь. И вот он стал рассеяннее, и в то же время добрее. Стал чаще спускать глупые просьбы Райкеру с рук, стал привязываться. Но мир жесток. Не добр и всецело неумолим. Иногда его мучает желание спрятать их от такой действительности. От Священной Библии, что он всюду таскает с собой, доходя до паранойи, сковывающей горло. Данте Базилио не мертв. Но Данте — да. Непостоянные же эти ваши игры. Леон останавливается у кондитерских лавок и магазинов, торгующих боеприпасами. Позволяет Райкеру позаботиться о нем, принимая подаренные конфеты. Или покупает пару пуль, закапывая их глубоко в земле. Прячет в грязи, как червяк. И они растекаются по ней, укореняясь, а затем прорастают на поверхность, где их неизбежно выкопают. Но даже это никогда не приносит должного утешения. Словно он тупо мусорит или просто распространяет свои воспоминания по всей стране и за ее пределами, как дождевой червяк. В то же время Райкер, которых он подобрал во Франции, довольны их путешествиями. Переезжая с места на место, всегда полагаются на жизненный опыт. Но и их что-то гложет. Он это видит. Начиная с того, как они брыкаются во время привала, сворачиваясь калачиком, заканчивая странным потерянным видом, что появляется, когда они приходят на новое место. Вскоре он обнаруживает, что эта растерянность внезапно переросла в желание стать как он. Священником. В горле першит, и он ловит на себе настороженный взгляд — на глаза наворачиваются слезы, но в этом он себе никогда не признается. Потому рассказывает Райкеру все о церквях, что попадаются на пути, стараясь подчеркнуть архитектурную важность каждой. В ход идут истории из когда-то давно прочитанных книг, и он старается не морщиться, видя в чужих глазах надежду. Они счастливы. Такие ясноглазые и словно плюшевые. И пусть отголосок воспоминаний доставляет немыслимую боль, отчего-то с каждым днем становится легче. Потому что он видит в них не призраков, а Райкера. Спутника, что ничего не требует взамен и не спрашивает, почему он так тоскливо смотрит в сторону бара. Боль угасает, уступая место желанию быть примером. Быть нужным. Тем, на кого можно положиться. И это становится так просто, стоит их взаимоотношениям перерасти в дружеские и появиться знакомому душащему желанию быть лучше. Его он чувствует на себе множеством чужих рук, настойчиво заполняющих время. Кусая, отгрызая и пережевывая нити мерзкой колыбельки. И все же он следит, чтобы идущие к ней нити создавали правильную структуру, двигаясь, как положено. Колыбелька, солдатская койка, свечи, ясли, бриллианты, кошачий глаз, рыба на блюдце и часы. Которые затикают, тик-так, тик-так. Словно предупреждая, как и Библия, о конце. Он знал это с самого начала, и не обращал должного внимания. Ведь так проще.