Вечное возвращение

      Отношения с однокурсниками у меня сложились самые ровные. Мной шибко не интересовались, сам я тоже был не из инициативных. Однако, поскольку на курсе нас было очень мало (даже после перевода Ким Тэхёна всего только десять человек), моё одиночество бросалось в глаза. Сам Тэхён, как только к нам попал, стал водиться с группой из двух девочек и одного парня, они составили четвёрку, остальные же пятеро человек разделились на две компании из троих и двоих человек соответственно. И только я один был неприкаянный — иногда из этого получались неудобства. К примеру, когда нужно было поделиться на группы. В этом случае я обыкновенно присоединялся к парочке, но совместная работа у нас не ладилась. Они казались мне откровенно слабоватыми по всем фронтам, а я им представлялся вечно недовольным и непонятным в претензиях, на это они обижались. Получались у нас, как правило, прескверные исследования. Меня смущает, что моя фамилия по сей день стоит под тогдашними трудами, покоящимися теперь в недрах студенческой библиотеки. Когда нужно было делиться на пары, а не на группы, ко мне присоединялась девочка из Тэхёновой четвёрки (так было даже до его перевода), Ю Бао, и такая комбинация уже приходилась мне очень по душе. Какое-то время я верил, что влюблён в неё. На самом деле всё обстояло наоборот, и это я сам был объектом её симпатии, просто тогда я имел привычку считать, что влюблён в каждую, кто проявляет ко мне интерес.       В свободное время я прогуливался к утёсу и, как грустный байронический воздыхатель, смотрел в зыбкую даль морского горизонта. Меня захватывали пафосные мысли о вечном, приятно охлаждавшие разгорячённый от постоянной учёбы ум. Кстати, с тех пор, как стал дружить с Ким Тэхёном, я значительно просел в учёбе. Это оттого, что я заразился от него вдумчивостью и прекратил поглощать всё подряд, стал гурманом в плане процесса познавания, медленным и всё ставящим на весы сомнений, я углубился в то, что уже изучил, в интенсивное развитие, а не экстенсивное — хотя второго мне, конечно, тоже ещё сильно недоставало. Занятия мне нравились, все преподаватели тоже — это были и есть блистательнейшие умы, пускай и несколько чопорные, заражённые, как это часто бывает у интеллектуалов, бактерией снобизма.       Конечно, можно догадаться, что в наш университет довольно сложно попасть, как на обучение, так и чисто физически. Я сюда попал стараниями матери и относился к своей участи быть запертым на острове на время обучения с покорным равнодушием, как будто так и надо. Только из рассказов Ким Тэхёна я узнал, каких непомерных трудов стоит местечко в наших скудных группах для тех, кто вынужден руководствоваться исключительно собственными способностями. К примеру, конкретно на наш курс выделялось два бюджетных места по гранту, но проходной порог был до того высок, что получил его один-единственный человек — тот, о ком пишется этот рассказ. Оставшееся место на протяжении всей моей учёбы пустовало. К слову, такой расклад кажется мне всё-таки кощунством. У нас было хорошее образование, не спорю, но мы отнюдь не академические полубоги, чтобы ни один студент не имел права сидеть с нами в одной аудитории. Именно по этой причине меня до сих пор поражает, что Ким Тэхён, родители которого бедны как церковные мыши, умудрился перевестись на остров на второй год обучения и в два счёта совладать со здешними стандартами, пусть и не всегда блестяще.       Физически сюда можно добраться только на корабле, самолёты сюда не летают. Помимо кампуса на острове есть город, низенький и тихий, но очень приличный, чистый и удивительно самобытный — мне он нравится. Естественно, что у него имеется небольшой портик для транспортного сообщения с континентом. Однако студенты обязаны добираться до университета не так, а университетским кораблём. В ином случае, во времена заселения со стороны города на территорию кампуса тебя просто не пустят. Корабль ходит только в определённые дни, опоздание не допускается. При всей пафосности заведения, кораблик у них старый — очень дряхленький, совсем некрупный теплоходик, он плывёт целых четыре с половиной часа и при этом оголтело качается. До сих пор я вспоминаю каждую свою поездку туда и обратно с содроганием сердца. Сейчас, совсем скоро, если меня оттуда благополучно не турнут, мне снова предстоит это путешествие. Никогда не забуду, как, отходя подальше от берега, корабль впадает в свою умопомрачительную качку. На палубе не в летнее время зверский холод, кают нет — только трюм. Каждое нахождение на волну сопровождается тугим узлом в животе, разбегается мурашками по телу и вызывает страшную дурноту даже у самых стойких, и тут же, с первых минут в голове звучит приговором неминуемое осознание, что это будет продолжаться без перерывов целых четыре часа. Никуда невозможно сбежать от этого, невозможно остановиться, невозможно сойти с маршрута, разве что если броситься в море. От континентального порта до островного города ходят более приятные корабли, красивые белые теплоходы с каютами для пассажиров, высокие, быстрые и плывущие ровно, как утюг по гладильной доске, но ими нам пользоваться нельзя. Это я считаю издевательством.       Помню, как мы с Ким Тэхёном однажды плыли на континент провести каникулы и почти всю дорогу простояли снаружи, а не сидели в трюме. Тэхён крепко держался за ручку, чтобы не улететь, беспрерывно курил и смотрел прямо перед собой, на глубоко-синие волны, накатывавшие на нас спереди бесконечными армиями. Корабль поднимался на каждую из них и, достигнув вершины, обрушивался вниз, и оттого все органы в туловище, по ощущениям, крутило как в центрифуге. Но Тэхён этого не замечал. Резкий, сурово хлещущий морской ветер он встречал с какой-то ошалелой улыбкой, жмурясь и вздрагивая, но не теряя взбудораженного, воодушевлённого вида. Иногда мы решали переместиться всё-таки внутрь небольшого помещения надстройки, такой крохотной, что она вмещала в себя лишь несколько сидений да подъём в капитанскую каюту — чтобы дать согреться отмороженным лицам и в целом просохнуть от то и дело обрушивающихся снаружи плесков воды. И, пока мы шествовали по качающейся палубе, Ким Тэхён в сравнении с моим дрожащим шагом коровы на льду и коротенькими трусливыми перебежками от поручня к поручню — шагал спокойно и уверенно. Качка его как будто бы не трогала, просто потому что он так решил. Иногда он спотыкался, конечно, и чуть не падал, но и тогда оставался весёлым, и продолжал идти бесстрашно и дерзко. Выходить в море он любил, к волнам и морскому ветру был преисполнен такой привязанностью, какой проникался к очень немногим жизненным вещам. Здесь он переставал быть угрюмым, веселел, светлел всем своим естеством, и в нём начинало проглядываться доброе озорство, о существовании которого в обычные дни догадаться было невозможно. Нет, в целом озорным он бывал часто, но именно в злом смысле. В море же он добрел. Море ему нравилось, а мне в море нравился он. — Просто с ума сойти, — негромко хохотал Тэхён, вороша себе волосы, чтобы те быстрее высохли, пока мы сидели в надстройке с парочкой других людей, предпочитавших это место трюму, хоть бы тут и было теснее, — я учусь в самом дорогом университете страны. Мы плывём на этой старой лодочке, и нас швыряет по волнам, как игрушку! До чего не так я всё это себе представлял! Что за чудаковатые у вас уставы, — и он снова заливался восторженным купольным смехом, делавшим его даже приятным. — Хотя одежда и обувь тут у всех на порядок лучше, и мои сумки вашим чемоданам тоже не чета…       Отдельный разговор — преподавательский состав. По правде говоря, вот так сразу я даже не знаю, кого выделить. Знаю, кого вы все ждёте, но погодите пока. Их лица непременно мелькнут поимённо, как только настанет их час. Если же говорить о профессорах безотносительно к событиям этого злополучного года, то все они одинаково вызывали у меня только восхищение. Во всяком случае, на первых порах. Конечно, ничего не может послужить так на благо просвещения, как самозабвенное существование на острове, удалённое от мещанских тягот, среди лесов и утёсов, когда из окон открывается вид на море и в высоких коридорах кампуса царит величественный дух, и чопорно богатые студенты, будущее которых уже расписано поминутно, приехали сюда исключительно для умственного и культурного обогащения. Здешний научный кластер — представители интеллигенции, которые обитали с массами в разных плоскостях. И как бы ни хаяли подобную закрытость сторонники морального универсализма и воинственные либералы вроде Поппера, в образовательном смысле она давала свои плоды. Наши профессора были нашими блистательными наставниками, а мы были их блистательными студентами. Во всяком случае, блистательными в смысле философии и наук… я не буду пока заикаться о каких-либо прочих качествах, к примеру личностных. Это уже обратная сторона медали, для которой отведено своё время. Учились мы превосходно — вот что факт. С каждым новым годом мы возвращались в стены университета как в родные пенаты, преисполненные стремления стать ещё острее умом, ещё могущественнее, ещё высокомернее. Преподаватели нам в этом способствовали. Это были не классовые злодеи, но догматики, верившие, что серьёзное образование не для масс.       Такую точку зрения разделял даже Ким Тэхён, который, вообще-то, прибился на наш остров из деревни — сыном бедных фермеров. Обучение в его прошлом университете, где он провёл год до перевода к нам, Тэхён презрительно обзывал фарсом, а собственные полученные награды там — филькиной грамотой. Таким образом, к качеству общедоступного образования он относился, мягко говоря, с недоверием. Тем не менее, он соглашался, что, если бы не такие идейные молодчики как Поппер, не было бы в нашем университете грантового местечка, на котором он, Ким Тэхён, теперь имеет возможность сидеть и учиться. Естественно, никто у нас не считал, что среди масс не бывает гениев, но вот что сделать гениями целые массы читерским ходом общедоступного образования — это по здешнему уверению что-то из разряда фантастики. Чопорность профессоров Тэхён не любил, но не замечал, что сам он иной раз обдавал ею не хуже. Оставить столь многих позади себя и не обзавестись при этом склонностью к снобизму — та ещё задачка.       Наконец, последнее об университете. Тёмные здания всех здешних разноэтажных корпусов, облицованные камнем, выполнены в неоклассическом стиле — одно только это многое говорит об истории этого загадочного места. В нашей стране не часто воздвигаются подобные специфически европейские махины, ещё и настолько внушительных размеров. Конечно, во всём этом великолепии можно найти след миссионеров. Неподалёку от территории университета, ближе к городу здесь расположена коричневая пресвитерианская церковь. Подавляющее большинство местных — тоже пресвитериане. Интерес миссионеров и в частности Горация Аллена к этому острову является предметом исторических споров, зато достоверно известно, что во времена оккупации некоторые протестанты бежали сюда от насаждения японского синтоизма. Сам остров расположен чуть севернее Уллына, в водах Восточного или Японского — смотря откуда вы — моря. В связи с этим неудивительно, что и с севера сюда тоже неоднократно бежали по религиозным причинам, когда у них там начались христианские гонения. Всё это неминуемо ведёт к тому, что некий протестантский душок в стенах кампуса ощущается — впрочем, не очень сильный. Ах, да, и у заведения есть собственная церковка, совсем крошечная. Университет, носящий имя Тоннёк Тэхаккё или просто Тоннёк, не числится в SKY, однако превосходит их элитарностью контингента студентов, состоящего в основном из лиц вполне определённого социального статуса.       Ким Тэхён университетские угодья очень хвалил. Когда мы уходили в горы на прогулку, и сверху открывался вид на территорию кампуса с его двориками, он часто оборачивался и смотрел на всё это каменное великолепие томными глазами. Здесь, среди возложенных протестантским трудом небольших башенок, ровных зданий, длинных окон, массивных дверей и дорических колонн в самом деле царил особенный дух. — Посмотри, — вздыхал Тэхён, — вот на что способны люди в стремлении к божественному. Мы смотрим на архитектурное искусство, — при этом он говорил в нос. — Знаешь, что я ненавижу больше всего? Эту модернистскую дрянь из стекла и бетона, которой напичканы города. Вот уж верный признак, что от божественной благодати в людях мало что осталось.       Для человека, относившегося к христианскому мистицизму не иначе как к сказочке, Тэхён имел очень сбивающее с толку свойство иногда начинать звучать как престарелый священник. Однажды, когда мы сидели над совместным исследованием в библиотеке, я заметил ему это, и он посмеялся: — Сказочка-то она, может, и сказочка! — отозвался он. — Но, пожалуй, верить в неё приятнее и благороднее, чем с презрительной усмешкой не верить ни во что.       Я подумал, как это странно. Он казался мне обладателем как раз вот такой презрительной усмешки. И вообще, вера во что-либо, не имевшее достаточных оснований, была будто бы не в его духе. — Во что тогда веришь ты сам? — удивился я. — Разве есть что-либо подобное? — Я? — Тэхён задумчиво помычал, но в конце концов только снова рассмеялся. — Не спрашивай у меня больше таких пошлостей. Я верю, что человек должен верить во что-то, иначе он этически нерегулируем и вообще становится похож на животное. Что до собственной веры… слишком долго объяснять. Ты прав, в христианского бога не верю, как и в любого антропоморфного в принципе, но есть нюансы. Не хочу об этом говорить, это всё так муторно. — Этическая регулируемость? — изумился я ещё больше. — Но что тогда до регулировщиков? Разве они не распоясываются, когда регулируемый класс слишком покладист? И всё не склоняется в сторону угнетения?       Тэхён смерил меня долгим серьёзным взглядом. Через окно, у которого мы сидели, его лицо озарял золотой закатный свет. Это была та насыщенная осень, когда мы только-только стали перевоплощаться из непонятных, даже вызывающих друг у друга отторжение незнакомцев — в нечто, что отдалённо можно звать товариществом. — Ты гораздо глупее, чем я о тебе думал, — негромко заявил Тэхён, — запомни, всё и всегда при любых обстоятельствах, политических, идеологических или религиозных, склоняется в сторону угнетения. Речь сейчас не о политике, о ней я пустословить ненавижу, она злая и угнетающая в любом своём обличии. Речь о нравственности отдельно взятой личности.       Я не стал продолжать разговор, предчувствуя, что в самом деле его не осилю и по итогу соглашусь с оппонентом вынужденно, а не по собственному желанию. И мы засели за историю острова, который разобрали вплоть до последнего камешка. Работать с Ким Тэхёном я обожал. Ни одна лекция от знающих, глубоко образованных людей не предвосхищала так, как совместное исследование с ним за компанию. Он всегда знал, как выстроить доклад правильно, с чем провести компаративистику, как выловить суть из потока смежных явлений. Он был чудовищно умён, хотя и скатился по оценкам ниже меня из-за своих противоречивых высказываний и кажущегося несерьёзным отношения ко всему — я в подмётки ему не годился.       В рамках исследования Тонпун-до, этого славного острова, мы опросили и местных жителей об их предках, живших здесь ещё до массового переселения в конце XIX-го века, и некоторых стариков, помнящих, как они здесь обосновались уже в начале XX-го, и священника той самой протестантской церкви, и сходили в местный музей, и отыскали небольшую статую будды в горах, по всей видимости правившую здесь до прихода миссионеров — и до того захватывающе провели время, что все мои предыдущие библиотечные исследования показались мне детским лепетом. Когда я, только-только чуть примирившись с чудаковатой фигурой Ким Тэхёна, согласился на его предложение поучаствовать в проведении исследования с ним за компанию, я и вообразить не мог, что вот-вот он привяжет меня к себе духовно, физически, человечески, нечеловечески — и назад пути уже никогда не будет. Конечно, и того, что я в него так по-идиотски влюблюсь, я тоже не подозревал. На тот момент я вообще встречался с однокурсницей, той самой Ю Бао.       О… Ю Бао.       Красивая, порядочная девушка, с которой я обошёлся некрасиво и непорядочно. Какими зловредными мы становимся к окружающим, когда прём против своей сути, когда стараемся шагать вопреки тому, что предрешено за нас. Меня постоянно критикуют за мой трагический фатализм, за каких-то мойр, которые по моим представлениям якобы шьют нити моей судьбы. Обвиняют в этической инертности, даже в лютеранской безвольной овцеватости, только без спасения в виде веры, даже в абсурдизме варианта Камю! Я устал со всеми объясняться, что мне так проще. Устал доносить, что к таким мрачным суждениям я причалил не с бухты-барахты. Не один и не два раза я пытался корчить из себя скульптора собственных суждений о плохом и хорошем, собственных представлений о мире, собственного пути и собственного идеала «я» — и всегда оставался с носом. Ю Бао — печальное последствие таких моих тщетных попыток. Нынешнее моё положение, так больно по мне ударившее, ещё больнее из-за того, что я старался его не допустить — тоже. Я не собираюсь больше врать себе относительно того, как слеплен, не собираюсь притворяться, что я субъект, а не объект. Можете ругать меня, можете обречённо качать головой, но я фаталист, и это, пожалуй, не раз ещё будет действовать вам на нервы. Прав я при этом или заблуждаюсь, случайно слеплен или намеренно, кем-то или из ничего — мне это безразлично, я не философ, чтобы гнаться за истиной.       Тем не менее, так я мыслил не всегда. Очень долго я был во власти у агонии тщетного сотрясания воздуха. Эта агония, ознаменовавшаяся сейчас тихим, безрадостным смирением, неплохо меня встряхнула.       У этой агонии есть имя.       И имя ей — Ким Тэхён.