слова станут излишни

— Жизнь обманывала меня годами, Сатору. Я думал, что защищаю слабых, приношу этому прогнившему миру пользу, но мы гибнем. Хайбара, Аманаи… За что? Наши товарищи продолжат умирать защищая этих глупых и мелочных обезьян, мы расходный материал: я, ты, нанами, шоко, мы все, все, кто был до нас, и все, кто будет после, — голос вновь дал слабину. Тирада Сугуру продолжалась уже 40 минут. За это время он выкурил 8 сигарет и практически стер пол однотипным маршрутом ходьбы по комнате. Он хватался за волосы, будто хотел вырвать их вместе со скальпом, переодически нервы подводили его слишком сильно, так что он либо начинал кричать, либо горло начинало саднить, и из его рта могли вырваться лишь злобные хрипы. — Я так больше не могу. я не могу, Сатору, я просто больше не могу! — длинные пальцы с аккуратными ногтями мгновенно прижимаются ко лбу и с сильным нажимом ведут вниз, раздирая нежную кожу щек и шеи. И наконец, все доходит до точки кипения. Слезы с каждой секундой накапливаются в глазах и в итоге стекают по саднящему лицу. Вызывает жалость. Он слаб, сломлен. Унижен своей шаткой психикой. Чужие руки тянутся к нему. Они свет в черной тесной кладовке, они спасательный круг, брошенный тонущему во время шторма, они оазис для странствующего по пустыне. Они обхватывают запястья, отнимая их от лица, тянут к себе заставляя хотя бы чуть-чуть расслабить тело. Сатору не прозносит ни слова. Он в плотную подходит к такому сейчас раненному Гето, одной рукой обхватывает под лопатками, другую кладет на заднюю поверхность шеи, прижимая к плечу. Дает время. Дает волю его чувствам и эмоциям. Позволяет увлажнять ткань простой белой футболки орнаментом соленых капель. Чувствует всем своим телом дрожь и страх другого. — Спасибо, что поделился со мной, Сугуру, я знаю, как сложно это для тебя. Оставляет россыпь мелких поцелуев на макушке, переходит к виску. Знает, что голова его такого родного и единственного по ощущениям будто бы готова взорваться. Спускается на уровень острых скул, аккуратно собирая губами дорожки слез. Утыкается носом в щеку и закрывает глаза. Знает, что никакие слова сейчас не в силах что-либо изменить, не в силах оправдать, не в силах помочь. Всхлипы кончаются, однако плечи гето все еще вздрагивают, а руки дрожат, продолжая канатами свисать вниз. — Давай поедим что-нибудь вкусное, и ты пойдешь отдыхать? А, Сугуру? Как тебе такой план? Можем поиграть в приставку или в шутку побороться? Давай посмотрим фильм, можем еще раз пересмотреть твой любимый сериал, что думаешь? Когда ты последний раз ел? — через слои футболки и свитшота ребра и позвонки прощупывались слишком отчетливо. — Не знаю. Не помню. Не хочу. Годжо медленно двигается спиной к кровати, утягивая за собой Гето. На тумбочке около нее покоятся пачка сигарет, 4 зажигалки, которые уже давно отжили свое, разряженный еще неделю назад телефон. Укладывая важнейшую часть себя рядом, Сатору думает о том, как все же заставить Сугуру поесть хоть что-то. Он подтягивает одеяло к самой шее манипулятора проклятий и вновь желает притянуть его ближе к себе, уложить его голову на плечо, дать почувствовать хотя бы на миг спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Кончиками пальцев стирает последствия бурного выброса эмоций с лица, смотрит в глаза так открыто и нежно. В этих голубых омутах так и читается: «все обязательно будет хорошо, мы справимся со всем». Дрожь и паника не покинут его еще час. Сатору продолжит гладить его спину, зарываться руками в темные отросшие волосы, лишь слегка царапая кожу голову, согревать ледяные и ослабшие руки своими теплыми и мягкими ладонями. Водить костяшками пальцев по щекам. Рассыпать эфемерные поцелуи по всему лицу. И неотрывно смотреть в покрасневшие, но такие любимые, самые красивые глаза. Почему-то рядом с ним Сугуру хочется верить, что все обязательно будет хорошо.