Горнист

      Багдасаров вышел другим человеком. Можно сказать, исписанным холстом: каждая наколка рассказывала о том или ином аспекте жизни Марка. Так называемый нефтяник смотрел на своё тело в зеркале и спрашивал отражение — что пошло не так? Зеркальный Марк поглядывал исподлобья на настоящего и не давал ответа, но слушателем был хорошим. Всё равно квартира была пуста, даже самый неприхотливый кактус-собеседник за прошедшие годы зачах.       — Соберись, Марик, соберись, — говорил он сам себе, оглядываясь по сторонам. — Был же нормальным человеком, что с тобой стало? Почему ты не мог раньше перестать водиться со Стрельниковым? Почему пустил жизнь под откос?       Старая фотография Владимира Багдасарова укоризненно посмотрела на сына с серванта, и Марк почувствовал ком в горле. Мужчина отвернулся от пронзительных глаз и пообещал не то себе, не то отцу, что сможет перечеркнуть эту главу в жизни.       И таким образом бывший мэр стал искать себя заново. Старый горн он начистил до блеска и не расставался с инструментом надолго; однако репетировал Багдасаров пока только за закрытыми дверями, ведь пассия Гришкиного кореша тоже была духовиком. Ассоциация не самая приятная, но ведь не одна эта тётка имеет право застолбить себе целую категорию инструментов, так ведь? Так? Убедить себя в том, что из-за каких-то совпадений в Марке не проснутся снова криминальные наклонности, самому мужчине было тяжело. Вообще, складывалось впечатление, что, не считая одного певца, все музыканты в городе были как на подбор: либо бывшие преступники, либо полумаргиналы. Да взять хоть парней из соседнего дома: два бездельника, именующих себя группой, которые на деле ни одного альбома не записали и только чужие коллективы разрушают. На что они живут, тоже, конечно, интересно. Вот Марк перестал стыдиться марать руки и иногда помогал Катамаранову за лишний рубль, а эти двое чего?       В один, что называется, прекрасный день ничего не подозревающий Багдасаров возвращался из продуктового, как случайно столкнулся с этой сладкой парочкой. Те обсуждали предстоящий концерт в доме культуры имени Старозубова в честь юбилея певца. Если быть точным, один из них рассказывал другому о том, как ДК ищет ещё одного исполнителя для программы, что это их шанс прославиться — а второй что-то неразборчиво мычал в ответ. Марк поймал себя на мысли, что он шёл за парнями и подслушивал всю информацию; в какой-то момент они его заметили, и мужчина вспыхнул до ушей.       — Чего-то хотел, мэр?       Надо было срочно применить весь свой оставшийся талант красиво трындеть и что-то ответить, не спугнув ребят.       — Да. Каюсь, грешен: подслушал, но я бы хотел побольше узнать о предстоящем концерте. Такие мероприятия только в круглые даты проводятся или каждый год? Смогу ли я подать заявку в следующем? И не могли бы вы замолвить за меня словечко? Я, ну… горнист теперь.       «Держава» переглянулась, и один из них поудобнее опёрся на трость, прикидывая что-то.       — Клещ, вердикт?       Тот, что не говорил, махнул рукой в сторону своего дома. Марк послушно проследовал за теми, кого ещё недавно с удовольствием хаял.

***

      После тюрьмы Марку более всего было непривычно то, что отталкивающие внешне люди могут быть добры и гостеприимны. Он тактично отказался от предложенного пива, но вполне оживлённо болтал с рокерами, почти что непринуждённо.       — Вообще, я даже не думал, что люди вашего… жанра такие многогранные. Признаться честно, я был уверен, что у вас тут жертвоприношения происходят, мне через двор слышно.       Гитарист-татуировщик-сомелье гоготнул и написал на бумажке: «это меня Кобра говорить учит», после чего жестом дал слово барабанщику. Тема уже не такая больная, но Клещ в свою очередь не знал, как на самом деле со зрением у Марка и с чтением поспешных записок, уж лучше вслух.       — Понимаешь, горнюга, я не такой злобный, как может показаться. Клещ у нас сирота, и в детстве он, считай, был предоставлен сам себе. Замкнулся, а, может, ещё что произошло, что он не рассказывает, да и перестал говорить совсем, так ведь? — Леопольд потрепал лучшего друга по лохматой голове. — Рос как сор-трава, а мы сейчас вдвоём расхлёбываем последствия его одиночества. Врачи не хотят заниматься этим.       Глаза Марка заблестели. Сам-то он только кошмарами отделался после своей потери, да вот, оказывается, не все такие стойкие оловянные солдатики. В повисшей тишине каждый думал о своём, и Багдасаров вспоминал прежнюю семью. Тоски не было, лишь стыд за предвзятость к обоим музыкантам и их взаимоотношениям: он, как сын, оставшийся без отца в семье, до поры до времени был главой семейства, пока его не посадили, и уже не помнил, каково это, поддержка мужчины мужчиной. Тем, кто его бы понял и стал бы ему наставником, а не причитающей воспиталкой, пусть даже в отце был сто один изъян. На уютные вечера за чашкой чая с мамой и бабушкой у Марка не было ни времени, ни сил, и парень отстранился от родственниц, стал холоден к ним. Так он и ступил на скользкую дорожку, ведь всегда легче терять себя, когда потерял свой смысл. Сейчас же он нашёл себе новый смысл: не идти по головам, а протягивать руку помощи.       — Клещ? Я не знаю, как это получше выразить, но я тебя понимаю.       Парень улыбнулся ему и хлопнул по плечу. Вдруг Багдасарову пришла в голову шальная мысль.       С последствиями этой мысли он и пришёл к себе домой, уставший, но довольный. Не разуваясь, он побежал к шкафу и стал рыться в альбоме. Наконец он нашёл свадебную фотографию родителей, поставил её на письменный стол, оперев об стенку, чтобы родственники не падали, и начал торжественную речь.       Уважаемые мама с папой, я, Марк Владимирович Багдасаров, прощаю вас за вашу неидеальность. В свою очередь я прошу у вас двойного прощения не только за свой жизненный выбор, но и за репутацию, которую я нам заработал. Я клянусь, что стану чище и добрее и всё подобное. Если вкратце: я хочу исправиться и стать новым человеком. Что-то я раньше не понимал в силу возраста или обиды, но я принял то, что я всё не могу изменить, особенно прошлое. В моих силах менять своё настоящее и будущее, и я вас больше не подведу.       Мужчина снял с себя рубашку и показал фотографии своё новое тело.       — Вот эта татуировка символизирует музыку (и вы не хотите знать, сколько я пытался доказать ребятам, что рок меня не интересует!), а вот эта, — показал он пальцем на грудь, на которой раньше были купола. — Карта нашего старого дачного посёлка. На спине, сейчас не дотянусь ткнуть, у меня просто узоры: примерно как бабушка черкала на листочке, когда сосредотачивалась, помнишь, мам? Скажите, жених теперь!       Остаток вечера Марк провёл перед зеркалом, рассматривая себя. Ну точно исписанный холст!

***

Приближался юбилейный концерт в доме культуры, и Марк, глубоко в душе не переносивший репертуар «Державы темноты», искренне хотел узнать, как они впишутся в основную программу. Только он хотел отправиться в гости к первым своим пост-тюремным друзьям, как увидел в почтовом ящике конверт с приглашением.       «Уважаемый Марк Владимирович! Спешим сообщить Вам, что участники коллектива “Держава Темноты” не могут участвовать в нашем юбилейном концерте, так как один из исполнителей начал внепланово проходить медицинские обследования. Они посоветовали нам взять Вас в качестве нового участника нашего вечера: в их письме говорится о том, что Вы — виртуозный горнист. Духовые у нас играют в паре, поэтому прилагаем также произведения, которые будет исполнять Ваша коллега на саксофоне. Генеральная репетиция назначена на понедельник, но в силу обстоятельств Вам необходимо прийти также в оба выходных дня и прорепетировать с напарницей всё, что мы приложили.

Администрация ДК имени В. Старозубова».

Никаких врачей не нашлось, конечно же, и Марк это знал. Ребята дали ему шанс, пожертвовав своим собственным, и Багдасаров их не подведёт. А саксофонистка — да Бог с ней, не такая уж и страшная, раз её в дом культуры пригласили!