Цена выживания

— Ты можешь быть мне полезен, — мощная волна люпитоксина едва не сбивает с ног, массивная фигура Хулэя нависает, закрывая собой едва ли не все пространство, отчего Цзяоцю чувствует себя загнанным в угол. Странный приступ клаустрофобии в присутствии вождя борисинцев усиливается вместе с тем, как к горлу подкатывает удушье и комок ужаса — принятая перед прибытием в Дом Кандалов пилюля, нейтрализующая влияние токсина, постепенно утрачивала свою эффективность.  Шансы на побег стремительно приближались к нулю — Цзяоцю понимал это кристально ясно. Он не был воином, вся его сила была в знании медицины и умении готовить. Он не был настолько физически развит, как генерал Фэйсяо, не умел скрываться в тенях, как Моцзэ. И вся его пресловутая «полезность», по сути, зависела от блефа и…заинтересованности Хулэя. В нем ли, как в ком-то, кто знает текущую ситуацию на Сяньчжоу, или исключительно в информации о Цзинлю — понять было сложно, но каждый из этих вариантов Цзяоцю был готов использовать так долго, как только сможет, чтобы задержать Хулэя и не дать ему покинуть территории Альянса и воссоединиться со своими приспешниками.  Главное — не думать о том, что борисинцы с ним сделают, когда вскроется правда.  Мок Ток, очевидно, так и ждал команды вгрызться в горло, сверлил недобрым взглядом, периодически косился на своего лидера, но лидер молчал. Молчал и смотрел прямо лекарю в глаза, давя своим авторитетом и аурой смерти. Старой, выжидающей смерти, которая все эти семь сотен лет не могла удовлетворить свою жажду чужой жизни.  — Ты будешь мне полезен, — в голосе Хулэя отчетливо звучит мрачное удовлетворение, предвкушение, от которого дрожат колени. Когда он хватает Цзяоцю за воротник, тот не сопротивляется — теряет от неожиданности дар речи, пока его волокут куда-то далеко за угол. Остальные не смеют следовать за своим лидером, то ли почуяв неладное, то ли просто не стремясь составлять ему компанию.  Неизвестно, что было бы лучше: уединение, как сейчас, или толпа зевак, в которой нашелся бы хоть кто-нибудь, кто мог бы остановить Хулэя. Цзяоцю задумывается об этом в момент, когда борисинец толкает его к ящикам и лающе приказывает: — Раздевайся. Лекарь мог бы наивно предположить, что съесть его без одежды, выпотрошить несчастное тщедушное тельце было бы проще, но он слишком давно живет в этом мире, чтобы не понимать очевидные вещи. Никто из мерзостей не пошел за ними не для того, чтобы не мешать наслаждаться трапезой.  Огромные, изогнутые когти Хулэя скрежещут по каменным полам, пока он расхаживает туда-сюда с грудным рокотом рвущегося наружу рева. Просто «трапеза» будет совершенно иной. И голод Хулэя — иного рода. Никто не хотел оказаться на месте пленника. Цзяоцю бросает быстрый взгляд Хулэю за спину — пустующие этажи Дома Кандалов очевидно намекали на то, что в ближайшее время на помощь никто не придет. Все произошедшее было тщательно продумано, готовилось, вероятно, не один год, поэтому рассчитывать на то, что те же Облачные Рыцари быстро со всем разберутся — глупо. Хотя, быть может, новости уже дошли и до генерала Фэйсяо, и до генерала Цзинь Юаня. — Ты оглох, червь? — клацают зубы напротив побледневшего лица, лекарь вздрагивает, вынырнув из своих неутешительных мыслей, и машинально хватается пальцами за верхние пуговицы форменной рубашки. — У тебя есть минута, чтобы стащить с себя эти…тряпки.  Выбор был одновременно сложным, почти невыносимым, и вместе с этим до тошноты простым. Цзяоцю мог бы ответить «нет», начать сопротивляться. Отстаивать собственную честь, как представитель лисьего народа — и наверняка тем самым окончательно разозлить Хулэя, довести его до ручки и провести последние минуты своей жизни растерзанным на куски. Или же лечь под вождя борисинцев, положив свою честь на алтарь спасения Сяньчжоу. И без того короткая минута еще никогда не пролетала так быстро. В Доме Кандалов всегда было достаточно холодно, но сейчас стылый воздух царапал обнаженную кожу груди, пальцы не слушались, пуговица за пуговицей расстегивая рубашку и открывая тем самым еще больше незащищенного тела. Когда очередь доходит до штанов, Хулэй рывком подается вперед и буквально вдавливает Цзяоцю животом в ребро деревянного ящика, развернув к себе спиной. Дергает штаны вниз, лекарь успевает слегка ослабить шнуровку, и те гармошкой собираются в лодыжках, едва не треща от натяжения, когда ткань бесцеремонно стаскивают когтями. Цзяоцю знает, что дальше будет только хуже, но если он сейчас воспротивится — это отправит псу под хвост все его старания задержать Хулэя как можно дольше и не дать ему уйти далеко.  Влажная, налитая головка волчьего члена нетерпеливо трется между ягодиц, Хулэй пыхтит и рычит за спиной, его очевидно не заботит комфорт вынужденного партнера. Цзяоцю пытается расслабиться, глубоко дышит через нос и старается не думать о происходящем ни секунды, но в самый последний момент, когда борисинец, теряя терпение, собирается толкнуться особо рьяно, лекарь дергается, взывая к остаткам чужого рассудка: — Господин, постой! — и прежде, чем Хулэй вонзит в его плоть когти, он торопливо поясняет, бросая за свою спину взгляд. — Порвешь ведь. Игрушка прослужит дольше, если обращаться с ней…осторожнее. Крупные зубы клацают у самого уха, вместе с новой порцией люпитоксина, от которого едва не хочется в ужасе заорать, в воздухе разливается вполне ощутимый аромат ярости. Надеяться на то, что дикий зверь хотя бы на мгновение перестанет руководствоваться исключительно инстинктами — гиблое дело, но то ли доводы Цзяоцю звучат логично и дергают струны рассудка — той части, что чуть больше роднила с людьми, — то ли Хулэй посчитал забавным посмотреть на унижения своего пленника подольше, но он отходит на шаг назад, отпуская. — Быстрее, — и взгляд не сводит, наблюдает за тем, как Цзяоцю, вздрогнув, торопливо облизывает пальцы и заводит руку назад, под хвост. Сразу два пальца толкаются внутрь, растягивают такие неподатливые сейчас мышцы. Чем лучше он себя подготовит, тем меньше травм. Он пытается думать рационально, фиксировать все у себя в голове исключительно с точки зрения лишенной чувств науки. Все, что он делает — исключительно на благо Сяньчжоу. Цзяюцю не чувствует желания, но если он сможет угодить Хулэю, стать для него полезным и тем самым обеспечить себе возможность влиять на него, у них будет больше шансов его остановить. Никаких чувств, только холодный расчет и жажда победы. — У тебя слишком хорошо подвешен язык, умеешь изворачиваться, чтобы остаться живым как можно дольше, — Хулэй издевательски усмехается, — ты так уверен, что я не отдам тебя на растерзание после первого же раза? Он едва ли не прямо обозначает перспективу Цзяоцю быть отданным остальным тварям, что сейчас терпеливо ожидали своего вождя на этажах тюрьмы, но тот лишь хмыкает, почти бросая вызов: — Если тебе понравится, господин, ты не захочешь отдавать меня никому другому.  То, что происходит дальше, совершенно не укладывается у Цзяоцю в голове, но у Хулэя влажный, горячий и очень настойчивый язык — он проводит им от мошонки прямо до мышц ануса, выбивая из тела лекаря новую волну дрожи, но на этот раз не от ужаса. Тело на контрасте предательски реагирует на изощренную ласку и принимает ее, как если бы на месте воплощения мерзости Изобилия был хороший любовник. Это ни разу не похоже на стремление угодить и доставить удовольствие, Хулэй заботится лишь о собственном комфорте, но Цзяоцю не может игнорировать это, прогибается в спине и крупно вздрагивает, когда широкий и длинный язык раз за разом проскальзывает глубже, задевает простату. Любое тело будет отвечать, если знать, на какие точки воздействовать, и Цзяоцю — не исключение, его член встает против его же воли, Хулэй это замечает, стискивая когтистыми пальцами бледные бедра до выступившей из царапин крови. Все это — лишь результат того, что он принял свою незавидную участь, так он себя успокаивает. В его реакциях нет любви и жажды. В его реакциях — покорное принятие неизбежного, и если Хулэй хочет обманываться этим, что ж, это его право. — Раздвигать ноги и отводить хвост — участь всего твоего рода, — горячо выдыхает вождь прямо в розовое ухо, едва не цепляя его зубами, пока крупный член все-таки проскальзывает внутрь уже без того сопротивления, что раньше, — и ваша текущая независимость является лишь досадным недоразумением, которое я намерен исправить. Хулэй не церемонится, вколачиваясь в податливое тело: Цзяоцю стонет сквозь стиснутые зубы, пытаясь расслабиться еще хоть немного, чтобы не было так больно, чтобы внутри так не горело. Он царапает короткими ногтями деревянный ящик под собой, прогибается в пояснице сильнее и едва не воет, когда грубая хватка жесткой ладони смыкается на основании его хвоста. Бедра кровоточат от царапин, покрытые крупными гематомами, мышцы ануса горят, до упора растянутые на крупном члене. Снова и снова этот член давит на простату, и это становится похожим на очень хитрую пытку. Очень жестокую в своей унизительности. — Твое место в моих ногах, запомни это. И уверяю тебя, так и останется, начиная с момента, когда я выйду отсюда, маленький розовый лис.  Цзяоцю всхлипывает, вдавливаемый в ящик всем весом Хулэя, стараясь не издавать лишних звуков, не раззадоривать его сильнее. Хватало того, что он в принципе позволял такое с собой делать. Борисинцу на это решительно наплевать, он хрипит и взрыкивает над ухом на каждом новом размашистом толчке, от которого лекарь бьется животом и бедрами о доски. Зубы волка впиваются в плечо ровно в тот момент, когда Хулэй делает особенно грубый толчок, удерживая Цзяоцю поперек живота, и тот со стоном боли запрокидывает голову. Внутри становится горячо, омерзительно мокро от семени и распирает от набухающего узла, который Хулэй остервенело заталкивал. Дышать было нечем, тяжелый мускусный запах душил, и Цзяоцю скрипит зубами от боли и ярости, когда Хулэй тащит его на себя, хватая за подбородок и заставляя заглянуть в глаза прямо так, в неудобной позе. — Пожалуй, — вождь поводит бедрами, плотный узел не дает расцепиться, — ты действительно мне понравился. И твое место рядом со мной я тебе определил. Прямо на моем узле. В этот момент Цзяоцю клянется сам себе: этот узел он затолкает Хулэю в глотку.