я найду свой затерявшийся в космосе призрак

Он потерян. Ужасающее испытание памяти даёт о себе знать, в этот раз — совершенно внезапно — Эндрю не потерян. Для обычных людей, не таких как он, воспоминания являются чем-то неуловимым, тем, что может приходить, уходить и возвращаться в мгновение ока, за один медленный вдох и выдох. — Привет, — произносит Нил, или, если быть точнее, какой-то абстрактный, неуловимый отголосок Нила. Каждая косточка, ресничка и ноготь этого человека выложены перед Эндрю, как кусочки звёздной пыли, математических уравнений и астрономической материи, и он, как ему кажется, никак их не распознаёт. Этот Нил совсем не похож на того, с кем Эндрю просыпается по утрам, каждый дюйм его тела внезапно преобразился, пока они оба спали, и Эндрю понимает это в тот момент, когда распахивает глаза. Нил лежит перед ним и пялится, пялится, пялится. Лоб сморщен из-за его хмурости, дыхание учащённое. Он изучает Эндрю, одним взглядом разбирает его кусочек за кусочком, и складывается ощущение, что Эндрю и правда распадается на части. Время от времени мозг Нила любит играть такую злую шутку, когда он не знает совершенно ничего. И хотя это происходит нечасто и не длится долго, Эндрю никак не привыкнет. Такое случается иногда: как раз в момент познания того, что значит быть мягким, что значит быть человеком, быть близким с кем-то, частички разума Нила решают, что «нет, так не пойдёт», и он ломается снова и снова, но- Но это всё ещё Нил. Правда. Разумеется, это Нил, просто не до конца Нил, не полностью, не в данный момент. Нил никогда не перестанет быть Нилом, даже несмотря на все ужасные стороны, бесконечные шрамы, непоколебимую верность данным обещаниям, выбранным им людям. И Нил, который лежит сейчас напротив и моргает, всё тот же, за исключением необходимости собирать его по кусочкам. Это тяжёлое утро, всё запечатлено в хлопании ресниц, в ночных кошмарах и призраках, пробравшихся с обратной стороны реальности, и Нил ещё не пришёл в себя, но он где-то близко, он здесь, Эндрю будет ждать его возвращения. — Привет, — отвечает он, осторожно садясь и откидывается на спинку кровати. Остаётся достаточно места, чтобы Нил, как самый настоящий кролик, мог бежать, бежать и бежать, пока не будет готов к тому, чтобы снова быть найденным, но этого не происходит. Он моргает, словно мир перед его глазами — это нечто такое, чего он никогда раньше не имел чести знать, и смотрит на Эндрю так, словно понятия не имеет, что именно отличает его от других. — Я тебя знаю, — говорит он с такой невероятной лёгкостью, как будто ему и в голову не пришло сказать что-то иное. Это был не вопрос, но– — Да, — подтверждает Эндрю. Он ждёт, что Нил спросит о чём-нибудь, но тот только смотрит так, словно то, что он знает Эндрю, является единственной истиной. Возможно, этим утром всё просто, но в другие дни Нил убегает по пожарной лестнице, зовёт свою мать, тянется за пистолетом и хватается за нож. Эндрю спрашивает: — Знаешь ли ты, кто ты сам, Нил? Тот смотрит на него пустыми глазами и моргает. Своё имя он явно не узнаёт. — Я... — Нил на мгновение замолкает, опуская тяжёлый взгляд на своё тело, словно в ожидании увидеть ещё что-то. Он проверяет свой пульс, к запястью прижимаются два пальца, а Эндрю ощущает, как его собственный пульс бьётся в подушечках сжатых пальцев. После нескольких секунд бормотания цифр Нил поднимает взгляд, почти хмурясь. Эндрю наблюдает за тем, как он прижимает ладонь к своей шее. — Я чувствую себя потерянным, — говорит он. – Моё- Я правда здесь? — Да, — отвечает Эндрю с той же лёгкостью, с которой до этого говорил Нил. Он не знает, каково это — просыпаться утром и не помнить себя, но он знает, что значит быть в постели с кем-то, кто окончательно потерял рассудок. Он знает это желание покинуть свой собственный разум. — Ты здесь, со мной, и ты остаёшься. Я докажу это. Абрам, собирается сказать он, слоги на языке тяжелеют, как груз обещания, от которого он никогда не откажется, но– — Нет, — говорит Нил первым. — Ты тот, кому я доверяю больше всего. Эндрю думает, что это опасный шаг. Эндрю знает, кем является, а кем — нет. Он — ходячая трагедия, убийца, погребённое в руинах существо, которое все всегда будут считать монстром, лишённым права быть кем-то иным. Он такой же разъёбанный, безумный и безнадёжный, как и Нил, вот только он помнит об этом. На самом деле, он мог бы оказаться кем угодно, и у Нила не было бы ни малейшего представления о том, что он лжёт. Но Нил умён. Он всё ещё здесь, даже когда потерян. Он знает Эндрю досконально, знает все истины и вселенские шрамы, даже когда не может вспомнить его. Нил знает Эндрю, даже когда не знает самого себя, и как это глупо, как чудесно, как просто, как ужасно, что Нил-который-здесь-но-не-до-конца тоже всё понимает. Эндрю этого не говорит. Вместо этого он остаётся с ощущением пустоты, с лёгкой апатией, сквозь которую Нил видит его настоящего даже сейчас. — Ты не знаешь своего имени, но знаешь это? — спрашивает Эндрю. Улыбка Нила едва заметна, но она определённо есть. — Ага, — соглашается он, делает паузу. — Это странно? Я болен или что-то в этом роде? Эндрю не сводит с него глаз, и Нил отвечает тем же. Его рука до сих пор прижимается к шее сзади, но теперь уже не так сильно. Они сидят друг напротив друга, наполовину укрывшись одеялом, и Эндрю ещё помнит, как ночью лодыжки Нила переплетались с его. — Нет. Иногда твой мозг даёт сбой, наркоман. Нил моргает. — Ты считаешь меня глупым. — Возможно, — соглашается Эндрю. — Не сейчас. У тебя приступ диссоциации. Ты скоро придёшь в себя. — Хорошо, — говорит Нил отстранённым голосом. Он смотрит в такую даль, что кажется странным для того, кто сидит прямо напротив, его тело такое тёплое. — В ином случае, я бы решил, что одному из нас стоило бы больше беспокоиться об этом, — бормочет он, делает паузу, смотрит на Эндрю и тихо признаётся: — Я не могу найти. — Что найти? — Моё тело. Всё. Не знаю, — отвечает Нил, и его голос звучит немного глухо. — Кажется, я сплю. Эндрю бормочет: — Да или нет? — С тобой всегда да, — говорит Нил так же непринуждённо, как и раньше. Эндрю поднимает ладони к его лицу, большими пальцами проводит по щекам Нила, а остальные располагает под его подбородком. Нил — это аномалия, которая никогда не перестанет иметь смысл, и Эндрю ненавидит, ненавидит и ненавидит его за это. Раньше он был чем-то вроде несбыточных мечтаний, неизменных воспоминаний и условно-безусловных обещаний, за которые Эндрю держался, пока его руки не стали окровавленными, полными ран, доходящими до костей. Раньше это ощущение было невероятным сиянием в космосе, глупой сошедшей с орбиты звездой, разрушившей оглушительную чёрную дыру, которая была жизнью Эндрю, и теперь он изменился. Нил — это вся грёбаная галактика и всё, что в ней, и да, осознавать эту мысль всё равно было страшно, но она перестала быть такой пугающей, как только Эндрю понял, что не боится высоты космического пространства. Эндрю не удивляет то, что Нил знает обо всём этом, знает всю глубину того, чем стал для Эндрю, и до сих пор всё остаётся по-прежнему. Что-то должно измениться, когда он такой — потерянный и застрявший там, где Эндрю не может до него дотянуться, — но нет. Ему должно быть трудно вернуться к Эндрю, но нет. Это мышечная память. Всё, чем является человек, — это его собственные воспоминания, и вот вам Нил Джостен, бросающий вызов известной концепции Вселенной, существующий сам по себе, даже если забывает об этом. — Ты проснулся. Ты настоящий. Ты прямо здесь, — шепчет Эндрю, убирая руку с его щеки, и отодвигает ладонь Нила от его шеи, чтобы прижать на это место свою. Это необходимый якорь, чтобы он вернулся. Под кончиками пальцев Нил спокоен, ощущается привычно, его пульс ровный, и Эндрю эгоистично держится за него чуть дольше, чем следовало бы. Его вторая ладонь опускается рядом с ними обоими, проходя по всей длине руки Нила, шрам за шрамом, и он переплетает их пальцы, как только дотягивается до ладони Нила. — Ты со мной. Я тебя не отпущу. Ты в нашем общежитии в университете штата Пальметто, Южная Каролина. Сейчас восемь утра, воскресенье. Ты в безопасности, Нил. Нил склоняется ближе. Их лбы соприкасаются, и Эндрю видит только эти глаза. — Ты любишь меня. Сейчас я не так много знаю, но в этом уверен. Ох. Солнечные лучи проникают в комнату, освещая каждую пылинку, мелькающую между Эндрю и Нилом, и не обращая внимания на ужасающую реальность того, что Нил только что признал, сам того не осознавая. Для Нила это лихорадочная дезориентация от того, что он ничего не знает и довольствуется имеющимся. Для Эндрю слова Нила — это безошибочная боль в теле, которую он ощущает из-за осознания, что является единственной константой, которая осталась в разобщенном сознании Нила. Он не спросил, любит ли он Эндрю, а скорее, любит ли Эндрю его. Но это тоже неверно. Он вообще не спросил. Он сказал это как чистую правду. Восход, Абрам, смерть, любовь Эндрю к Нилу. Человек, который превратил свою жизнь в нечто большее, чем пустые слова, семья, которую, как он думал, никогда не сможет сохранить, единственное обещание, которое не является единственным, — он здесь, и он реален в этой недоброй чёрной дыре растерянности, и- Эндрю хочет, чтобы Нил это знал. Они никогда не говорили таких слов раньше. Кажется, они должны сказать их, как только Нил придёт в себя, но Эндрю дал свои обещания. Он потерян, потерян, он вернётся, и Эндрю- Эндрю никогда не станет ему лгать. — Да, — говорит он, это едва различимый шёпот, который почти ничего не значит, но он озвучил это. Нил улыбается. Осознание — это нечто интимное и пугающее. Такое сближение с кем-то означает, что придётся вырвать с корнем всё, что он знал о себе, и стать беззащитным. Нил принял непримиримые, безусловные знаки, слова и шрамы Эндрю и не отвёл взгляда. Он подошёл ближе, он сделал глубокий вдох. И тогда Эндрю узнал Нила в ответ. Он сопоставил разрозненные останки Нила Джостена и ужасные, неровные кусочки его разума, а затем создал из них что-то новое. Тем не менее, они восстановили друг друга из собственного пепла. Они — нечто большее, чем то, как изначально обозначил их Эндрю, и то, насколько необычайно довольным эти факты его делают, одновременно ошеломляюще пугает и кажется совершенно незначительным. Через мгновение Нил мягко отстраняется, откидываясь на его руку, всё ещё согревающую шею, и Эндрю не отпускает его. Веки Нила трепещут, когда он снова фокусируется, вопреки тому, что всё это время не отрывал взгляда от лица Эндрю. В его глазах и в изгибе губ есть что-то игриво-обвиняющее. Не опуская взгляда для того, чтобы лишний раз убедиться, он начинает говорить. — Ещё на тебе моя толстовка, — он замолкает, задумавшись. — Подожди. Нет, не моя- на самом деле она принадлежит Мэтту, но я её украл. — А на тебе моя, — справедливо подмечает Эндрю. Нил вздыхает и надувает губы только для того, чтобы немного его побесить. — Мне было одиноко вчера, а ты вернулся из библиотеки только к часу ночи. — У меня экзамен завтра. Можешь и потерпеть ещё пару часов, пока я не покончу с этим, — В груди Эндрю вспыхивает что-то похожее на вспышку сверхновой и выжигает созвездия в виде бабочек, но тон его голоса остаётся пустым и обыденным. Возможно, это единственный раз, когда он звучал иначе — слишком натянуто, слишком страстно, слишком мучительно, слишком похоже на что-то вроде «я скучал по тебе». Он знает, что Нил тоже это заметил. — Да-да, ты меня ненавидишь, — говорит он. — Но я скучал по тебе, так что- Оу. А вот и он. Нил моргает, и внезапно Эндрю видит, как его взгляд меняется, когда всё возвращается на свои места. — Привет, Эндрю. Может быть, уголки губ Эндрю приподнимаются. Может быть, он улыбается, так слабо, что это едва заметно. Но, может быть, это всё равно выходит нежно, искренне и так далее. — Привет, Нил, — отвечает Эндрю. Он найден.