Для нас не осталось зла

Тихая музыка разливается по освещенному приглушенными лампами паркету, но почти все внимание приковано к паре, вполне скромно танцующей с краю. — Прекрасный вечер, не правда ли? — опустившись на достаточно интимное расстояние к шее, произносит альфа. — Был таковым, — хмуро бросает омега, поджимая губы: «Пока ты не заявился сюда…». Вообще-то, он ни за что бы не согласился на это приглашение потанцевать. — Если откажешь, у тебя могут быть проблемы, — шепчет ему друг, получая в ответ только пренебрежительный фырк, — и у Бернарда тоже! — а вот это дополнение заставляет его задуматься по-настоящему. Бернард талантливый математик, бета, и, если все пойдет гладко, и сгущающиеся тучи рассеятся, они могут рассчитывать на вполне светлое совместное будущее — пианист и ученый, разве они не прекрасная, отлично подходящая друг другу пара? Но стоящий напротив широкоплечий и высокий альфа с глубокими темными глазами правда может принести им проблем — поэтому вздохнув, Тин все же поднимается с места, вверяя в чужие руки свою хрупкую фигуру. Благо, незнакомец держит слово — спустя несколько мелодий саксофона галантным жестом возвращает к столику к взволнованному, утопающему в неловкости Бернарду, да только Тин все равно весь вечер ощущает на себе глубокий, чересчур внимательный взгляд. Друзья предупреждают их, что дальше будет хуже. — Нам надо уезжать, — категорически произносит Тин, когда они выходят из бара, — Я не хочу в один день услышать стук в дверь посреди ночи! — Ладно тебе, родной, все образуется, — вздыхает Бернард, предпочитающий до последнего верить в лучшее. — Нет, если все образуется, — мотает головой Тин, косясь на проходящих, в каждом из которых теперь чудятся подслушивающие уши, — то просто вернемся. Лучше переждать, ты же говорил, что твои друзья во Влацвии готовы нас принять… Во многом он руководит процессом — собирает чемоданы, заботится о билетах. Больше всего они опасаются, что задержат Бернарда, однако он с легкостью проходит границу, но проходят минуты, а Тин так и не может сделать шага от окошка, в котором уже в который раз листают его паспорт. — Требуется дополнительна проверка, — с тревогой произносит омега, поворачиваясь к бете, что стоял так близко, но уже находился за заветной чертой. — Можете вернуться и подождать вашего…спутника, — многозначительно хмыкает сотрудник пограничной службы, кося взгляд на оставшегося в границе Белгравии омегу. Их с Бернардом взгляды встречаются, и Тин произносит это первым, милосердно позволяя своему возлюбленному не брать этот выбор на себя. — Иди, — разведя губы в широкой улыбке, он смаргивает наворачивающиеся слезы, — Иди же! Я догоню! Встретимся уже в квартире Олле! Догнать, конечно же, не получается. Проверка затягивается на мучительные часы, пока изнеможденного бессонницей Тина не отправляют домой под предлогом необходимости уточнения информации. На следующее утро выходит официальный декрет Правящего Парламента номер 50 — незамужним омегам до сорока пяти лет необходимо оформлять особую визу на выезд. Это вызывает возмущения и протесты, пока еще достаточно шумные и заметные. Поэтому спустя две недели вводится еще один декрет — о запрете митингов и сборов во благо защиты государственной безопасности. Бюрократия становится оружием — буква закона в первую очередь оборачивается против тех, кто полагался на нее больше всего. «Главное он жив», — как молитву каждый день повторяет Тин, — «И с ним будет все в порядке». Бернард отправил ему куцую телеграмму, даже связаться по телеграфу едва ли получается. Пока все мысли омеги заполнены рассуждениями о том, успеет ли он выбраться из Белгравии, в иммиграционной службе его паспорт давно отложен в сторону — по личной просьбе работника Особого Отдела. И спустя неделю бесплодных ожиданий, выйдя из здания театра, Тин наталкивается на того, кого хотел бы видеть в последнюю очередь. — Вы прекрасно сыграли концерт, — произносит тот самый альфа, что поджидал его, облокотившись на стену. — Спасибо, — сухо отвечает омега, ускоряя шаг. — Я хотел бы пригласить вас… — Я никуда с вами не пойду, — жестко произносит Тин, резко оборачиваясь, и на бледном, осунувшемся от переживаний лице вспыхивает злость. — Почему же? — вопрошает альфа. Многие сочли бы это лицо красивым, а улыбку — очаровательной, но взгляд Тина скользит по черной форме, нашивке с красномордым псом, и его всего передергивает. — Я не хочу, — глухо роняет Тин, отворачиваясь и вновь ускоряя шаг. Ускоряя настолько, что он куда больше похож на отчаянное бегство. Грудь ходит ходуном, а горячий воздух обжигает тревогой легкие. «Он просто так меня не оставит», — сглатывает Тин, взлетая по лестничной клетке. Только заперев дверь, он ощущает себя в относительной безопасности. Так и выходит. Едва ли проходит хотя бы пара дней, и вот он просит счет в кафе, а официант говорит ему, что он уже оплачен. Благодетель не заставляет себя ждать — подсаживается к нему с той же неизменной, спокойной и располагающей улыбкой, от которой все внутри омеги леденеет. — Еще в прошлый раз я отказал, почему вы думаете, что что-то изменилось? — с напряжением произносит он. — Вы же совсем меня не знаете, — мягко отвечает альфа, — к примеру, меня зовут Рудольф. — Я знаю о вас главное, — фыркает в ответ Тин, бегло оглядывая мужчину с головы до ног, — И точно не хочу знать большего. — Совсем ничего? — уточняет альфа. — Совсем, — еще более резко произносит Тин, проклиная за то, что неведомая сила вжимает его в стул, не позволяя подняться на ноги и уйти прочь. Повисает пауза, в течение которой Рудольф, склонив голову, внимательно всматривается в его напряженное лицо, а он изучает стоящую на столе чашку с таким пристрастием, словно должен впоследствии писать о ней диссертацию. — А я вот знаю о вас кое-что, — в конце концов произносит альфа. — И что же? — криво улыбается Тин. — У вас ведь в провинции семья, верно? — спокойно и размеренно произносит Рудольф, закуривая сигарету, — Фермеры, отец, папа, два младших брата омеги и средний альфа. — Да, — мрачнея с каждой секундой отвечает ему собеседник. — Вы не так часто приезжаете домой, — Тин замирает — откуда он вообще знает? И тут же ему самому становится смешно до холода в животе — ясно откуда, этот мужчина мог позволить узнать о нем все, и, судя по всему, уже узнал. — В последнее время за теми, кто владеет землей, особый надзор — протягивает альфа, стряхивая пепел, — Декрет о выдаче урожая, вы наверняка знаете. Достоверно он пока не выяснял, ходит ли семья Тина по опасной грани, скрывая реальное количество взращенных продуктов — но если член Правящего Парламента и тем более ближайший к Премьер-министру захочет узнать, ничего не помешает обнаружить даже то, чего нет в действительности. Потому что теперь действительность — это то, что государство посчитает таковым. Тин сглатывает, вытягиваясь в тугую, натянутую до предела струну. Сердце заходится в нервном темпе, он ощущает жгучее отвращение к нахлынувшему на него страху. Рот словно склеило мазутом. — Просто прогулка, — добавляет Рудольф, ощущая повисшее молчание мухой, раздражающе пробирающейся по коже, — Я не прошу о многом. Он уже почти готов трусливо сдать назад, извиниться и свести свою реплику в шутку, но Тин наконец поднимает на него тяжелый, потухший взгляд. — Хорошо, — едва слышно произносит он. Рудольф испытывает чувство, в котором смешанно облегчение и досада, опасливо отливающая отвращением к себе. Но с чего бы? Чего ему стыдиться? Он предлагает этому упрямцу не какую-то мимолетную интрижку, нет, он серьезен, и нет лучшего места для омеги, чем с достойным альфой. Особенно с таким как он — верным последователем линии Правящего Парламента. Чтобы прогнать это зудящее ощущение в груди, Рудольф выпрямляет спину. «Все правильно», — думает он, протягивая руку и галантным жестом подхватывая неправильно холодную для согретого солнцем майского вечера ладонь. Пока лицо желанного омеги не выражает ни радости, ни тепла, но ничего, нужно лишь немного времени и Тин сам поймет, что лучшего исхода и желать бы не мог. — Какие цветы вы любите? — Астры, — бесцветным голосом отвечает Тин, позволяя взять себя под локоть и увести дальше по улице. Он ненавидел астры. Рудольф, вопреки его худшим ожиданиям, действительно просто прогуливается с ним — вдоль прудов, через парк. А после подводит аккурат к его дому, отчего по спине омеги скатываются холодные мурашки, ведь никакого адреса он, разумеется, не называл. Мужчина целует руку, и, не напрашиваясь ни на чай, ни на кофе, прощается. Хотя то было бы лучше — быть может, получив желаемое, альфа бы оставил его в покое? Но вместо этого Тина водили в дорогие рестораны, в которые теперь вход бетам был запрещен, приглашали на лучшие симфонические концерты, порой закрытые, дарили галантные подарки и совершенно не стремились пригласить в номер отеля с до отвращения хрустящими простынями. В конце третьего свидания Рудольф успевает подхватить его запястье, притягивая к себе. Целует не грубо, но крепко, не позволяя отстраниться в ту же минуту, когда их губы соприкоснулись. «Я чувствую его запах», — после осознает Тин, медленно съезжая по захлопнувшейся двери квартиры, — «Мята» Он бы очень хотел убедить себя в том, что этот аромат ему противен, но ему скорее противно все, что составляет жизнь и взгляды его обладателя. Однако в его — даже произносить это слово он боялся – романе с представителем набирающей силы власти были свои преимущества. — Тебе правда нравится быть пианистом в оркестре? — мимоходом интересуется Рудольф. — Я люблю свою работу, — мотает головой Тин В итоге он оказывается одним из немногих омег, кто не попал под сокращение. Он еще не знает, но знает Рудольф — готовится декрет, значительно урезающий список профессий, доступных для омег, но его возлюбленного это не затронет. Если не будет играть в залах, театрах и ресторанах, то учителем музыки всегда может быть. Тин старается ни в чем не злоупотреблять своим положением, тяготясь, и все-таки, наступает день, когда он снисходит до просьбы к альфе: — Ты можешь достать мне таблетки? — Какие? Отвечать на этот вопрос мучительно и унизительно, но Рудольф продолжает смотреть, внимательно и испытующе, будто бы действительно не понимает, о чем речь. — Стабилизаторы. Но альфа все еще молчит, пытая, вынуждая продолжать. — У меня скоро течка, — выдавливает из себя омега, ощущая себя так, словно его уличают в чем-то предосудительном и преступном. Сначала препараты подорожали почти в несколько раз, а потом и вовсе исчезли с прилавок аптек, и даже на черном рынке их уже не найти. — Тебе не нужны подавители, — с короткой улыбкой отвечает Рудольф, — Я буду с тобой. И эта реплика, произнесенная с неизменным спокойствием, заставляет лицо Тина исказиться в болезненной гримасе. — Мне плохо, неужели ты не понимаешь?! — порывисто выдыхает он, — Это не справедливо!!! Вы не имеете права! — с каждой фразой его голос поднимается на тон выше, напряженная пружина внутри резко раскручивается, — Мы не животные! Я не хочу всего этого, запахов, потери контроля! Не хочу, чтобы на меня смотрели лишь как на кусок детородной плоти! — Т-ч-ч-ч, успокойся, — альфа, сделав шаг к нему, пытается уложить руки на плечи. — Не смей! Не смей говорить мне успокоиться! — голос Тина переходит на откровенный крик, он дергается, стремясь не позволить к себе прикоснуться, но куда уж там, — Не смей! — Тебе плохо, потому что у тебя нет метки, гормоны скачут, — хмурится Рудольф, продолжая удерживать его, ничуть не смущаясь изящных кулачков омеги, бьющих в его грудь, — Я поставлю ее в течку и все будет в порядке, тебе не о чем переживать. Услышав это, Тин замирает, цепенея. Тебе не о чем переживать У тебя нет метки Я поставлю ее в течку Нет, ничего не кончится для него быстро, он уже не выскользнет, не сбежит. Он вступил в самый центр капкана и острые клешни уже сомкнулись на лодыжке. — Уйди, — едва слышно шепчет Тин, резко затихнув, обмякнув в держащих его руках безжизненной потрепанной куклой. — Что? — обеспокоенно вопрошает мужчина, удивленный столь резкой перемене. — Пожалуйста, уйди, Рудольф. Я прошу тебя. — Я не оставлю тебя в таком состоянии, — хмурится альфа, и от неподдельной тревоги в его голосе в горле Тина поднимается тошнота, — я вижу, ты злишься, но пойми, тебе самому будет лучше, когда… — Рудольф… — он почти что молит, — пожалуйста. Мне нужно побыть одному. Пожалуйста, — едва слышно вторит Тин, и помрачневший альфа, осторожно разжав кольцо своих рук, отступает на шаг назад. Он дожидается хлопка двери, прежде чем осесть на колени, обхватив плечи руками и наконец позволить себе расплакаться впервые с той ночи, когда понял, что скорее всего больше никогда не увидит Бернарда. Рудольф же, выйдя из его квартиры, покупает большой букет астр, заходит в лучшую кондитерскую. Затем в ателье — хотя зима еще не на пороге, стоит позаботиться о том, чтобы его омегу не тревожили холода. Спустя несколько дней выходит официальный декрет Правящего Парламента — подавляющие препараты запрещены для лиц обоих полов, безо всяких исключений. И Тин вновь срывается, чувствуя отвращение к устроенному им скандалу, но не в силах остановиться. В этом так много слабости, так много бессилия, и от того, как Рудольф невозмутимо сносит его истерику, становится еще хуже. Альфа пытается объяснить ему, что это к лучшему, что они наконец возвращаются к истинной природе, что годами скрывалась и подавлялась в угоду лишенных преимуществ бетам. — Мы возвращаемся в каменный век! — яростно тряхнув головой, возражает Тин. — Разве? По-моему, лишь перестаем скрывать подлинную сущность вещей, — возражает Рудольф, сохраняя бесящее его собеседника спокойствие. — Едва сто лет прошло, как альфы перестали бросаться, как цепные псы на кого ни попадя, а омеги смогли вести полноценную жизнь, не опасаясь, что их завалят в первом темном переулке! В бесконтрольном гоне и течке нет ничего хорошего! — А мне кажется, что беты просто пытались стереть неудобные для себя границы, — хмыкает Рудольф, наклоняясь к пышущему злостью Тину, — Возвести норму природы в ошибку, а ошибку — в норму. Одновременно с этим он наконец чувствует запах омеги. «Скоро», — резюмирует Рудольф, ощущая как ноздри приятно щекочет мягкий аромат персика. Спустя два дня, он, проводив возлюбленного, вместо того, чтобы уйти, выжидает пока в квартире погаснет свет. Затем ждет еще час, дабы удостоверится, что омега скорее всего уснул. «Он такой принципиальный, но просто не понимает всей правды, поверил во все эти…нелепые идеи равенства всех со всеми», — вздыхает альфа, стряхивая пепел на брусчатку. Такие, как он, умеют входить в дома бесшумно — оглядевшись в прихожей, Рудольф вытаскивает из сумки ключи омеги, запасную пару из комода ждет та же участь. После он запирает квартиру на оба замка — нижний и верхний. «Он будет злиться, но это для его же безопасности», — рассуждает Рудольф, опуская ключи в карман. В чем-то его эгоистичные мотивы не лишены оснований — выйди в эти дни течной омега на улицу, его участи едва ли можно было бы позавидовать. На следующий день он отпрашивается раньше, спеша к наверняка уже маявшемуся Тину, что проживал подобное состояние в естественном его течении впервые. Отворив дверь, Рудольф тихо присвистывает. Часть квартиры просто разгромлена. Очевидно, осознав, что не может покинуть дом, Тин впал в ярость — или в панику, не найдя рядом с собой альфы? Во всяком случае, комод перевернут, как и вешалка, кухня усыпана осколками посуды. — Тин? Тин, дорогой, где ты? — вопрошает альфа, обходя квартиру и втягивая ноздрями сладкий, дурманящий голову феромон. Он находит его в кладовке. — Тише…тише… — рассеяно шепчет Рудольф, опускаясь на колени перед забившимся в угол омегой. Возбуждение, взбудораженное разливающимся по квартире запахом, притупляется, уступая место другому инстинкту. От Тина пахнет страхом. Увидев его, омега сначала дергается вперед, словно порываясь упасть в объятие, а затем резко отстраняется, впечатываясь спиной в стену. Угроза исходит от пиджака с песьей головой, угрозой пахнет кобура пистолета. Угроза просачивается между чистых пальцев, на которых капли крови давно смыты, угрозой пахнут улицы города, по которым теперь ходят не оглядываясь. Тин всхлипывает, закрывая глаза руками и сворачиваясь в клубок. Зарычав, альфа поднимается на ноги, инстинктивно оглядываясь, но не находит вокруг них ничего или никого, кто может причинить вред его омеге. Каким-то неведомым самому себе образом, Рудольф догадывается, что нужно сделать. Мягко вытянув омегу из укрытия, он несет его на руках в ванну, раздевает оледеневшее от страха тело, скидывает и свою одежду, забираясь вместе под горячий, почти обжигающий душ. Тин все еще жмется в угол, рвано, задушено пытаясь вдохнуть воздух, и Рудольф касается его постепенно, добиваясь того, что омега сдается, и, втянув ноздрями пропитанный мятой воздух, протягивает руки, обхватывая его шею. Даже отливающий горечью запах персика кружит голову, но альфа, натренированный куда более безжалостными способами, держит себя в руках, ибо ощущает, что Тин еще не готов. Поэтому хорошенько прогрев дрожащее тело под водой, он укутывает омегу в халат, относя в спальню. Туда же приносит еду — зная не на опыте, а в теории, что отбивающегося Тина надо хорошо накормить. А после, опустившись на постель, Рудольф обхватывает его в кокон объятия. — Спи, Тин-Тин, — шепчет он на ухо, потираясь кончиком носа о мягкую шею, — Я с тобой. Он никак не мог знать этого нелепого прозвища, которым ласково называли его в детстве, оно просто вырвалось само, словно выступило из зыбкого тумана. Тин-Тин. Будто звон колокольчика. Омега всхлипывает, и в ответ руки Рудольфа обнимают его крепче, утешающе гладят по голове. Жар раскрывающейся в теле течки будит Тина среди ночи, и он, едва понимая, где находится, в тревоге начинает метаться по постели. — Т-с-с-с, я здесь, — но сильные руки подхватывают, притягивая к себе, — Все хорошо. Все это и у него в первый раз, но Рудольф с легкостью отдается тому инстинкту, которому же так отчаянно сопротивляется его возлюбленный. Он нежен, он долго целует дрожащее в своих руках не то от страха, не то от трепета тело, укладывает Тина на спину, скользит губами по животу, разводя бледные ноги в стороны. И, хищно облизнувшись, касается языком сладкой влаги, не позволяя взбрыкнувшему было омеге отстраняться. Протяжно заскулив, Тин обмякает на простынях, окончательно теряя всякую волю, все, что остается в его воспаленном теле — желание ощущать кожей кожу, вдыхать прохладный, будоражащий ноздри аромат мяты. Под конец, убрав с взмокшей шеи мягкие пряди, Рудольф кусает его. Как правильно, альфа знает только в теории — уже почти никто не ставил меток, их можно было встретить только на парах старших поколений в летах. Но теперь они наконец вновь возвращаются к правильному. Омега под ним всхлипывает, впившись ноготками в плечи, а во рту разливается приятный металлический привкус. — Будет свадьба? — тихо спрашивает Тин на утро, когда дурман окончательно рассеивается, возвращая ему разум. Он не знает, чего больше в этом вопросе — отчаяния или надежды на отрицательный ответ. — Да, конечно, — отвечает Рудольф, приподнявшись на локте и всматриваясь в изящную, но сейчас сгорбленную безысходностью спину, — Какую хочешь? Можем в городе устроить, а можем у твоей семьи в деревне… «Никакую», — думает Тин, но не отвечает, потому что этот ответ все равно будет значить ровным счетом ничего. Нет, не для Рудольфа — прежде всего для него самого. — Переедешь ко мне уже сейчас? — продолжает альфа, укладывая руки на плечи и нежно целуя в шею, притягивая в объятие, — Не жить же тебе в таком погроме… Тин молча кивает, утонув пустым взглядом в зеркале трюмо, отражающем заалевшую шею. Он сдался. Папа твердит, как ему повезло, что на него обратил внимание такой человек, как Рудольф, что с ним любая тряска неопределенности будет нипочем. Тину хочется крикнуть, что сейчас никто не в безопасности и едва ли будет в обозримом будущем, что они в самом центре змеиного гнезда и именно их шеи переломятся первыми. Но он лишь коротко, надломано улыбается, зная, что эти разговоры приведут лишь к бесплодным и бессмысленным ссорам, что не изменят ничьего мнения, а лишь пройдутся очередной трещиной. — Ты стесняешься их, — сетует Рудольф, замечая, как Тин огрызается на папу и братьев, порой поджимая губы на наивные или неуместные вопросы. В чем-то альфа попал в точку. Его провинциальная семья, наградившая его неподходящим городскому интеллигенту именем — шумная и простая, и он правда предпочитал не знакомить их со своими друзьями. Но тем не менее, заметив тягу к музыке, они отдали его в соответствующую школу, а после позволили поступить в консерваторию, а не продолжать дело семьи. — Они любят тебя, — качает головой Рудольф, но даже очевидный его укор мягок по тону. Тин тоже их любил — поэтому и шел вместе с отцом под руку к арке, украшенной подсолнухами, так, как идут на плаху. Стоящий у нее Рудольф счастливо улыбается, надевая на его палец кольцо со сверкающим камнем. Тин стремится максимально удержать лицо — соседи не поймут, если он расплачется навзрыд прямо у алтаря, такое сентиментальностью не оправдаешь. Благо, что, заметив его бледность и вялость, Рудольф избавляет его от необходимости высиживать весь ужин, переходящий в ночное деревенское гуляние. Родственники пытаются возразить, настоять, но новоиспеченный муж твердо обозначает, что им пора. Никто не смеет по-настоящему перечить. Поэтому, взяв на руки изнеможденного омегу, Рудольф относит его к машине, бережно укладывая на заднее сиденье, раздражающе аккуратно поправляя ткань белоснежных, летящих брюк. Шелк — непозволительное расточительство, разве их прекрасная Белгравия не сосредоточилась на джутовых веревках для висельниц? — Не могу поверить, что это наконец случилось, — шепчет Рудольф, с удовлетворением поглаживая ладонь мужа, скованную кольцом. — Я тоже, — блекло отвечает Тин, прикрывая глаза и ощущая на своем хладном лбе мягкий поцелуй. Спустя три месяца со дня их свадьбы выходит 79 декрет Правящего Парламента — в интересах поддержания здоровья нации каждая замужняя пара должна пройти освидетельствование на предмет генетической совместимости. Декрет, запрещающий связь омег с омегами и альф с альфами вышел на неделю раньше. Белгравии не нужны бесплодные, природопротивные союзы, ей необходимы новые граждане, здоровые и крепкие. — А что будет если результаты совместимости будут низкими? — протягивает Тин, — Меня передадут в руки более… — и в следующее слово он вкладывает весь оставшийся в своей душе злой сарказм, — подходящего альфы? — Такого не будет, — резко отвечает Рудольф. Он не уверен в своих словах, установленный порог совместимости имеет высокие показатели. И он уже знает несколько разлученных пар, проживших в браке куда больше, чем они. Но что стоят какие-то сантименты отдельных граждан по сравнению с благополучием целого народа? — Наши запахи подходят к друг другу. Ты мой омега, — твердо добавляет Рудольф, едва ли осознавая, что убеждает скорее самого себя. — И что, не отдашь меня никому? — хмыкает Тин, приподнимая бровь. Ответом ему служат поджавшиеся губы, и он уже знает это выражение лица, — То-то и оно, — злорадно резюмирует омега, награждая своего альфу взглядом, полным презрения, — Ты же покорная шавка своего премьер-министра, он прикажет и подложишь меня под всякого, на кого… Договорить у него не выходит — раздается скрежет мебели, мгновение — и Рудольф уже нависает сверху. Кулак мужчины опускается на стол аккурат перед Тином заставляя сервиз подпрыгнуть. Грудь сдавливает болью, от затылка до пят — волна унижающего страха. Омега с меткой всегда чутко реагирует на феромон своего альфы, и сейчас Тина захлестнуло волной острого гнева. Тело отвечает быстрее сознания — он замолкает, вжав голову в плечи, спустя мгновение проклиная свое малодушие. Запах мяты в воздухе становится горьким, и так тяжело поднять глаза. — Прости, — спустя несколько напряженных мгновений над головой раздается ровный голос, а после омега слышит удаляющиеся шаги. «Я… должен поступать правильно», — думает Рудольф, умываясь ледяной водой, — «Быть правильным альфой. Правильным гражданином». Вопрос, заданный мужем, крутится, зудит в груди ядовитой осой. Сможет ли он отпустить Тина? Передать его в другие, более подходящие руки, не сорваться, удержать на цепи зверя? Рудольф не озвучивает себе ответ на этот вопрос, потому что ответ делает его предателем родины. Но судьба милосердна, по крайней мере пока. — Я же говорил, — с улыбкой произносит он, на следующий день выкладывая перед омегой выписку из клиники. 87 процентов. Допустимый порог совместимости для брака, одобряемого Правящим Парламентом — 85. Тин поднимает глаза от листка с безжалостными цифрами, ему хочется рассмеяться и расплакаться одновременно. Рудольф видит его тоску, и в один день в распахнутые двери их квартиры вносят белый музыкальный инструмент. — Это лучшее пианино, которое можно было достать в Белгравии, — не без гордости произносит мужчина. — Да, — слабо отвечает Тин, — Я знаю. Он знает это дерево, эти клавиши, он знал того, чьи руки играли на нем. И он знает, где скорей всего находится хозяин этого инструмента — некогда лучший пианист академии, его учитель, чей голос против звучал слишком громко. Опустив крышку, Тин не притрагивается к инструменту, едва ли теперь входя в гостиную, а на вопросы и недоумения Рудольфа лишь молчит. В итоге альфа сам выясняет причину — пройтись по этой ниточке несложно, и он обнаруживает что лучшее в Белгравии пианино принадлежало расстрелянному музыканту, пропагандировавшему возмутительные идеи равенства. И, разумеется, его муж обучался у этого чудаковатого альфы, выбравшего такое странное призвание. Зато теперь понятно, кто посеял семена этих отравляющих идей в прекрасную голову Тина. «Да, глупо вышло», — вздыхает Рудольф, отбрасывая дело с черной печатью на фотографии, — «Неуместные воспоминания, дурацкие совпадения… Конечно, он не хочет смотреть на это пианино, каким бы хорошим оно не было!» — Это лучше? — вопрошает он, когда уже на следующий день старое пианино выносят, сразу заменяя на другое. Тин, завернувшись в шаль, переводит взгляд с новенького, лишенного всякой истории инструмента на лицо Рудольфа. Ему ничего не остается, как сказать: — Спасибо. В следующую течку Тин уже не сбегает. Оковы тюрем сходятся вокруг него кругами — граница Белгравии, давно утыканная блокпостами и патрулируемая собаками, граница столицы, в которую теперь въезд по паспортам или специальным пропускам, рубеж их улицы в престижном квартале, где живут теперь только представители верной Парламенту элиты. Руки Рудольфа, смыкающиеся под лопатками, помогающие двигаться, извлекающие из него звуки простого и слепого животного удовольствия. Его губы, что блуждают по коже, тревожат самое чувствительное, утягивают за собой в вязкую, тягучую топь. Запах перечной мяты проникает в ноздри, заполоняет все тело, ощущаясь наркотическим дурманом, понукающим покорно прогибаться в пояснице, млеть от дорожек поцелуев, что спускаются от позвоночника к копчику. Замутненное сознание словно снимает — или наоборот, надевает? — все маски, и обхватив лицо напротив, омега сам пылко тянется за поцелуем, тогда как обычно едва отвечает своему супругу слабыми, почти сразу затухающими прикосновениями. Следующие несколько дней после конца течки Тин проводит, запершись в комнате, и Рудольфу только и остается, что безрезультатно стучать в попытках выманить, уговаривая хотя бы поесть. Он знает, что сослуживцы сочли бы его слишком мягким. Омеги должны знать свое место — обронил как-то один из них, усмехнувшись, — Пару хороших пощечин — и сразу забывают свою напускную дерзость. Тогда на это Рудольф ничего не ответил — и, хотя в холодных карцерах его сапог не раз встречался с тем, что оставалось от лиц врагов Белгравии, поднять руку на Тина ощущается самым противоестественным из всего того, что он может себе представить. «Он мой омега», — справедливо для самого себя рассуждал Рудольф, делая для мужа во всем бесконечное исключение, — «Я должен заботиться о нем». Когда становится ясно, что Тин забеременел, аборты в Белгравии уже фактически запрещены. Декрет номер 107 разрешает их исключительно для замужних по врачебным показаниям и то, при условии согласия альфы. В их случае это и не обсуждается — узнав новость, Рудольф, просияв, подхватывает мужа на руки. У их ребенка будет все лучшее, что можно достать в эти дефицитные времена. Это пока лишь витает в воздухе, но страна готовится к войне — мало установить верный порядок у себя, необходимо защищать его от посягательств соседей. — Что будет, если он родится бетой? — вопрошает Тин, когда его живот округляется и каждый взгляд в зеркало дарует ему осознание неумолимой необратимости. — Такого не будет, — качает головой Рудольф. Но он знает, что такое может быть — его двоюродный дедушка по линии отца — бета. «Ты просто не знаешь, что тогда будет», — внутренне огрызается Тин. — Тебе не о чем тревожиться, — добавляет тем временем альфа, — я позабочусь о нас. Тин ничего не отвечает — только резко, нервно дергает плечом. Во многом Рудольф держит слово — еще за две недели до этого разговора вводят продуктовые карточки, но на их столе всегда есть свежее мясо и фрукты, и даже любимые некогда Тином булочки с маком. Сливочное масло теперь тоже почти что роскошь, но не для приближенных Правящего Парламента. — Ты хотя бы запоминаешь их? — в один из вечеров произносит омега, до того безо всякого аппетита гоняя по тарелке кусок вырезки. — Кого? — искренне недоумевает Рудольф. — Людей, которых убиваешь, — слишком спокойным тоном произносит Тин, пронзая сидящего на другом конце стола взглядом исподлобья. «Омеги на все смотрят иначе», — мелькает в голове Рудольфа то, что стало укорененной правдой, — «Потому их место — домашний очаг». Поэтому их нельзя допускать до серьезных дел — политики и власти. Дети и дом, вот та лагуна, где неизбежное мягкосердечие слабого пола может найти себе достойное и единственное применение. — Я убиваю пособников беспорядков. Тех, кто нарушает закон, — ровным тоном отвечает альфа так, словно в сотый раз терпеливо поясняет докучливому ребенку очевидное. — И что, они от этого перестают быть людьми? Скольких бет ты отправил на верную смерть в эти…как вы их там называете? Лагеря оптимизации? И за что, лишь за то, какими они родились? За то, что нарушают закон, который нарушает все мыслимые грани разумного, который вы написали, чтобы упиваться своей властью?! — Нам не стоит говорить об этом, — коротко бросает Рудольф, откладывая вилку в сторону, — Тебе нельзя нервничать. «Будто бы я нервничаю из-за разговоров об этом», — с нарастающим раздражением думает Тин. Бессилие душило его, сильнее только отвращение к себе. Немногие из друзей прошлого, что еще остались в стране, даже не здоровались с ним — отделывались вымученным кивками, отводя глаза.В такие моменты ему хотелось вырвать свою ладонь из руки Рудольфа, крикнуть, что он всего этого не хотел, что у него просто не было выбора. Или он был? Просто сам Тин оказался слишком труслив и малодушен, чтобы совершить правильный? — Почему же мне нельзя нервничать? — а теперь ему только и остается, что сидеть напротив своего мужа за дубовым столом в квартире с неприличным количеством комнат. — Это плохо влияет на тебя и ребенка, — ответ до тошноты очевиден. Тин не отвечает на это ничего, доедает свою порцию, протирает уголки рта накрахмаленной салфеткой. Затем поднимается, проходит несколько шагов по столовой, и, замахнувшись, разбивает фарфоровую тарелку с золотой окантовкой о дубовый паркет. — Я тебя ненавижу, ты же знаешь? — шипит омега напоследок, бросая в своего собеседника ледяной, колкий взгляд. «Это все гормоны», — убеждает себя Рудольф, но зверь в нем, что уже достаточно долго не подавляется таблетками, тревожно поскуливает — интонации Тина выдают горькую истину, равно как и запах, почти всегда отливающий нотами тревоги и тоски, а не умиротворенной сладостью медовых персиков. Его муж ненавидит его, но куда больше он ненавидит самого себя, живущего в этой большой и светлой квартире, пьющего из чужих фарфоровых чашек. В его шкафу — меховое манто, ему почтенно кивают на улицах. Однако беременность Тин носит благополучно, роды начинаются в срок. Разумеется, альфе неплохо было бы быть со своим омегой в такой уязвимый момент, но Рудольфа, проклинающего невовремя активизировавшееся сопротивление, вызывают для специального задания. Он спешит с него, уже получив известие, что все разрешилось благополучно и его мужа сопроводили домой со всеми почестями и вниманием. Для Рудольфа, конечно, магазин открывают в любое время, и улыбчивый продавец терпеливо ждет, пока он выберет подходящее украшение. Цветочник все подготовил заранее — и подхватив большую корзину, он стремится как можно скорее добраться до семьи. Дом встречает его молчаливой тишиной. Он ставит цветы на пол, откладывает бархатную коробочку в сторону. Данные медицинской карты, почему-то оставленные прямо в коридоре на комоде сообщают ему рост и вес сына, вторичный пол. Альфа. Слишком тихо. В их квартире слишком тихо. «Спят», — думает Рудольф, ощущая как грудь распирает от неведомого доселе чувства. Он надеялся, что беременность смягчит его мужа, но этого не случилось — так быть может теперь, когда их будет объединять ребенок, их общая плоть и кровь, Тин наконец забудет прошлое, позволив им быть счастливыми в настоящем? Стараясь не шуметь, он проходит вглубь квартиры, к детской. Там также висит тишина — только сквозняк из приоткрытого окна колышет балдахин над колыбелью, заставляя покачиваться деревянных лошадок, скачущих по кругу. Но где же его муж и сын? Приглядевшись, альфа осознает, что колыбель не пуста — на ней странно топорщится подушка, бугром лежащая на чем-то укатанном в накрахмаленные пеленки. Отодвинув ее, Рудольф наконец обнаруживает под ней новорождённого с серым, сизым лицом — будто пупс, обтянутый неправильного цвета пластиком. И он видел слишком много мертвецов, чтобы позволить себе ошибиться. Десяток шагов на негнущихся ногах приводят мужчину в гостиную, где он наконец находит своего омегу что, казалось бы, спит на диване. Одна его рука прижата к груди, окоченелые пальцы сжимают деревянную погремушку, а другая неестественно повисла в воздухе. На полу, рассыпавшись остатками серо-сизых овалов и потерявшись в ковре — пузырек со снотворным, что прописали Тину, когда в последнем триместре его начала мучать бессонница. Сглотнув, Рудольф опускается перед диваном на колени. Гладит мягкие кудри, касается дрожащими губами холодного виска. Подхватывает отяжелелую ладонь, стекающую по обивке, скользит пальцами по синеющей коже. Минутная стрелка проходит почти полный круг, прежде чем Рудольф наконец поднимается на ноги, оглядываясь. На столе, покрытом вязанной скатертью — подарок папы Тина, как же тот гордился, что он украшает их городскую квартиру! — ваза с цветами, пепельница, темно-синяя лента, которой омега обычно подвязывал волосы. Наконец его взгляд замечает неприметный листок бумаги, сложенный вдвое. Красивый, ровный почерк с легким уклоном вправо, короткое послание, что вынашивалось вместе с их ребенком все эти месяцы: Я не хочу, чтобы он стал таким, как ты Рудольф откладывает тонкий лист, испачканный изящным росчерком чернил, в сторону. Пальцы- не дрожат. Какое-то время он продолжает сидеть за столом, и смотрящий со стороны едва ли бы разглядел в его лице какую-то определенную эмоцию. Достав из нагрудного кармана рубашки сигареты, альфа спокойно, размеренно курит, стряхивая пепел в плоское нутро тончайшего фарфора, пока последние листы табака не истлевают, оставляя во рту привкус подпаленного фильтра. Спустя еще несколько минут прохожие на улице слышат звук выстрела, что предпочитают принять за громкий хлопок или вовсе не заметить так же, как уже долгое время предпочитают не замечать многие иные вещи.