Каждый твой поцелуй

— Ты всегда был лучше меня, яблочко, и мне стоило это признать, — оттягивая свой блестящий галстук, сказал мужчина. — Конкурировать с тобой не только невыносимо, но и бессмысленно. Ты всегда был и будешь опорой для остальных, примером для подражания, мастодонтом, лекалами, по которым шьёт весь мир на твою потеху. Пылкая речь оказалась мигом прервана приглушённым цоканьем и закатившимися на пару секунд глазами. После взгляд остановился на взволнованном Самсунге, а руки, сложенные на груди, сильнее сжали рукава собственной рубашки. Собеседник нервничал, ритмично постукивая ногой, а Айфон, упиваясь чужим напряжением, расслабился, вглядываясь в изъяны. — Ты ведь давно уже не стараешься, да? Достиг успеха, натёр до блеска свою корону и даже отражения своего не видишь — золото глаза слепит! — продолжал Самсунг, накаляя страсти, взывая Айфон к желанным эмоциям. Тот, неприступный, вновь резко его одёрнул, хватая за плечо и рывком возвращая к себе взгляд, наклонившись над мужчиной. Впервые за весь разговор его губы разомкнулись, пока зубы были плотно сжаты, с шипением выпуская едкую фразу: — Разве ты не видишь, что я даю тебе шанс себя догнать? — морща нос, кривя губы и сводя брови то-ли в отвращении, то-ли в осуждении и некой досаде, говорил он, читая в чужом взгляде неподдельное удивление, — Что, мир перед глазами перевернулся? Я хочу идти вровень с тобой, распустить свой тоталитарный мир. Мне надоел мой монотеизм. Айфон выдыхает и отпускает плечо Самсунга, которое, незаметно для себя, сжимал до боли. А тот беспомощно поджимает губы, немо хватаясь за то призрачное прикосновение, желанный контакт. — Мы с тобой — лучшие из лучших, на вершине горы. — Как Чогори и Джомолунгма… — подал голос Самсунг, тупя взгляд куда-то в идеально начищенные туфли. И сейчас эта туфля пинает рядом стоящую дорогую вазу с бамбуком в порыве злости, выливая воду заодно и на наглаженные фирменные брюки. Самсунг слабо ёжится от резкого звона стекла, привыкший к чужим вспышкам агрессии. Даже в них Айфон был идеален. Он толкает на диван, не спрашивая разрешения, и снова хочет взять своё, как делал всегда. А Самсунг противиться не хочет, но обыденно того отталкивает от своей шеи раньше, чем к ней прильнут жёсткие сухие губы. Они стали уже практически себе равны. А Айфон всегда принимал отвержение Самсунга. Вполне заслуженное. Он не давал собой играться, как могли дать назойливые андроидские поделки, о которые Айфон и ноги вытирать брезговал. Мужчина смотрит в глаза, выжидая. В них нет и не было любви, но есть терпение. Такое же безграничное терпение, как его пламенная ярость и лицемерная ложь. Только Самсунг мог себе позволить этим терпением распоряжаться. — По моим правилам. — заводит «игру» мужчина, пока второй противоречит себе и надеется, что сегодня ему что-нибудь перепадёт. А холодные стены комнаты всё давят и давят, не давая покоя. Слишком много света для мрачной души. И, высвобождаясь из оков нависшего над ним тела, Самсунг выключает свет, ведёт за собой к панорамному окну восьмидесятого этажа, глазами бегая по далёким огонькам. — Ты чувствуешь себя богом? Тут, в бетонной коробкой на пять сотен голов выше простого люда? — ответа не следует, а Самсунг привычно ведёт свою речь, разворачиваясь вновь к Айфону лицом. — Почему же приглашаешь меня сюда, к себе? — спрашивает, цепляясь за широкую шею руками, вертится у губ, никак их не касаясь и посылая фантомный поцелуй горячим дыханием. Вертится у него, всё никак не находя себе места, кроме как в жёстких широких руках, сжимающих ягодицы. Перестаёт вертеть задом, только почувствовав их на себе. Самсунг продолжает вести, а, как надрессированный, Айфон уже не рвётся в сторону действий, которые Самсунг пресекает — на разводит жёстко ягодицы, не норовит прильнуть клыками к шее. учится заново нежности, которой будто никогда и не знал. Он уже седеет — ледяная кровь не греет разбитые кулаки, взгляд в жестокости выглядит мудрым, будто остервенелым не спроста, не по молодости. Самсунг же горит жизнью — в молодых чёрных глазах и едва смуглой коже. В чёрных смоляных волосах теряются самые различные идеи, которые Айфон и не подумал бы воплощать в жизнь, хоть на йоту рискуя. Самсунг был совсем не глуп — это видел Айфон блеклыми глазами, теряющими нотки зелени в беспросветной серости. Самсунг только эмоции свои не держал, живя на широкую ногу. Его разноцветные рубашки и яркие галстуки сияли, в отличие от собранных матовых узлов на шее Айфона, на которых он скоро ненароком и повесится. Они искренне любовались друг другом: Айфон питался чужими изъянами, а Самсунг их «изъянами» в себе вовсе не считал; Самсунг очаровывался магнитной силой достоинств Айфона, которого самого пленили так же, в золотой клетке безвыходности. Они дышали друг другом, как дорогим табаком — Айфон втягивал носом, Самсунг отдышкой через рот. Самсунг не расстёгивал чужой рубашки за неимением подобной воли действий, Айфон — за неимением желания. Лидировал всегда он — крупный мужчина в матовом галстуке, даже поддаваясь правилам какого-то сопляка. Пальцами очерчивал ширинку, специально больно вдавливая бляху ремня в чужую плоть. Старая привычка, инстинктивное желание вредить, подавлять, подчинить. Самсунг тает от секундной нежности и резко приходит в себя от въевшейся боли. Скользившие тихонько по торсу руки резко опускаются к ширинке, спешно спуская серые штаны по бёдрам. Если не сделать этого сейчас — Айфон сквозь замок, не расстёгивая даже верхней пуговицы, сделает своё дело совершенно одетым, а значит быстрее уйдёт. Самсунг уловками заставлял его остаться подольше, на что Айфон никогда ничего не отвечал, будто ко всему процессу безразличный. Самсунгу в самом начале вечера даже не хотелось ничем подобным заниматься, но податливо согласиться сейчас было гораздо проще, чем терпеть последствия отказа. Парень, сегодня совсем не готовый, сам заботится об отсутствии боли, для уверенности незаметно глотая анальгин, даже не запив его водой. Его руки, немного меньше, но нежнее, ласкают себя и, с закрытыми глазами, дают почувствовать хоть бы немного спокойствия. Он отвечает в процессе за нежность, а Айфон, пока наблюдающий только за процессом подготовки, уже не поторапливает Самсунга раздражённо. Что-то в нём тоже изменилось — мужчина, будто стараясь не сделать ситуацию ещё хуже, будто ему не всё равно, перебирает пуговицы чужой рубашки одну за одной. Он с силой, перекрывающей неловкость, сжимает красивую грудь, языком проходится по шее, под самым ухом, пока глаза закрывший парень внизу утонул в своих фантазиях и не смог поспешно его оттолкнуть. Любое прикосновение Айфона несло боль, и со временем его в этих прикосновениях закономерно ограничили, как только можно было ограничить неподвластного злого лидера. — Не касайся меня, что ты делаешь. — пытался отпихнуться Самсунг, подавший голос. Его опять не слушали, а Айфон, невзначай пытающийся протолкнуть в секс близость, почти не покусывал уязвимую кожу. Целовал, вызывая в Самсунге неприятную дрожь и диссонанс. Слёзы возмущения подкатили к глазам вместе с комом в горле, от обиды хотелось Айфона ударить, но он не стал. Сглотнул обиду, глубже толкаясь в плоть пальцами, позволяя вновь поступать с собой так, как сочли нужным. А Айфон себя сейчас правда ненавидел — так мерзко и извращённо, как только мог. Нарциссичная натура, обычно преисполненная к себе чужим обожанием, сейчас трескалась и падала с провалом в обрыв. — Прости меня. — ронял он в воздух, зная, что Самсунг не простит и замнёт в себе обиду, как обычно, так же, как Айфон снова станет жестоким, как только опустошит от мякоти сердце вместе с опустошением организма от спермы. Айфон прикусывает кожу и ждёт, делая паузу перед поцелуями ключиц. Самсунг же не понимает этих долгих прелюдий, которых у него никогда не было, которые Айфон навсегда унёс, забрав с собой и лишая должной подготовки. Ему правда нравится, что он может насладиться моментом, но наверняка в действе есть подвох, вот-вот готовый оборваться звонким шлепком по щеке или до боли сжатыми на рёбрах руками. Айфон свои трусы опускает ниже, позволяя им остаться на щиколотках вместе с брюками. Самсунга он немного раздевает тоже, уже готовый снова в него войти. Без признаний в любви. Поцелуев в губы или хотя бы улыбок друг другу, он вталкивается в тело, более податливое, чем обычно, и не понимает, нравится ему это или нет. Он мало что чувствует в этот момент и, опрокинув голову, смотрит отрешённо в потолок. То на слабое отражение них самих в глянцевой чёрной поверхности, то на всеобъемлющую черноту без смысла продолжать двигать бёдрами лишь бы трахнуть и забыть. Никому из них, по секрету друг от друга, это не особо надо было. Будто пара, готовящаяся к разводу, они дарили друг другу остатки всего в своей душе. Айфон будто пытался извиниться за всю боль, не переставая её причинять, когда вкраплял в процессы снисходительную нежность, в своём извращённом понимании. А Самсунг нуждался. Сох одновременно и по, и без, и в своей первой любви, разрушаясь в чужую угоду уже по инерции, без веры в лучшее. Сейчас Айфон хотя бы отступил от беспощадного пути насилия, на который встал, когда начал идти по головам — а «до» они и не были знакомы. Самсунг ловил себя на том, что даже, хоть на сколько-нибудь, эти толчки сейчас были приятны. Не грубые, не жёсткие, не беспощадно быстрые, а просто. спокойные, будто уставшие уже от всей былой дряни. Самсунг лежал без движений, будто делался в этот момент мёртвым. Он не хотел и даже не собирался сегодня кончить, как и всегда. И только после пары глубоких движений, когда Айфон достал и будто бы показательно спустил на голый живот, он не дал парню встать. Обхватил его член рукой и начал пытаться двигать, грубой рукой аккуратно производя какие-то попытки поднять член, возбудить. Самсунг же на это мягко Айфона оттолкнул: — Не надо… И что-то оборвалось. Айфон, на зная, куда себя деть, сел на кресло рядом, подбирая себя в трусы и мокрые от воды той разбитой вазы брюки. Он всё уничтожил, всё в Самсунге, что сияло в их первой встрече. Сгладил, когда разбил, все волны эмоций и юный запал. Убил преднамеренно те «недостатки», которые в нём разглядывал. Ему стоило остановиться, хотя бы сегодня, хотя бы в тот момент, когда они смотрели друг другу в глаза и могли целовать, будто ничего и никогда не было. Самсунг, делая вид, что не заметил искры запаляющейся в Айфоне истерики с ещё минимум пятью разбитыми вазами и точно одним разбитым носом, удалился в ванную комнату, смывать грязь жгущих прикосновений и саднящей сквозь анальгин душевной боли. И, выходя из ванной, Самсунг никак не ожидал увидеть Айфона на прежнем месте. Обычно его бы и след простыл. Он встал, рывком поднимаясь с кресла, и, ослабший, шагнул в сторону Самсунга. — А ты что здесь делаешь? — спросил мужчина, не получив закономерного ответа. Айфон только обнял его за талию, не спускаясь к ягодицам. — Второго раза не будет. — начал вновь говорить Самсунг, уже начиная отпихиваться от мужчины. — Я люблю тебя. — сказал он тычась почти что мордой в руку, которой его отпихивали от плеча. — Ты обкурился? — уже раздражался Самсунг, будто не веря, хотя не чувствовал пьяности собеседника. Слова эти звучали равнодушно в раненном сердце Самсунга. Он не давал себе селить надежду туда, где в мёртвом море чувств жгли его заживо. — Я люблю тебя. — продолжал мужчина настойчивее, с упрямством в голосе, будто хотел он сказать совсем не «люблю». — А я тебя ненавижу, доволен?! — срывался Самсунг уже на крик. Его, противореча канонам романтических фильмов, не затыкали поцелуем и не спешили утешить. — А я тебя люблю, как могу, и стараюсь меняться. — Поздно ты стараешься, меняльщик, — смотрит он со всем презрением в серые глаза и снова рвётся в слёзы, вперемешку с отвращением, которому его научил Айфон. Айфон целует руку, которая подрагивает и от прикосновений одёргивается. Пощёчина, вторая. такие похожие на те, что оставлял на горячих от слёз щеках сам Айфон. Они медленно становились друг другом — больше Самсунг Айфоном, чем наоборот. А Айфон ничем не отвечает, оставаясь таким же безразличным. Всё это пройдёт, каждый их секс, от прелюдии, интерлюдии и до эпилога, был жестоким. В логику Айфона встраивалась мысль о том, что недостаток его жестокости после компенсируется болью в его сторону, и их секс, так или иначе, останется злым и болезненным, каким должен быть по старой привычке. Самсунг переходил черту, начиная пинаться и бить кулаками в плечи, но быстро себя осёк. Остались только немые рыдания и такие же немые прикосновения губами к сжатым по-прежнему кулакам. — Я ненавижу тебя ещё больше. за каждый твой поцелуй…