Вечное возвращение

      Ким Тэхён объявил, что останется на острове на все долгие зимние каникулы. Он договорился об этом с комендатурой и деканатом. Ему также дали работу в библиотеке — единственное условие, благодаря которому он смог остаться. А ещё зимы на острове бывали снежные, так что он должен был помогать убирать снег. В истории университета случаи, подобные этому, были единичными.       В то время я уже активно пристраивался к компании благодаря Ю Бао, но, хотя мне и случалось иногда шататься с ними со всеми, я не шибко активничал. Нет, даже не так. Если быть до конца откровенным, я всё время молчал. Не по собственной воле, просто ко мне пристала неловкость. Бао собиралась посетить Норвегию с родителями и очень светло об этом щебетала, и остальные тоже были разговорчивыми — только благодаря этому скудность моих ответов оставалась незамеченной. Пока все были в кураже, обсуждали каникулы и активно собирали вещи, Ким Тэхён бесцельно кружил рядом, точно тревожная пчела, и поддерживал всеобщую суматоху, которая, вообще-то, никак его не касалась. «Вот это будешь брать?» — как-то раз в комнате Ю Бао, где все мы помогали ей собираться, Тэхён схватил с полки некий роман и, когда та отрицательно покачала головой, с важностью вернул его на место, после чего принялся и дальше вышагивать по комнате туда-сюда. Это меня тайно смешило, хотя я и не позволял себе даже улыбки. Он казался ребёнком, который копирует действия взрослых, не понимая их истинного смысла.       Нам наконец довелось впервые по-настоящему поговорить только перед самым отъездом, в утро отплытия. Я стоял на крыльце женского общежития, довольно крупного здания, которое, как и все прочие в кампусе, было облицовано тёмным камнем, и ждал Ю Бао, чтобы вместе отправиться к причалу. Когда я заглянул к ней, она извинилась, сослалась на «аховую ситуацию» с Ли Рахи и попросила меня удалиться. Мои собственные чемоданы уже были погружены в небольшой фургончик, их обычно везли отдельно и отдавали нам уже у корабля. Тогда на острове впервые выпал снег, и утро было белоснежное. Топчась, чтобы согреться, и выдыхая густой пар, я в какой-то момент вдруг заметил на мощённой тропинке приближающуюся со стороны мужского общежития фигуру. По походке я сразу признал в ней Ким Тэхёна. Он торопливо шагал чуть вприпрыжку, скрипя подошвами по снегу и опустив голову к асфальту. — Утро, — вскочив по ступенькам, равнодушно бросил он мне и залетел внутрь здания.       Я растерянно обернулся. Что ему понадобилось в женском общежитии с утра пораньше? Хотел что-то сказать девочкам? Или снова собирался мяться рядом, притворяться, что тоже участвует в ажиотаже? «Мог бы досаждать с этим Ли Рахо, так хоть выходить из общежития бы не пришлось», — я с тихим смешком развернулся обратно к дворику. Небольшой сквер с низенькими липами, парочкой рябин, усыпанных горстками ягод, и выстроенными рядками туй — был припорошён снегом. Лавочки тоже покрылись белой каймой, как и мощённые площадки, и обрамлённые кустами тропинки к корпусам университета, к мужскому общежитию, к горам, к дороге до города. К слову, рябина — дерево-символ здешнего уезда и острова. Цветок-символ — камелия, где-то тут, среди гор был сад с ними, он как раз должен был начать цвести. Животное-символ — большая синица. И дерево, и цветок, и животное — зимние. Если бы большинство выгодных территорий острова не были частными владениями университета, туризм здесь процветал бы вовсю.       Снег медленно и беззвучно кружился в воздухе, создавая ощущение замирания времени. Здесь-то сейчас было спокойно, но в обоих общежитиях, как я знал, царил хаос. Я всегда собирался заблаговременно и неторопливо, так что теперь был медлителен и вял, и не разделял всеобщей возни. О предстоящем четырёхчасовом плавании даже думать не хотелось, заранее становилось дурно, хотя я и закинул в желудок парочку таблеток для верности. Родительский дом не вызывал вообще никаких чувств — приехать туда, посидеть там, снова уехать восвояси. У меня были очень далёкие отношения с семьёй. Не плохие и не хорошие, а попросту никакие — всех это устраивало, включая меня. К счастью, я не старший ребёнок (самый младший из трёх), так что от меня не требовалось вообще ничего, кроме как быть чинным представителем семьи и с достоинством носить благородную фамилию. В моей жизни не случалось великих драм, как не случалось и великих радостей. По правде говоря, я с большим удовольствием остался бы на острове с новеньким. «Здорово, наверное, будет обитать в этих опустевших владениях, — колебались отдалённые представления где-то на задворках ума, — бродить мимо нежилых комнат и засыпанных снегом скверов, по которым почти никто не ходит».       Ровно в тот момент, как я подумал об этом, из-за двери вновь появился Ким Тэхён. Покосившись на меня, он резво двинулся было дальше, но вместо этого притормозил неподалёку и, стоя неспокойно, переминаясь с ноги на ногу, принялся копаться во внутреннем кармане пальто в поисках сигарет. Поиски увенчались успехом. Глядя на сквер, я видел боковым зрением, как он затягивается и как при этом украдкой таращится сначала на меня, а потом на объект моих наблюдений. — Рахо попросил передать Рахи, чтобы она взяла его плейер, — негромко пояснил он, выдыхая дым, — ну и вакханалия поднялась.       Я недолго помолчал, отчаянно придумывая, что бы сказать. — Да тебе она будто бы и в радость? — заметил я наконец. — По мне так кажется? — последовал удивлённый вопрос.       Я наконец взглянул на него. Его брови удивлённо взметнулись вверх, но почти тут же опустились обратно. — Вообще, да, приятное копошение, — он снова затянулся, отворачиваясь, — в этой суете чувствуешь себя таким живым. Вопреки его словам, его лицо стало каким-то неживым. Все черты потускнели. — Сам ты, кажется, здесь остаёшься? — хмыкнул я. — Угу, — Тэхён стряхнул пепел на заснеженный газон за перила крыльца, — оторвусь тут по полной. Тут же не библиотека, а сокровищница.       Я не стал спрашивать его, что до его дома, до семьи, до того, ждёт ли его кто-то. — А чего сейчас тут встал? — вместо этого поинтересовался я. — Ждёшь девочек? — В общем-то, нет. Решил познакомиться с тобой официально. Раз уж ты ухажёр Ю Бао. Я же правильно определил твою роль, да?       Снова я на него покосился. «Мы говорим, — тем временем искрилось в уме, — как странно». Это было волнительно, даже несмотря на то, что я был для него не чем иным, как «ухажёром Ю Бао». Вблизи, когда обращался напрямую ко мне, когда наконец меня видел и сосредотачивал на мне своё рассеянное внимание, Ким Тэхён вдруг оказался совсем другим. Более простым в манере держаться, более реальным. Правда, оттого не более понятным. И всё ещё студёным, отрешённым, частично блуждающим где-то не здесь — кем-то не от мира сего. — А что? — усмехнулся я. — Только не говори, что сам претендуешь. — Я?! — Ким Тэхён с неожиданной улыбкой во всё лицо указал на себя кистью руки, между пальцами была зажата сигарета. — Расслабься, ни в коем случае. Моя голова забита другим, на любовные интрижки запала не хватит. — Нельзя же всю жизнь провести в компании Гегеля и Канта, — хмыкнул я, — что до практической стороны вопроса? Существуют ещё здесь и сейчас, они тоже требуют внимания.       Новенький неожиданно рассмеялся. Я удивлённо обернулся на него — он смотрел на сквер с шаловливой ухмылкой. Смех у него в этот раз был шипящий, язвительный, он обдавал колючками. Бывает, колючками покрывается затёкшая от неудобной позы конечность, в которую только что хлынула кровь — примерно подобное ощущение возникало, когда этот человек начинал глумливо над тобой посмеиваться. К слову, Ким Тэхён умудрялся смеяться очень по-разному при разных обстоятельствах. До того по-разному, что иной раз казалось, будто смеются совершенно разные люди. — Это вот так ты называешь любовь, да? — двинув бровью и не отнимая от губ полуулыбки, Тэхён покосился на меня. — Практической стороной вопроса? Вот уж романтика, о которой хочется слагать песни. А знаешь, я в тебе это сразу заметил. Никого ты сам не любишь и вряд ли полюбишь, ты не человек страстей. — Да что ты говоришь. — Да-да. Я бы сказал, ты сухарь, у которого вся жизнь расписана по минутам. При этом нет среди этих минут такой, которую ты бы особенно ждал или от которой хотел бы откреститься. Таким ты мне видишься. — Ты со всеми людьми такое делаешь? — нахмурился я, хотя он был прав. — Начиняешь собственными фантазиями, даже не пытаясь эти фантазии проверить? Скверное качество для учёного. — Да в том-то и дело, что о тебе фантазировать нечего, — он вздохнул, улыбаясь шире, — скучный ты человек.       После чего отвернулся, стряхнул с сигареты целую кучу набежавшего пепла и принялся снова курить. — А ты, пожалуй, чересчур интересный, да? — выдал я.       Тем не менее, Тэхён задумался всерьёз. Он докуривал свою сигарету, глядел на сквер, и я совсем уже не скрываясь за ним наблюдал. Выражение его лица можно было описать не иначе как озадаченным. Он последний раз стряхнул пепел и потушил сигарету о заснеженные каменные перила крыльца. После чего наклонился чуть вперёд и, не сходя со ступенек, катапультировал окурок ногтем прямиком в урну. Каждый его размашистый жест отзывался моим неудовольствием. «Какой он неаккуратный», — хмуро подумалось мне. — Во-первых, — наконец проговорил Тэхён, возвращаясь в прямую позу, — надо бы понимать, в каком контексте говорить. С ученической точки зрения, пожалуй, я лелею надежду, что я интересный, да. С точки же зрения человеческих отношений, эмоций, всяких там чувств — нет, не очень интересный, как и ты. Я непременно женюсь, когда настанет правильное время, на какой-нибудь сногсшибательной и милой женщине, но это будет лишено… того, что принято считать в этом вопросе интересным. Говорю же, я себя посвятил другому. Что до тебя… понимаешь, в тебе как будто нет и этого. Ты себя, по моим скромным представлениям, не посвятил вообще ничему и плывёшь по жизни, как бревно по реке, а это гораздо хуже. Однако существует ещё во-вторых — а именно, что под своим вопросом подразумевал ты сам. Потому что это и не вопрос был вовсе, а какое-то мнение, которое ты так замысловато выразил. Но я что-то не понял этого иносказания. Что значит «чересчур интересный»? — он перевёл на меня серьёзные глаза.       На лоб ему ниспадали кудри, они оттеняли его и без того тёмный взгляд. Но в целом он был довольно хорош собой. — Я имел в виду, что ты временами кажешься дилетантом, — недолго думая, простодушно ответил я. — А-а-а, — протянул Тэхён, его губы снова расплылись в улыбке, и он отвернулся, — так это правда. Я дилетант и есть. — Либо ты им прикидываешься, и это у тебя такое чувство юмора. Тут одно из двух. Что именно — непонятно. В этом твоя интересность, — я постарался вложить в это слово всё имевшееся у меня осуждение, — и заключается. — А если бы это и было чувство юмора? Тебе такое не по вкусу? — Да никому не по вкусу, — усмехнулся я, — кому вообще понравится, что с ним вечно играют в тесёмки, пытаются провоцировать, намеренно выводить на какие-то конфронтации? — Послушай, я вижу, что ты обо мне успел сложить ужасное мнение, — Тэхён скромно улыбался, — ты ошибаешься. Я никогда не прикидываюсь более глупым, чем я есть, особенно в целях посмеяться — там, где я показался тебе дилетантом, я, скорее всего, дилетантом и был. Что до моей манеры заискивать — тут уж не могу оправдаться. Мне нравится представлять явления, которые изучаю, с самой нетипичной стороны, даже с той, о которой обычно боятся и помыслить. Я это делаю в научных целях, конечно. Ну, а то, что я при этом немножко смеюсь… забавно, насколько мы закостенели в рамках тех или иных идей и даже не подозреваем об этом, разве нет? Нам кажется, мы сами определяем, что для нас хорошо и что плохо — вопиющее заблуждение. Я нахожу это забавным, да. Когнитивный диссонанс, в который впадают люди, когда вступают в аргументированный конфликт с собственными этическими представлениями, кажется мне чуть-чуть смешным. Возможно, это характеризует меня не с лучшей стороны, ты прав. — Ну, нет. Нельзя проводить исследования, паря на облаках вседозволенности, даже в научных целях, — не согласился я. — Мы не можем позволять себе не считаться с этикой, это опасно. — Этика — релятивное понятие, дружище. Ты философ или кто? А то говоришь несуразные вещи.       Я умолк, почему-то запросто сдавшись. Устраивать с ним словесные сражения мне не хотелось. Однако уже спустя недолгое время я подал голос снова: — Можно вопрос?       Тэхён спохватился: — Конечно. А я уж подумал, что между нами всё кончено. Тут все такие радушные, что я успел забыть, как многих обычно раздражает моя манера. — Чепуха. — Спрашивай, что хотел? — Чем тебе Аристотель не угодил?       С этими словами я обернулся на него, он — на меня, и мы застыли, глядя друг на друга. Медленно, прямо на моих глазах он снова пронимался улыбкой и в конце концов негромко рассмеялся, отворачиваясь. — Кто наябедничал? — весело цокнул он. — Бао, как я понимаю? — Нет, серьёзно, — тоже улыбнулся я, — чем он тебе не угодил? Если хочешь знать — это как раз один из тех случаев, когда я посчитал тебя дилетантом. — Да ты что? Правда? Нет уж, за это меня дилетантом считать нельзя, я против, — он умолк, улыбаясь, но довольно скоро рассмеялся снова, даже развернулся ко мне всем корпусом, — вот ты скажи, кому может быть интересно копаться в Древней Греции, если она и без того уже перекопана вдоль и поперёк? Я мгновенно воспротивился: — Это классика! — Ну так читай её, — хохотнул Тэхён, голос у него стал совсем купольный. — Классику надо читать, но не писать о ней, потому что писать о ней слишком просто. Относительно Аристотеля не существует чего-то, что ещё не было бы написано за тебя. Ты просто пополнишь мириады бесполезных трудов, проговоришь то, что тысячу раз было говорено. — А какие исследования хочешь проводить ты? — изумился я. — Первичные, что ли? — Именно так! — Ничего себе ты замахнулся, — я всё-таки совсем рассмеялся. — Этим занимаются не на втором курсе бакалавриата. — Чем же тогда заниматься на бакалавриате? — Ким Тэхён с жаром развёл руками. — Знакомством с первоисточниками и изучением их влияния на мир, а также изучением значимых проведённых исследований на их основе. Грубо говоря, чтением — как ты и сказал. И только уже после — тренировкой ведения научной деятельности. Для того и нужны наши работы, от нас ждут, что мы научимся структурно их составлять, а не что мы совершим научное открытие в двадцать лет. Вот потому-то ты и дилетант: ты считаешь, что тебе достаточно один раз пробежаться глазами по тексту, и отныне ты учёный, достаточно компетентный, чтобы проводить собственные исследования.       Тэхён бесшумно посмеялся, уронив голову на грудь. — Нет, ну какой ты скучный, — его улыбка приобрела грустные очертания, и отчего-то мне стало стыдно за свои слова, — совсем как мои прошлые преподаватели. Сразу видна твоя манера, та, что в твоих работах. Такие, как ты, становятся не учёными, а псевдоучёными, теми, что и другим потом учёными быть не позволяют. Вот и остаётся вам по десять раз исследовать изведанное, пихать в труды побольше цитат, перечислять, кто как на эту тему выражался, присовокуплять ко всему сделанный уже не одиножды вывод и нарекать это своей научной деятельностью.       Он умолк, и остаточный звон его слов долго ещё дребезжал в тишине. Снежинки медленно кружили по воздуху. «Он прав», — в какой-то момент озарило меня. В груди отчего-то разверзлось пламя, уши и щёки пекло не то от стыда, не то от раздражения. Я понял кое-что тогда. Ким Тэхён, в отличие от меня, и вправду жаждал всматриваться в глухую суть неясного. Он был до того предвосхищён загадочностью творящихся вокруг явлений, вообще любых, что у него разбегались глаза. В своём неутолимом любопытстве он хватался то за одно, то за другое, был хаотичен и непоследователен — это была его единственная проблема, но это же и была его удивительная особенность. Для таких людей, как он, в мире не существует чего-то неинтересного. Он хотел пойти в своей деятельности гораздо дальше, чем я, а я стремился опустить его до своего уровня. — Послушай, — в каком-то странном, чесоточном волнении пробормотал я, — у меня свой путь, у тебя свой. Не скажу, что твой не вызывает у меня восхищения. Возможно, я просто тебе завидую.       Тэхён вскинул на меня ошеломлённый взгляд. Улыбка тут же угасла. — То, что ты читал, писал не один я, — обиженно добавил я, — я отвечал за структуру, а к моим правкам относительно содержания не прислушивались. На первом курсе у нас было много совместных проектов — такие тут правила. И я просто выбираю писать о том, что мне интересно. Не все стремятся измерить планету собственными шагами, как ты.       Он потупился и так и застыл, не спеша продолжить разговор, давая моим словам настояться. И, чем больше времени проходило, тем более я о них жалел. Эта речь прозвучала, как капризная кичливая обида — вышло, что я устроил сцену из-за простого неодобрения темы моей курсовой, которое, к тому же, никто никогда не высказывал мне лично. Пожалуй, Тэхён и правда был слишком ко мне суров, но какая разница? Зачем я полез возражать, спорить? Мы стояли молча, и я недоумевал, что так эмоционально отреагировал. Волнение было написано у меня на лице — я это знал. — Не понимаю, почему тебя так задели мои суждения, — хмыкнул Тэхён в конце концов, — но мне это льстит. Ты получил наивысшие оценки за всё, что делал на первом курсе, причём от людей, которые смыслят в этом поболее моего. Но вместо того, чтобы плюнуть, как там рассудил о твоих работах неприятный однокурсник, ты не на шутку оскорбился. Пусть ты и говоришь, что я дилетант, но ты обо мне, кажется, гораздо более высокого мнения, чем сам полагаешь. Либо же ты просто из тех, кто воспринимает любую критику в штыки и как личное оскорбление. Но я, по правде говоря, ставлю на первый вариант. В этом случае я очень польщён и, честное слово, не понимаю, чем такого заслужил.       Я крепко сжал челюсти. Уши пекло предательским жаром смущения. Да, он, конечно, попал в точку. Несуразным мне казалось его мнение или наоборот — не столь важно, я так или иначе всегда был в числе первых, кому любопытно это мнение услышать. — Что ж, я могу её почитать, — в конце концов проговорил Тэхён, — твою курсовую.       Мои труды на данном этапе и близко не были ему интересны. Просто он хотел быть вежливым. Прощупал, что для меня это не пустой звук. — Да нет, ты прав, — фыркнул я, — там сплошные «тот считал это, этот считал то». И вообще, ты всё-таки второкурсник. По поводу моего к тебе отношения… да, признаюсь, я считаю тебя интересным, как ты выразился, с ученической точки зрения, — боковым зрением я заметил его бледную улыбку. — И, конечно, меня задевает, что ты обо мне противоположного мнения. Но то, что я считаю тебя интересным, не означает, что это сильно возвышает тебя в моих глазах. Я уж точно не доверяю тебе настолько, чтобы добровольно позволять тебе быть моим судьёй. Может, это вообще я твои работы оценивать должен?       Пока говорил, я упрямо смотрел на сквер, чувствуя пристальный взгляд сбоку, чужую улыбку и, как ни удивительно, неожиданно откуда появляющееся расположение к моей персоне, во всяком случае, в личностном плане. Сам я старался сохранять беспечный вид, наверняка резко контрастировавший с красными ушами. Однако к концу речи Ким Тэхён встрепенулся. — А ты хочешь? — бегло спросил он.       Я нашёл в себе силы обернуться и ответить ему вопросительным взглядом. — Я пишу статейки временами, — кротко пояснил он, — хочешь почитать?       До сих пор понятия не имею, почему, но этот момент показался мне несколько интимным. Мы постояли в тишине. — Конечно, — бросил я, и для меня самого этот ответ оказался открытием, — но я же буду их судить. А я сужу очень придирчиво. Ты бы дал мне их на оценку? — Шутишь? Ещё бы. Их никто не хочет читать. Преподавателей приходится уговаривать, и те не всегда соглашаются. Я их пишу просто так, а не по заданию, так что они никому не нужны. С острова я даже не могу поучаствовать в деятельности каких-нибудь журналов и конференций — за исключением тех, в которых участвует университет. Мне бы не помешал взгляд со стороны, тем более от того, кто в своих группах отвечал за структурность. Я буду рад любой твоей оценке, даже разгромной. Что-то подсказывает мне, что ты гораздо талантливее оцениваешь, чем пишешь сам. — Теперь он записал меня в критики, — бесшумно усмехнулся я. — Правда хочешь почитать?       Я задумался. И не в первый раз за последние полчаса пришёл к нелестному для себя выводу, что не отказался бы выслушать вообще любую мысль, какую выскажет этот человек. Это было в укол моему честолюбию, мне не понравилось моё очевидное для нас обоих нижестоящее положение рядом с ним, человеком, в котором я даже не был уверен. Смерив его оценивающим взглядом, как будто тут ещё было о чём размышлять, я всё-таки покивал головой. «Почему бы и нет?»       По всему, он был здорово польщён. Поглядел куда-то мимо с бледной улыбкой, показавшейся и горделивой, и кроткой одновременно. Взволнованно облизнул губу. Он открыл для себя, что у него, оказывается, есть наблюдатели. Это открытие его приятно удивило. Наконец Тэхён кивнул в сторону двери общежития. — Пойдём, скажем им, что я тебя ненадолго заберу?       Мы прошли к комнате Ли Рахи и образовали толкучку в пороге. Сама Ли Рахи впопыхах собиралась, а моя очаровательная Бао ей помогала. Увидев нас с Тэхёном вместе, она здорово удивилась. Впрочем, удивление это довольно быстро сменилось одобрительной улыбкой. Бао с самого начала выступала за наше сближение… в свете того, что было потом, всё это, конечно, получается очень неприглядно. — Мы сейчас двинем ко мне, а потом в библиотеку, — бубнил Ким Тэхён, я слышал его только потому что стоял к нему плечом к плечу, а вот как это умудрялись делать Рахи и Бао, я понятия не имею, — обсудим кое-что по учёбе. — Конечно, — отозвалась Бао. — Встретимся уже у выхода, хорошо? — добавил Тэхён. — Да, подходите туда, — пробормотала Рахи: длинные ноги, длинные волосы, длинное лицо, — что, ты говоришь, Рахо там просил? — Его плейер. — И где я должна его искать?! Возникла небольшая заминка. — В общем, встретимся у выхода, — ещё раз бросил Ким Тэхён, а после кивнул мне, и мы торопливо покинули помещение.       Кампус понемногу становился более людным. Пока мы пробирались по дворику, и спереди мелькала кудрявая макушка, я семенил следом и не мог унять улыбку. Вообще-то, предчувствие чего-то подобного давно уже дребезжало в подкорке, и теперь наши разговоры, обсуждения, даже взаимные колкости вдруг обернулись чем-то, чего я давно ждал. Я был так воодушевлён, что искренне жалел об уезде. Предчувствие зарождающегося товарищества здорово подогревало кровь. Если подумать, мы были идеальными противоположностями. Он лучше писал эссе, потому что в них можно было выражать себя, а я предпочитал рефераты, так как мне легче давались обезличенные тексты. Я не умел подать собственный голос и даже сам едва знал, как он звучит, его же голос, напротив, слишком уж раздавался, даже когда это было неуместно.       Оставалось только погасить блеск превосходства в его глазах. Стереть с лица эту полуулыбку в духе наставника, встретившего наконец достойного ученика. Показать ему, кто я такой.       «Я не хуже».       Тогда мне в это верилось. Самое забавное, что ровно в тот момент, когда в это поверилось и Ким Тэхёну, я, в свою очередь, раз и навсегда понял, что это не так, что я значительно посредственнее.       Девственно чистый снег скрипел под подошвами. Мы оба успели покрыться белыми мушками снежинок, пока добежали до здания мужского общежития, и наконец Ким Тэхён впервые в жизни впустил меня в своё логово — угловую комнату в конце коридора на третьем этаже. «Ну и ну», — подумал тогда я. Я всегда считал, что о человеке можно судить по его жилищу, и данный случай не был исключением. Всё здесь было вверх тормашками. Бардак, книги, бумаги с черновиками работ, стикеры с заметками на перилах высокого изголовья кровати, открытый томик на подушке, внезапно, с историей хеттов. Ким Тэхён был из тех людей, кто не наденет даже отчасти несвежую рубашку, но при этом никогда не удосужится как следует её отгладить. Грязи он не терпел, но о внешнем облике не беспокоился вообще. Сам он говорил, что считает себя «очень чистоплотным» — я в ответ на такие заявления, конечно, только смеялся.       Комнаты в общежитиях Тоннёка обставлены как следует, мне они нравились. Сухая строгая классика, вся мебель из тёмного дерева, преобладание коричневого и изумрудного в интерьере, относительный простор и рассчитанность на одного человека. Моя старшая сестра, учившаяся в Ихва по собственному волеизъявлению, не могла похвастаться тем же, но она была душой компании, и ей это было не в тягость. Меня же передёргивало от одной мысли, чтобы с кем-нибудь делить жилище. В этом случае я бы предпочёл снимать квартиру в городе, а если политика университета этого не позволила бы — предпочёл бы другой университет. В комнатах имелись балконы, окна и дверь к ним были занавешены тяжёлыми портьерами и тюлем. У меня портьеры почти всегда были раздвинуты, здесь же они наполовину прикрывали окно. — Что ты говорил о том, чтобы встретиться у выхода? — озираясь по сторонам с тем же успехом, с каким мог бы озираться в пещере, проговорил я. — Зачем тебе с нами? — Так я тоже плыву, — Ким Тэхён тем временем подошёл прямиком к столу и распахнул ноутбук. — Ты же сказал, что остаёшься на острове. — Да, я просто смотаюсь на континент с сопроводителем. Уже договорился об этом, мне разрешили. Мы приплывём, погуляем по городу и вернёмся обратно поздним вечером. Вообще-то, кое-кто из преподавателей тоже покидает остров, они отчалят чуть позже вашего. На их отдельном теплоходе, конечно, а не на нашем корытце. Я просился с ними из любопытства — на меня так посмотрели, будто я только что ляпнул богохульство в храме прямо во время службы.       «Кто по доброй воле пойдёт на четырёхчасовое путешествие по морю, да ещё и два раза за день?» Я физически не мог осмыслить подобное. — Студенты должны плавать на нашем корабле, «Сыщике», — вздохнул я, — это университетская традиция, ей много лет. — «Сыщику» давно пора на пенсию, ты так не считаешь? — усмехнулся Тэхён.       Однако в следующую секунду он меня уже не слушал. Он склонился над ноутбуком, копаясь среди документов, и в конце концов даже присел на стоявший рядом стульчик. На спинке, к слову, висело аж два пиджака. Пока он был занят, я ещё осмотрелся и обнаружил на прикроватной тумбе целый блок сигарет. Во время учебного года нам, вообще-то, не запрещено было выбираться в город, однако Ким Тэхён этого не любил. Я частенько заставал его шаставшим в горы, но за пределы территории университета он не высовывался. — Даже не знаю, чего бы тебе такого дать почитать, — пробубнил он, — у меня много всего, нужно подобрать что-то для неискушённого глаза…       Собственные губы растянулись в невольном оскале.       «Вот это самомнение!»       Я подошёл и уселся рядом, на соседний стул. Тэхён не обратил на меня никакого внимания. Посидев, я вдруг что-то смутно почувствовал и сделал глубокий вдох. Да, ошибки быть не могло. — Ты что, куришь здесь? — тихо хмыкнул я. — Я чувствую запах табака.       Тэхён испуганно покосился на меня и срочно отвернулся обратно к экрану. Облизнул нижнюю губу. Притворился, что страшно занят или что не услышал. Курить внутри здания общежития было строго запрещено, даже у открытой форточки. Даже на балконе. Только на улице — никак иначе. Я неодобрительно покачал головой, бесшумно усмехаясь.       В конце концов он вскочил, безо всяких церемоний выхватил из университетского ноутбука флэш-карту и кивнул мне в сторону выхода. Но перед этим подбежал к форточке и приоткрыл её. «Варварство — обращаться так с чужой собственностью», — хмуро подумал я о компьютере и флэшке, однако молча последовал за ним.       Где-то на полпути к библиотеке, однако, я недоумённо бросил ему вслед: — Просто отдай карту мне, зачем обязательно кидать на почту?       Мне казалось, он хочет отправить мне на почту выбранные труды, и, так как интернет имелся только в библиотеке, мы теперь направляемся туда. Однако всё вышло несколько иначе. — Какая почта? — не оборачиваясь, хмыкнул Ким Тэхён себе в нос. — Я хочу это распечатать. — Распечатать? — растерялся я. — Мне удобно читать в электронном формате, спасибо… — Нет. Мои тексты следует читать как в старинку. Иначе — это же никакой атмосферы. — Что за бред? — Поверь мне, ты поймёшь, что это было необходимо.       Потом я всё-таки прочитал три работы, которые он решился мне представить — именно так, как он хотел, то есть с принтерных листов, причём за все каникулы мне довелось сделать это не единожды. В финских горах бесчинствовала пурга, дни стояли тёмные, и метель играла в свою волынку — вот так в стенах отеля я читал и перечитывал одни и те же страницы, и подчёркивал жирной карандашной линией очередные строки, по поводу которых хотел оставить свои заметки на полях или которые впоследствии хотел вынести для оценки. Ничего я так не жаждал той зимой, как вернуться на остров. Я даже провёл дополнительные исследования на темы работ, чтобы ненароком не опростоволоситься. Тем не менее, я так и не понял необходимости распечатывать текст, и всякий раз меня пробирал смех, когда я вспоминал, как клятвенно меня в этой необходимости заверяли. Впоследствии свои собственные рецензии я отдал Ким Тэхёну в электронном виде, нарочито подчёркивая, что печатать их нет необходимости.       Пока же, преодолев довольно долгую дорогу от общежития до библиотеки, мы распечатали его статьи, и мне в ладони легли тёплые листы. Я тут же прикипел к ним любопытными глазами, а мой собеседник терпеливо ждал моей реакции. У второго заголовка я остановился, вернулся к началу и намеренно стал читать вслух: — «Концепция души в представлении древних египтян», — кашлянув, надсадно произнёс я. — «Культурно-исторические предпосылки японского милитаризма», — здесь мне пришлось сделать паузу, чтобы пролистать до следующего заголовка, и, наконец пробежавшись по нему глазами, я выпалил совсем уж звонко. — «О сущности «поворота», или сравнительный анализ раннего и позднего Хайдеггера»?!       Я уставился на автора статей с разинутым ртом, с возмущённо сдвинутыми бровями. Он глядел на меня исподлобья, сдерживая улыбку. Мы встали как два истукана. Я помахал листами в воздухе рядом с собой на случай, если кто-то не понимает причин моего недовольства. — Что? — наконец усмехнулся Тэхён. — Это самые случайные темы, которые можно было выбрать, — пропечатал я, — как ты принимал решение, о чём писать? Ходил с закрытыми глазами между рядами библиотеки, тыкал пальцем в случайную книгу и писал о том, чему она будет посвящена?       Он негромко рассмеялся на купольных баритонных нотах, даже чуть согнувшись вперёд.       «Ничего себе», — тем временем мелькнула странным уколом невольная мысль. Он был нечеловечески красив. Особенно вблизи, пахнущий вперемешку морозом и гибискусом.       Иногда, когда я внезапно отмечал про себя безупречную красоту Ким Тэхёна, мне становилось жутко не по себе. На самом деле я не находил ничего постыдного в том, чтобы восхищаться чьими бы то ни было данными, будь то мужчина или женщина. Но в те неожиданные моменты, когда в голове вдруг вспыхивала мысль о приятном бронзовом оттенке его кожи или о ребяческой очаровательности его улыбки, или о благозвучности его глубокого голоса, я страшно тушевался. Впрочем, долго ещё мне удавалось гнать эти странности из ума. Плотина моего самообмана была тогда ещё довольно прочна, и я успешно заделывал бреши в собственной душе, сквозь которые то и дело ослепительными проблесками пробивался восторг — я прятал этот живший во мне свет, прятал от собственных же глаз, от собственного осознания. — Я тоже пишу о том, что мне интересно! — дерзко провозгласил он. — Мне кажется, это мои лучшие статьи. В том-то и дело, что их мало кто читал, потому что темы всегда оказывались неподходящими. Ничего не могу с собой поделать: мой интерес ни на чём не задерживается и расползается по всему земному шару. Как рассыпающиеся бусы — говорил один мой учитель. Меня за это часто ругают. Ну, и раз уж ты специализируешься на древности, я решил…       И вот так я стал «специализирующимся на древности». Ким Тэхён никогда подолгу не раздумывал, прежде чем наделить тебя каким-то чудаковатым статусом, причём эти статусы не заканчивались, а только копились, и новые порой противоречили старым — тем не менее, ты навеки мог оставаться для него и тем, и другим. Так, одна и та же личность могла сочетать в себе и «католика», и «экзистенциалиста». Самое смешное, что, когда ты указывал ему на противоречие, он умудрялся непостижимым образом связать оба своих вывода, используя какого-нибудь Фому Аквинского. — Я? — опешил я. — Люблю древность? Я ничего не знаю о Древнем Египте. Как ты вообще умудрился туда забрести?       Он только довольно пожал губами и вдруг похлопал меня по плечу. — Нельзя ничего не знать о Ка, эта штука гораздо круче доппельгангера, — после чего направился наружу самой борзой походкой, — раз уж копаешься в древности, пусть это будет что-то, что не набило оскомину.       Мы вернулись к выходу и обнаружили, что опаздываем. Сопроводитель был нами недоволен, — впрочем, к Тэхёну он проявил снисходительность и только вздохнул. Сердито, но при этом как бы с обожанием. Такое здесь встречалось сплошь и рядом. Харизмы Ким Тэхёна хватало на всех: на охранников, на старую садовницу, на работников кухни и библиотеки, на преподавателей, даже на местного священника — на всех. Часто его фигура носилась по кампусу своей размашистой медвежьей походкой, от которой поднималась струйка сигаретного дыма, и он то и дело кому-нибудь махал, был весь мятый и неповоротливый, и лично у меня, как и прочих сверстников, вызывал смятённые чувства. Но глаза именно взрослых, заприметив его, начинали блестеть неким родительским умилением. «Пройдоха, но наш пройдоха», — словно бы говорили их улыбки. Для персонала, причём это касалось не только хозяйственной части, но и профессуры, и администрации, Ким Тэхён был как будто местный бездомный кот. Небрежный, диковатый, с порванным ухом, то и дело улетучивающийся по своим бандитским кошачьим делам, но при этом все его любили, улыбались ему и ставили для него миски с кормом. — Ты не поплывёшь в этом, ты с ума сошёл, — объявил Тэхёну сопроводитель, — ты в пальто, а я прекрасно знаю, что ты снова собираешься торчать на палубе. — У меня нет другой верхней одежды, — простодушно отозвался Тэхён.       И нам пришлось снова ждать, пока он не сбегает в общежитие персонала, чтобы облачиться в одежду сопроводителя, которую тот любезно согласился одолжить. Вернулся Тэхён в тёплой пуховой куртке с капюшоном. Капюшон с помощью резинки можно было туго зафиксировать на голове так, чтобы оставить открытым только овал лица, а внутри куртки имелась флисовая подкладка с горловиной и маской для всей лицевой зоны, кроме глаз. Сопроводитель также вручил неуёмному студенту перчатки, поскольку сам всё равно собирался отсиживаться внутри.       С тем мы выдвинулись — к континенту, к расставанию. Я толком не успел сблизиться ни с кем, включая Бао. Наедине друг с другом, к слову, мы с Бао пока что вели себя довольно неуклюже. После сцены в библиотеке нам стало ясно, чего мы оба хотим, но мы не знали, как деликатнее всё устроить. Однако я здорово ожил. Я очень явственно это чувствовал… нет, не целуя Бао в щёку на прощание и получая от неё в ответ благословение в виде тёплой улыбки. А, скорее, храня в портфеле статьи. Как ни прискорбно, не всегда в моменты воодушевления возможно отдать себе отчёт, чем это воодушевление вызвано.       С Ким Тэхёном до отъезда мы ещё переговорили только раз. — «Пьяница жалкий с глазами собаки и с сердцем оленя», — помню, перед самым заходом на корабль шикнул он мне, — как-то так я о тебе думал поначалу.       Я растерянно обернулся на него и, вникнув в его слова, едва сдержал порыв поморщиться. «О нет, — кисло подумалось мне, — это уж чересчур». Таким пафосным быть нельзя, это непрофессионально. — Это что, «Илиада»? — фыркнул я. — Будешь теперь Гомера цитировать? Серьёзно, прекрати.       Его лицо удивлённо вытянулось. — Так ты в самом деле специализируешься на древности, — проговорил он, — а ты-таки можешь быть интересным. Ещё не всё потеряно. Во всяком случае, в твою пользу играет уже то, что ты интересуешься мной.       Я взглянул на него так серо, как только мог. Он в ответ ухмылялся кривой улыбкой, какая могла быть у одержимого или у пьяного. Иной раз и глаза его мне казались странными, словно бы покрытыми кисейной пеленой. И не разберёшь, то ли за этой пеленой прячется бесконечная мудрость, то ли глухое полоумие. «Испытывает терпение опять, что ли?» — рассудил я про себя. Ровно и невозмутимо посмотрев на него с какое-то время, я выдал монотонным голосом и с самым серьёзным видом: — Знаешь, вблизи от твоего самодовольства меня тошнит гораздо больше, чем издалека.       И он тут же надрывно и во весь голос расхохотался — так, словно бы всё это время сдерживал себя. Смех его был гулким, как хоровое эхо в церковных куполах. Так Ким Тэхён звучал, когда смеялся искренне. Он ничего не ответил и вообще вскоре смешался с бредущей на корабль толпой, и я так и остался озадаченным этой нелепой цитаткой, с которой он ко мне подвалил. По правде говоря, я очень надеялся ещё раз пересечься с ним на корабле или хотя бы уже на причале, но возможности так и не выдалось.       Всю зиму я сидел над его работами, изучал сторонние источники, писал собственный ответ и наконец увиделся с ним только в марте, когда вернулся на остров третьекурсником. Кстати, все его работы, в особенности та, что была посвящена японскому милитаризму, — меня и восхитили, и возмутили, ровно как прежде делал он сам. В его текстах присутствовала одна ошеломительная особенность. Ким Тэхён умудрялся оставаться одновременно и страстным, и беспристрастным — это попросту не укладывалось в голове. Его работы показались мне если не в высшей степени справедливыми, то в высшей степени стремящимися таковыми быть. А стремление быть справедливым, мне кажется, гораздо ближе к истинной справедливости, чем законченная убеждённость, что ты справедлив. Первое умеет балансировать и быть гибким, второе же излишне непреклонно и оттого узколобо. Однако более подробно к его трудам я вернусь позднее.       Тогда, в марте я и передал ему флэш-карту и вернул его собственные листы, вдоль и поперёк исписанные моими заметками. Ким Тэхён принимал их у меня молча, с серьёзным и даже несколько недоумённым видом. Как если бы вообще забыл, что мы разговаривали. После он задумчиво всматривался в моё лицо, и я догадался, что он старается вспомнить, как меня зовут.       Как же я был оскорблён! Ужасно оскорблён. Его не узнающие меня глаза были сродни пощёчине.       Это случилось в обед, в большой перерыв между предпоследней и последней парой. Я едва выловил его, как всегда куда-то спешившего, и с чопорной важностью наконец завёл разговор, которого ждал все каникулы. А он об этом напрочь забыл. Вся вторая половина дня была испорчена, я ходил страшно злой. Чуть было сдуру не рассказал обо всём Бао, обеспокоенной моей раздражительностью. По этой же причине я отказался от её предложения посидеть в библиотеке вместе со всеми над домашним заданием и вместо этого убрался к себе в комнату. Мне отлично помнилась моя брюзгливая реакция на презрительное равнодушие Ким Тэхёна в прошлый раз. Не хотелось бы сорваться, ляпнуть что-нибудь обиженное снова и выставить себя совсем уж дураком или фанатиком.       Однако тем же вечером, в довольно поздний час, пока я сидел за столом над весьма сложным переводом и едва осиливал плывущие перед глазами иероглифы, я услышал несколько торопливых стуков в дверь. Поморгав, я смахнул с ресниц сонливость и обернулся на комнату. Её заливал тусклый свет маленького торшера, она была пустой и неподвижной. Тишина слоями ложилась на предметы. Я было решил, что всё-таки стал засыпать, и стук мне померещился.       Но он повторился. На этот раз неуверенный, как если бы стоявший за дверью уже сомневался, что стоит меня беспокоить.       Я протёр глаза, зевнул, поднялся на ноги и посеменил к двери. По пути оглянулся на часы — было без двадцати одиннадцать. «Что за… кого могло принести так поздно?» — я решил было, причём не без раздражения, что это администрация хочет сообщить об очередном собрании в честь открытия года, которое состоится с утра пораньше, или ещё о чём в том же духе. У самой двери я снова всласть зевнул, после чего лениво отворил её, и сердце мгновенно подскочило. — Привет, — буркнул Ким Тэхён с серьёзным, даже тучным лицом, — разбудил, да?       Я поморгал, собирая в кучу мысли. Его глаза мрачно уставились на меня из-под россыпи кудрей. На долю секунды мне снова померещилось, что я сплю. — Нет. В чём дело? — Можно? — он указал мне за плечо.       Очередная пауза. Искренне недоумевая, я сделал шаг в сторону и пропустил его. Он влетел в комнату, как зимний сквозняк, тут же навернул кружок и беглым взглядом осмотрел помещение. Чуть присвистнул — наверняка тому безупречному порядку, который обнаружил. Помялся с ноги на ногу, облизнул губу (опять он это делал, опять — я же знал, что он делал так, когда был взволнован), ещё осмотрелся — куда угодно, но не на меня, и ещё помялся… но в конце концов нашёл решимости прикипеть ко мне взглядом. — Ты что, проводишь операции здесь? — хмыкнул он. — Я чувствую запах хлороформа.       Я замер, точно вкопанный. По циферблату с характерным стуком шагала секундная стрелка. Тэхён смотрел на меня. Наконец, всё осознав, я безутешно рассмеялся. — Если честно, я думал, ты меня забыл. — Ну уж нет, но я изрядно удивился, что это ты меня не забыл, — при этом он достал с кармана брюк мою флэш-карту и одарил меня улыбкой, показавшейся мне немного маниакальной, — слушай-ка, тебе придётся объясниться. Я не знал, что ты так хорошо пишешь. Шла бы критика лесом, как и темы статей, это же искусство какое-то. Ты что, поэт? — Катись-ка ты отсюда, — зубасто заухмылялся я, — я не для этой ироничной физиономии писал. Давай сюда флэшку, — я протянул ладонь.       Однако Тэхён, напротив, поспешил её спрятать. — Нельзя, чтобы рецензии были такими художественными, — назидательно выдал он заумным голосом лектора, — нужно отличать науку и искусство. Но, проклятье, как же завораживает твой слог. Тебе надо писать книги, ты писатель. — Ладно, хочешь секрет? — не сдержавшись, усмехнулся я. — О, секрет, секрет… — с комедийной хмуростью пробормотал он, явно давя улыбку, — вот это я люблю. Давай, Гомер, дерзай. — Я просто старался писать, как ты. На самом деле это и близко не мой стиль. Обычно я не пишу в такой манере.       Мы молчали, не отрывая друг от друга глаз. Прямиком мне в мозг, точно выстрелом, било невообразимо приятное открытие. Я наконец был интересен ему. Не менее, чем он мне.       Такая радость обычно настигает, когда нравящийся тебе преподаватель, издавна считавший тебя бездарностью, вдруг обращает на тебя внимание и видит в тебе потенциал. — Знаешь что? — произнёс Ким Тэхён наконец. — Чтобы писать так, нужно всё-таки иметь определённый склад ума. Я бы даже сказал — особую душевную организацию. Хочешь сказать, это я тебя так расшевелил, я вот это извлёк наружу? Ты мне слишком льстишь, я уж и не знаю, что сказать. — Можешь ничего не говорить, я не ждал комментариев. — Так уж не ждал? Не прикидывайся. Сколько ты корпел над этим? — Меня от твоего своенравия, — заявил я с улыбкой, ткнув в него пальцем, — просто воротит. — Слушай, — вместо ответа промычал Тэхён. — Не хочешь составить мне компанию и провести собственное исследование? Здесь, на острове.       Этот резкий, словно порыв ветра, вопрос канул в оглушительный перезвон молчания. Сияние чего-то, того, что я теперь весьма сухо называю «чувством к нему», снова ударило через брешь. Я долго не произносил ни слова, по большей части от потрясения. Палец руки так и застыл в воздухе, всё ещё направленный на него, но уже без прежней твёрдости. Тэхён добавил: — А я тебе взамен дам пару советов, как сдвинуться с мёртвой точки с Ю Бао, — после чего достал из кармана и протянул мне флэшку, — а то просто плавать за ней немым призраком не достаточно, чтобы её заполучить, знаешь ли. Она сказала, что ты ещё и не в духе был сегодня. Услуга за услугу, идёт? Я сохранил себе твои рецензии, дружище. Нам есть о чём поболтать.