Понедельник, конец света

Хрупкая капля дождя бежала по стеклу тёплого деревянного дома. Филипп молча наблюдал за ней: как она изгибается, ускоряется, замедляется, и, в конце концов, сливается с другой каплей. Дождь мелко стучал по крыше, будто бы предупреждая о чём-то юношу, сидящего с кружкой тёплого чая в руках. Раньше Филипп не замечал, как гулко бьётся сердце в тишине одиночества. Раньше безмолвие его не пугало. Но всё изменилось: теперь он постоянно ловил себя на трепещущих мыслях — не вздохнет ли кто за спиной, не скрипнет ли старая половица. Всё началось с его переезда в Мерефилд — до этого момента он не помнил, что его вообще что-либо беспокоило. Прошлое казалось ему чёрно-белым, простым и карикатурным, будто бы оно было кем-то наспех нарисовано. Он не запоминал детали, не помнил запахов и цветов, не осознавал своих тревог и мыслей, словно он совершенно ничего не чувствовал и ни о чём не думал. Теперь Филипп стал замечать каждый быстротечный момент, придавать слишком много значения отдельным, совершенно не значимым явлениям. Он словно жил в книге, где каждое слово могло призрачно предсказать ему будущее. Юноша будто пытался найти тот самый неуловимый скрытый смысл своей судьбы, которого возможно никогда и не существовало. Он всё чаще замечал за собой полную потерю чувства времени, словно оно замирало в одно мгновение. Лица, голоса, запахи, чувства будто бы смазывались, терялись и смешивались в одну красочную мазню. Филипп видел мир статичным, застывшим, покрытым лёгкой дымкой. Ему всё было чуждо. Сначала он полагал, что происходящие с ним изменения — последствия его хронического стресса во время экзаменов в школе, длительных сборов и устраивания совершенно новой жизни. Но с момента его переезда прошли пять месяцев — и никаких явно тревожащих ум событий в его жизни не происходило. Наоборот, всё было чрезвычайно гладко. Пугающе сказочно. Мерефилд был таинственным раем, в котором всё шло как по маслу. Дружелюбные трудолюбивые жители, добротный урожай и никаких потрясений. Место было огорожено от внешнего воздействия: здесь очень редко появлялись приезжие, да и те были либо родственниками, либо старыми знакомыми местных. Филиппу показалось странным ещё кое-что: пару раз он хотел выехать в город за покупками, но всё необходимое ему оказывалось на здешнем рынке или же у соседей. Он хотел было отправится за новым костюмом — а наутро соседка принесла ему свёрток: «Сынишке моему шло, и тебе пригодится». Собирался заказать лекарства в аптеке — и в тот же день старушка Мэй притащила целую коробку травяных сборов: «Мать моя всегда так лечилась, и тебе поможет». Словно город не отпускал его. Словно кто-то невидимый заботливо убирал все поводы уехать. От тяжёлых мыслей стало не по себе, и внутри вновь образовалась неясная пустота, располагающаяся где-то в сердце. Филипп взглянул на часы: прошло немало времени. Чай остыл, дождь давно закончился, и городок погрузился во тьму свежей ночи. Но юноше казалось, будто он был здесь всего несколько минут. “– Неважно. Всё равно дел на сегодня нет, — с этой мыслью, наскоро убравшей всю шелуху из головы, он сложил посуду и пошёл готовиться ко сну." Филипп набрал в руки воду — прохладную, чистую, пахнущую медным тазом. Наклонился к зеркалу, проводя мокрыми ладонями по лицу, и эти движения слегка успокоили его. Он ощутил момент, когда чистота мягко расслабляла его напряженные мышцы и давала время отдышаться. И вдруг — неожиданно за спиной, в самом углу отражения, что-то мелькнуло. Быстрое, тёмное, почти незаметное. Филипп резко обернулся, расплескав воду. Никого. Только дверь, прикрытая неплотно, чуть качнулась — или ему показалось? Гулкая тишина, разбавляемая стуками капель с крыши дома, разливалась по помещению. Филипп вздохнул, опустив плечи: с ним это происходило не впервые. Устав пытаться побороть видения настойками и другими методами (в основном народными), он просто смирился. В конце концов, эти галлюцинации не были смертельными. Ведь так? Перебравшись в другую комнату, он быстро залез в мягкую постель. Чистота и свежесть его дома умиротворяли, и Филипп, перевернувшись на другой бок, стал потихоньку засыпать. В голове мелькали обрывки прошедшего дня: болтовня с соседями, шумные дети на работе, вкусный пирог в местной столовой — вся чепуха, которая и составляла суть его жизни здесь. Филипп медленно погружался в сон, совершенно обычный и ничем не примечательный. Он находился на ярко-зелёном лугу, и в нос врезался запах скошенной травы. Солнце сияло ярко, озаряя лучами лазурное небо. Эта картина напоминала неряшливый детский рисунок, неумело выполненный цветными красками. Даже во сне Филиппа не покидало чувство искусственности: он не верил происходящему. Он будто знал заранее, что именно так всё и должно быть, и ничего нового, лишнего в этой картине не появлялось. До одного момента. Сзади к Филиппу плыла чёрная, неясная, размазанная по всему рисунку фигура. Юноша не видел её, чувствовал всем нутром его присутствие. Существа здесь не должно было быть: он чужеродный, не из мира сего. Вся картина была нарисована акварелью, он – выцарапан углём. Филипп боялся пошевелиться, спугнуть его, и юноша терпеливо ждал, когда оно само начнёт с ним говорить. Но тень не знала его языка: она нежно стала обнимать Филиппа, обволакивая собой, своей мягкой ненавязчивой прохладной. Юноша не сопротивлялся. Не хотел. Он принимал тень, как что-то родное, как любимое и неискоренимое из его души. Чернота завладела его телом, закрывая собой яркое солнце и скошенный луг. Больше ничего. Только ласковый мрак, принимавший Филиппа в свои объятия, невидимо нежно улыбался ему. Чьи-то холодные руки касались его тёплых щёк, кто-то тихо нашёптывал ему одну и ту же фразу, которую Филипп никак не мог разобрать. «Си сойно, ё удо» Что-то в ней было важное. Что-то неуловимо нужное. «Cи сойно, ё ЧУДО» Она была произнесена с такой тоскливой нежностью, что у Филиппа забилось сердце. «Си СПОКОЙНО, ё ЧУДО» Филипп пытался захватить эти слова руками, пытался дотянуться до них, во что бы то ни стало. Он боялся их упустить, снова не услышать, не разобрать. Спустя несколько попыток о всё-таки крепко вцеплся руками в строчку за неосязаемый невидимый хвост. Держал крепко, не давая ей вновь улетучиться в небытиё. «Спи спокойно, моё чудо». Филипп резко вскочил с кровати, и, задыхаясь, вскрикнул: – Дэмиен! Кукла, сидевшая на полке, тут же упала на пол, стукаясь пуговицами о деревянную доску. Филипп пытался набрать воздух лёгкими, хватался за голову, стараясь успокоиться. «Спи спокойно, моё чудо». В голове вертелись мысли, несвязанные и неясные. Руки дрожали, дыхание не выравнивалось. Филипп постепенно стал терять контроль. Юноша медленно укладывал себя обратно, и, закрывая глаза, пытался сосредоточиться на счёте: “— Один, два, три, четыре…” Он резко сжимал и разжимал пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Филипп сделал медленный вдох, задержал дыхание, и спокойно выдохнул. Тело постепенно начало расслабляться, вновь становясь управляемым. Сознание очищалось, и в голове оставались лишь тихие, тягучие мысли. Неконтролируемые слёзы вдруг начали капать из его глаз. Филипп вытер их, и выдыхая, сел на край кровати. Он рассматривал стены, полки, шкаф, стол, стул, но внутри думал лишь об одном. “— Кто же такой этот Дэмиен!?” В комнате было глухо и темно, и ничего не осталось от того сна. Лишь лунный свет мягко падал на упавшую с полки куклу. Филипп не помнил, откуда она: игрушка просто всегда была с ним. Он медленно встал и поднял её с пола, разглядывая сшитые руки и ноги. Кукла будто тяжелела в руках с каждой секундой. Филипп снова почувствовал себя странно. Юноша, движимый неясной инертной тревогой, взял стул и забрался на него. Он открыл пыльный шкаф-антресоль, находящийся под потолком, и запихнул куклу в него куда подальше, зарывая её в различный хлам. Он плотно закрыл дверцу и замер. В груди отпустило — но лишь чуть-чуть. Этого было мало. Он обвёл комнату взглядом, ища, чем ещё можно запечатать этот страх. Ключ. Маленький, старый, забытый в ящике стола. Филипп сжал его в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь. Вставил его в замочную скважину и прокрутил до упора. Подошёл к половице, поддел её пальцами — и спрятал ключ в темноту под полом. Надавил ногой, проверяя, плотно ли лежит доска. Только тогда смог выдохнуть. Он сам не осознавал, что делает. Просто сейчас ему было необходимо провести весь этот непонятный ритуал. Филипп подошёл к окну и взглянул на деревню, освещаемую робким молодым рассветом. Где-то там, за горизонтом, кто-то о нём думает. Но кто? И зачем? “ — Это всего лишь мысли. Просто сны. Ничего необычного, — подумал он, не веря самому себе."

***

Пять лет прошло — будто и не было. Филипп считал их по стопкам исписанных тетрадей, по количеству проведенных уроков, по вечерам в кругу друзей. Время здесь текло медленно, как мёд, но почему-то оставляло после себя только лёгкую дымку. Филипп гордился своей работой: многие из его учеников действительно подавали надежды. Он помогал им подготовиться к выпускным экзаменами, а паре-тройке человек — к поступлению в среднее учебное заведение. Работа, дом, беседы, праздники — все стало для Филиппа обыденным, и он больше не чувствовал себя не в своей тарелке. На подоконнике в его комнате лежала стопка тетрадей — пять штук, по одной на каждый год. Исписанные мелким, аккуратным почерком. Иногда по ночам Филипп доставал их и перечитывал, пытаясь найти закономерность в том, что казалось бессвязным бредом. Ад, рай, черти, церковь — образы возвращались снова и снова, как навязчивый сон, от которого нельзя проснуться. Филипп не до конца понимал, как всё это связано, но он продолжал следить за своим потоком, вырывающимся из подсознания, и запоминать. Сначала он хотел сохранить всё в секрете, но в один день всё же разговорился со своим другом, Гербертом Покетом. В большом тёмном помещении с кучей людей они сидели за стойкой и потягивали крепкий виски, болтая о жизни. Местный бар славился хорошим алкоголем, и поэтому сюда часто стягивалось всё население, желающее отдохнуть от своих рутинных дел. — Да и я тоже ничего не понял! Почему это всё хозяйство они оставили на старика Стэнли? Уж не знаю, чем такие люди думают! — возмущался Герберт, запивая свои слова виски. — Это уж точно… — задумчиво согласился Филипп, — Берт, а ты…Давно ведь живёшь здесь? — В Мерефилд? Ну уж давненько, — ответил Покет, щуря глаза, будто что-то вспоминая, — я переехал сюда ещё в юности, так что я почти что местный! — он гордо поднял голову, ухмыляясь. — А тебе известен человек по имени Дэмиен Торн? — тут же спросил Филипп, не меняясь в лице, — может он здесь когда-то бывал? Герберт вновь задумался и проговорил: — Дэмиен Торн, — прощупал он это имя, — к сожалению, Фил, оно мне ни о чём не говорит. А что? Это твой знакомый? — Можно и так сказать, — усмехнулся Филипп, — тебе можно доверить секреты? — резко спросил он. Покет удивлённо посмотрел на него, пытаясь понять, о чём сейчас думает юноша. Даже после пары стаканов виски Филипп оставался спокойным, почти отстранённым. Герберт давно привык — Фил всегда таким был. Вздохнув, Покет сказал: — Фил, мы знакомы с тобой несколько лет, ты мой самый лучший друг. Конечно, сохраню. Клянусь, — он почтенно положил руку себе на сердце. Филипп благодарно улыбнулся, но тут же немного поник: — Тогда слушай. Этот…человек? — неуверенно протянул юноша, — он мне снится. Очень давно. С момента, когда я переехал сюда. — Он тебе угрожает как-то? — спросил Герберт. — Нет, вовсе нет. Скорее наоборот. Мне с ним хорошо. Покет влил в себя остатки виски, искоса поглядывая на друга: — Вот как. Слушай, а может к лекарю, а? Я серьезно. Ты и впрямь в последнее время сам не свой... — Нет, Покет. Я не хочу, чтобы кто-то ещё об этом знал, понимаешь? — Я даже не знаю, что и ответить тебе, друг…Это довольно странно звучит, — Герберт покручивал пустой стакан в руке, — может к тебе приходит мертвец? Например, прошлый житель этого дома. Я слышал, что миссис Браун со своим мужем, земля ему пухом, выкупили этот дом у семьи фермера. Однако не знаю, приходил ли призрак к ним…. — Может быть, всё может быть, — ответил Филипп, скучающе разглядывая барную стойку. — Хей, а ты хочешь обратиться к экзорцистам? — толкнул его локтём Герберт, — или освятить дом, ты же ведь не делал этого перед заездом? От упоминания этих ритуалов у Филиппа пробежали мурашки по спине. Сердце тревожно забилось, будто вспомнило что-то болезненно зудящее. Желчь подступила к горлу, неприятно обдавая рот, и он тут же её сглотнул. Юноша не мог понять, что могло вызвать в нём такое отвращение. — Ты же знаешь, я терпеть не могу церковь и всё с ней связанное… — проговорил Пирипп. — Вот поэтому и ходишь, мучаешься со своими видениями. От лукавого это всё, друг. — сказал Герберт, чуть улыбнувшись. Слово «лукавый» резануло слух. Филипп сам не понял почему — но на мгновение ему показалось, что в баре стало темнее. Он моргнул — всё было как обычно. Но осадок остался. Юноша продолжал гипнотизировать барную стойку, потупив взгляд. — Ладно, не кисни, Филипп. Улыбнитесь, господин учитель, — вновь толкнул его Герберт, — ты, Фил, со своими снами скоро местной достопримечательностью станешь. Старухи будут внуков пугать: не будешь слушаться — придёт дядька Филипп и расскажет тебе про своих чертей. Пирипп посмотрел на него и чуть улыбнулся. — Спасибо, Покет. Что не даёшь мне киснуть. Он тут же решил сменить тему и поговорить о чём-то насущном, не требующем пояснений и различных догадок. Так они просидели ещё некоторое время, и, наконец обсудив всё и вся, разошлись по разным улицам. Филипп шёл, набирая в лёгкие холодный воздух пробудившегося августа. Он старался избегать людных улочек, на которых всё ещё сновали жители, всё ещё не уснувшие. Пирипп постепенно из центра городишки выбрался на её окраину, проходившую у густого бора. Юноша не боялся: мирная размеренная жизнь Мерефилда дала привыкнуть к этой иллюзии безопасности. Он тихо брёл, разглядывая мерцающие звёзды на небесном склоне, маленькие домики с потухнувшими окнами, белую, почти полную луну, строго следящую за жизнью смертных людишек. Ночь дышала уютом и свежестью, ласково перебирая волосы Филиппа лёгкими дуновениями ветра. Юноша рассматривал крепкие стволы сосен, как вдруг, среди деревьев ему показалась фигура, напоминавшая человеческую. Сначала он подумал, что ему привиделось, но приглядевшись, он и вправду заметил мужчину в чёрном костюме, стоявшего среди деревьев. – Эй? – окликнул его Филипп, – вы в порядке? Мужчина, будто бы испугавшись, тут же попытался скрыться, но его лицо, на секунду засветившееся в бледном лунном свете, заставило сердце Филиппа пропустить удар. Это он. Невидимая, невесомая сила заставила Пириппа тут же ринуться туда, где стоял…Кто? Он бежал по влажной высокой траве, спотыкаясь об кочки земли, забыв обо всём на свете. Ему необходимо было выяснить. Тревога прыгала по всему телу, разливалась, била в виски, в сердце, в голову. Грязные, ободранные ноги уставали, но не переставали бежать. — Дэмиен! — это имя само слетело с губ, — пожалуйста, прошу, не уходи! Голова кружилась, дыхания не хватало, ноги адски болели. Сердце пульсировало, билось, желая скорее выпрыгнуть из груди. Обезумевший, одержимый взгляд метался по деревьям в поисках…Кого? Было пусто. Он вдохнул — жадно, глубоко, пытаясь поймать хоть что-то. Воздух пах сырой землёй, сосновой корой, ночной свежестью. И — чем-то ещё. Чем-то, от чего сердце сжалось. Гроза? Дым? Холод? Филипп не мог понять. Но это было знакомо. До боли знакомо. "Август, третья ночь. Видел его в лесу. Он был там. Я бежал за ним, но он исчез. Я крикнул имя — Дэмиен. Откуда я его знаю? Почему оно жжётся? Я схожу с ума."

***

Это не могло продолжаться вечно. Сны, знаки, подсказки. Всё должно было привести хоть к чему-то. По крайней мере Филипп желал этого. Мысли ворошились, мешались, галдели. Больно врезались в разум, пытаясь затмить его ясность. Филипп знал, что что-то не так. И он стал искать причину своего недуга. Библиотека встретила Филиппа привычным запахом пыли и тлена. Он стал часто бывать здесь: по пятницам, выходным, по вечерам будней. Это беспокоило его друга, вызывало интерес у жителей и привлекало к Филиппу неодобрительные взгляды старой библиотекарши — но всё это не имело для него значения. С одержимостью, пугавшей его самого, Филипп впитывал всё, что только находил по эзотерике, колдовству и народным обрядам. Легенды, суеверия, записи местных знахарок — всё было либо слишком общим, либо откровенной чушью. Но он продолжал. Потому что знал: если остановится — сойдёт с ума окончательно. Тщательные поиски длились месяцами, выматывая мигренями, бессонницей, голодом. Глаза стали меркнуть, плечи опустились, и сам юноша стал довольно нервным, почти диким. Филипп старался вести порядочную жизнь, показывая своим ученикам пример настоящего джентльмена. Но в одиночестве он будто умирал, становясь злым, мерзким существом, постоянно напряженным и разрывающим собственную плоть, пытаясь хоть как-то успокоить самого себя. Сидя в одиночестве под тусклой старой лампой в самом углу он побелевшими пальцами с обгрызенными ногтями перебирал страницу за страницей, читая чей-то корявый почерк. Глаза болели. Спина затекла. Но он не мог остановиться. Где-то здесь. Где-то должна быть правда. Перевернув рыхлую страницу очередной потрепанной книги, Филипп замер. Дыхание остановилось. На полях одной из страниц кто-то вывел рисунок. Сделанный от руки, грубый, почти детский. Толстая линия от угля то заламывалась, то изгибалась, но общая картина вырисовывалась довольно чётко: на бумаге была нарисована криво сшитая кукла. Непропорциональные руки, те же пуговицы вместо глаз. Прямо как та, которую Филипп закинул в шкаф, чтобы больше не видеть её. Сердце пропустило удар. Филипп жадно впился глазами в текст. Старое наречие, тяжёлое, с оборотами, которых он почти не понимал, заставляли его напрячься. Но смысл проступал сквозь слова, как кровь сквозь ткани одежды. "...и сущность от лукавого, может он запереть душу того в фигуру, руками своими сотворённую. Ибо память — не камень, силой не сдвинешь. Но хитростью. И тогда забудет смертный всё: имя, черты, звуки... и даже то, что забывать не полагается..." Филипп провёл пальцем по строкам. Буквы расплывались, но он заставлял себя читать дальше. "....чтобы вернуть, нужно в полнолуние... взять фигуру... и кровь свою... смешать с прахом, что хранит память... и принять в себя... и тогда душа вспомнит... но вспомнит и тело... всю боль, всю потерю... ибо память есть рана, что заживает, но шрам остаётся..." Дальше шли предостережения, написанные красными чернилами. В отличие от самого содержания книги, эти строчки, выведенные резким каллиграфическим почерком, были будто совсем новые. На страницах во всех подробностях описывались мучения, побочные эффекты, предупреждения, но Филипп лишь пробегал по ним глазами, не вникая в суть. «Не всякий выдержит». «Рассудок может помутиться». «Никогда не станет прежним». Филипп посмотрел на свои руки — ободранные, в заусенцах, дрожащие. Потом на окно. Луна светила холодно и ясно. — Я уже не прежний, — сказал он вслух. Голос в пустой библиотеке прозвучал глухо, чуждо. — Мне нечего терять. Он молча собрал вещи, забрав с собой заветную книгу, и поплёлся к выходу из библиотеки, совсем забыв попрощаться со старушкой, работающей там невесть сколько лет. Свежий воздух ударил ему в голову, отрезвил, и Филипп задумчиво взглянул на небо, озаряемое растущей луной. Скоро всё случится.

***

— Даже не думай этого делать, Филипп! В пустой классный кабинет, только что опустевший после уроков, вбежал Герберт. Весь взволнованный и чрезвычайно сильно побелевший. Филипп повернул голову назад, отвлекаясь от вытирания доски, и удивлённо спросил: — Что такое? О чём ты, друг? Герберт пересёк весь кабинет чуть ли ни в один шаг. Он остановился совсем рядом и дыхнул прямо в него. Филипп поймал себя на мысли, что этот запах ему знаком, однако Покету он точно не принадлежал. Эта свежесть после грозы, мята и слегка горьковатый привкус — что-то неуловимо родное, будто добытое из дальних воспоминаний. — Филипп, послушай. Я твой друг. Я не хочу, чтобы ты пострадал. Этот ритуал... — Откуда ты знаешь про ритуал? Я тебе не говорил. — тут же прервал его юноша. — Мне... миссис Ли сказала, — спохватился Покет. — Миссис Ли не знает, что я нашёл. Я ей не показывал книгу, — подозрительно сщурил глаза Филипп. Герберт замолчал и тупо уставился на него. — Герберт, что с тобой? Ты сам не свой. — Я просто беспокоюсь! Не смей проводить ритуал! Выкинь куклу, не трогай больше книгу! Забудь эти глупости. — Ты никогда так не говоришь. И вообще не лезешь в мои дела... Ему показалось очень странным поведение друга, обычно сдержанного и хладнокровного. — Со мной-то всё в порядке! А вот ты лезешь куда тебе не стоит! Ты же сам говорил, что ненавидишь все эти сверхъестественные ритуалы! — в глазах Герберта промелькнуло красное пламя. Сердце Филиппа пропустило удар. Он не верил происходящему, но кажется, всё было именно так. — Почему ты против этого? — спокойно спросил Филипп, смиряя его взглядом. Несмотря на показное равнодушие, внутри у юноши всё затряслось от животного страха, — ты что-то от меня скрываешь? Покет злился сильнее, но с этим гневом было перемешано что-то, непонятное пока разуму Филиппа. — Конечно, очень мне надо! Если ты умрёшь, или перекосаёбит тебя, уж не я виноват буду! — огрызнулся он. Филипп знал одно: Покет бы никогда не использовал подобные слова. — Из тебя очень плохой актёр, — произнёс Филипп, — в следующий раз старайся лучше, Дэмиен Торн. От последних двух слов язык Филиппа стал жечь. "Герберт" тут же отпрянул, раскрыв широко глаза. Он сомкнул рот, боясь что-то сказать. Его руки задрожали, голос потерялся, а в глазах мелькал страх. Необыкновенная смелость вдруг окрылила Филиппа. Он резко стал напирать, приближаясь к существу: — И не нужно пытаться изображать моих друзей. Я не знаю, кто ты, но ты не остановишь меня. Я должен знать, что здесь не так. Он смотрел холодно, почти с презрением, Дэмиен — с надежной и колющей болью. — Филипп, пожалуйста, — жалобно сказал самозванец, — тебе это не нужно. Забудь свои сны, пей больше валерьянки и думай только о том, что тебя окружает. Всего, что тебе снилось для тебя не существует. — Я сам решу, что мне делать, ладно? — Филипп строго посмотрел на него и скрестил руки на груди, — а если у тебя больше нет для меня ничего, ты можешь идти. Дэмиен посмотрел ещё раз ему в глаза. Так нежно и обеспокоенно, что Филиппу стало совестно, что он так прогнал это неизвестное существо. Торн шагнул назад и произнес: — Я тебя предупреждал. После чего Дэмиен весь покрылся чем-то, похожим на сажу, и растворился в пустоте. Страх вновь овладел Филппом, и тот тут же упал на колени, пытаясь унять дрожь. Он сжал свою одежду в области груди, задыхаясь от резко нахлынувшей паники. — Что. Это. Блять. Было. Ужас не давал набрать в лёгкие воздуха, и Филипп стал пытаться привести себя в чувство. — 1, 2, 3, 4... Счёт помогал, успокаивал нервы, выстраивал мысли в четкий порядок. Нужно лишь дождаться полнолуния.

***

Перекрёсток за околицей Мерефилда был пуст. Луна висела над головой в пустом небосводе — огромная, белая, холодная. Филипп одиноко шел к середине перекрёстка, всем нутром чувствуя, что скоро его жизнь перевернётся с ног на голову. Юноша положил куклу на слегка мокрую землю и достал из рукава острый нож. Он без раздумий резко полоснул по ладони — глубоко, не жалея. Кровь закапала на куклу, впитываясь в ткань, делая её тяжёлой, наполняя густой чернотой. Закрыл глаза. Попытался вспомнить. Всё, что было. Всё, что он потерял. — Я не знаю, кто я, — прошептал он в пустоту. — Не знаю, был ли я на самом деле. Прошу, дай мне вспомнить. Я не могу так больше. Филипп поднёс куклу к губам и вдохнул ее запах — металлический, с кровью и чем-то травяным, похожим на настойки, он тут же будто проник в организм, заставляя внутренности дрожать. Пирипп задержал дыхание. Открыл рот. И укусил. Ткань тут же порвалась, треща по старым швам, растворяясь рыхлостью прямо во рту, в который хлынуло что-то горькое, тёплое, живое. Он жевал — и давился твердыми сгустками, и глотал, и снова жевал, чувствуя, как по подбородку течёт слюна с кровью. Это произошло резко. Без подготовки. Просто взрыв. ... Филипп не мог закричать: горло, и все внутренности свело спазмом. Тело ослабло, не в состоянии справиться с наплывом, и безропотно упало прямо на холодную землю. Юноша не в состоянии и пошевелиться — адская боль давила, мяла, уничтожала, заставляя крошится кости. Выражение его лица застыло: глаза чуть ли не выкатывались, рот не закрывался, ноздри жадно впитывали ночной свежий воздух. Мир раскололся. И в трещины хлынуло то, что он так долго искал. Воспоминания накатывали — одно за другим, без жалости, без пощады. Детство. Ярко-зеленая трава, жёлтое большое солнце. Чистая вода в озере. Боль. Ссадины. Кровь и сопли. Удары, толчки. Храм. Стерильная тишина. Благоговение. Бог. Головокружение. Полёт над городом. Падение. Восторг. Ад. Красный камень. Жара. Желание. Волк. Чёрный, огромный. Раскрытая пасть в миллиметре от горла. И взгляд — человеческий, узнающий. «Я люблю тебя». Последняя ночь. Объятия. Слёзы. «Спи спокойно, моё чудо». Филиппа вырвало. Противное склизкое ощущение во рту, в горле заставляло тело дрожать, бороться с той мерзостью, что процветала внутри него. Он стоял на коленях посреди перекрёстка, и его рвало чёрной жижей, смешанной с кровью. Тело била дрожь, зубы стучали, а по лицу текло что-то — слёзы? Пот? Он не понимал. — Нет... — выдохнул он. — Нет, нет, нет... Он вспомнил. Всё. Чувства перемешались, стали одной огромной какофонией, бьющей в уши, раздирающей сознание. Боль всё не унималась, продолжая ломать тело, убивать остатки разума. — Я был так дорог тебе. Я... — прерывисто дышал Филипп, изнемогая от боли. — Мне стыдно, так стыдно... Но вдруг другая волна накрыла его: гнев, горячий, липкий, неожиданный. — Да как ты посмел?! — закричал он в пустоту. — Как ты посмел решать за меня?! Кто дал тебе право стирать мою память?! Кулаки врезались в землю. Раз, другой, третий. Кровь с разбитых костяшек смешалась с грязью. — Я ненавижу тебя! — крикнул он. И тут же замер. Нет. Не ненавидит. Врутри была сверлящая пустота, наполненная стыдом за эту бессмысленную ярость. Он не знал, что чувствует. Любовь? Ненависть? Благодарность? Обиду? Всё сразу. Ничего. Филипп поднялся. Ноги дрожали, подкашивались. Голова кружилась. — Я хочу увидеть тебя. Я тебя помню. Пожалуйста. — он с надеждой заглянул в тёплую, всегда так ласково принимающую его темноту, и тут же упал на землю, потеряв сознание. Холодная тень вновь приняла его, мягко закрыв собой его тело.

***

Из окна подул свежий летний ветер, легко коснувшийся щеки Филиппа. Мягкий рассвет осторожно разгорался, робко выходил из-за горизонта. Филипп перевернулся на другой бок, пытаясь закрыться от лучей солнца. Чуть приоткрыв глаза, он увидел перед собой стену своей комнаты. И тут же вскочил. "— Это всё был сон? Ритуал сработал?" — нервно он стал прокручивать в голове события прошлой ночи. И понял, что в сознании всё совершенно по-другому. "— Я дома? Что я здесь делаю? Кто меня донёс?" Филипп осознал, что на нём была другая одежда: лёгкая свободная белая рубашка и длинные шорты. Он вспомнил, как выпачкался вчера в мокрой земле, и мысленно поблагодарил того, кто позаботился о нём. Юноша уже догадался, кто это был. Он встал с постели и, накинув поверх себя клетчатый плед, побрёл по коридору. По пути он заглянул в гостиную — пусто. Лестницу Филипп пропустил, подумав, что вряд ли его гостю захочется громыхать по ступенькам. Оставалось пару шагов до заветной кухни — юноша не мог понять, что чувствует. Сердце сжалось, затрепетало. Дышать он не мог, отчего в голове становилось мутнее. На ватных ногах он добрел до двери — и тут же что-то необыкновенно радостное освободило его тело от зажима. Около стола, откинувшись на спинку деревянного стула, сидел юноша с черными, как сажа, волосами. Тёмные глаза всё также поблёскивали, когда бегали по строчкам книги, которую Филипп забыл здесь. "— Повзрослел." — чрезвычайно спокойно подумал про себя Филипп, заглядываясь на него. И правда. Плечи стали крепче, всё тело слегка вытянулось. Скулы чуть проявились, движения стали более сдержанными, почти аристократичными. Дэмиен был одет в белую классическую рубашку, тёмно-бордовый жилет с красивыми старинными чёрными пуговицами. Темные брюки — идеально глаженые, прямые. Филипп засмотрелся. Выглядит очень благородно. Торн сидел расслабленно, закинув нога на ногу. Он, казалось, был увлечён чтением, но Филипп всё равно сомневался, что тот его не заметил. Юноша тихо подошёл ближе к проходу и прислонился к дверной коробке. Смяв пальцами мягкий плед, он приоткрыл рот и произнёс: — Привет... Дэмиен тут же резко обернулся. Его глаза расширились, а тонкий хвост, который Филипп заметил только сейчас, зашевелился из стороны в сторону. Торн больше не был расслаблен: его тело напряглось, он впился руками в подлокотник стула, чуть привставая. — Сиди, сиди, всё хорошо, — успокоил его Филипп. — Я налью нам чай. Он отлепился от дверной коробки и вошёл в комнату. Сделал всего два шага — и уже чувствовал, как Дэмиен следит за каждым его движением. Этот взгляд жег спину, но Филипп не оборачивался. Если обернётся — не выдержит. Слишком много всего навалится сразу. На кухне было светло. Солнце пробивалось сквозь занавески, оставляло на полу яркие полосы. Он достал чайник, поставил на плиту. Чиркнул спичкой — пламя лизнуло щепки, и те нехотя загорелись. Потом, подождав, сунул в топку несколько поленьев, закрыл заслонку. Пока вода грелась, он достал из шкафа чашки. Расписные, красивые, фарфоровые — Филипп любил их благородство и тихую роскошь. Они были ему очень дороги. Руки дрожали, и чашки тихо позвякивали, сталкиваясь краями. — Ты… — голос Дэмиена раздался так близко, что Филипп вздрогнул и чуть не уронил блюдце. Он обернулся. Тот напряженно сидел за столом, не зная, куда деваться. Хвост замер, и только его кончик подрагивал. — Что? — мягко улыбнулся Филипп. Дэмиен замер. Он не верил, что это действительно происходит. — Ты не боишься? Меня. — настороженно спросил он. — Нет. — твёрдо ответил Филипп. — Мы с тобой многое прошли. Теперь я помню. Дэмиен сжал губы и кивнул. Втянул хвост, будто пряча, и дёрнул плечом. Филипп повернулся к плите. Спина взмокла, пальцы всё ещё дрожали. Он подождал, пока сердце перестанет колотиться где-то в горле, и вернулся к плите. Вода закипела быстрее, чем он ожидал. Филипп залил заварку, накрыл чайник полотенцем и поставил всё на поднос: чашки, молочник, сахарницу. Сахар — пилёный, белый — он положил себе два куска. — Сколько сахара тебе положить? — буднично спросил Филипп, уже зная ответ. — Можно три. — произнёс Дэмиен, поддерживая беседу, и в его голосе Филипп уловил тень былой усмешки. Пирипп взял поднос и быстро пересёк кухню, оставляя его на столе рядом с Дэмиеном. — Ты же всё ещё любишь яблоки? — спросил Филипп. — Люблю. Хозяин дома повернулся к шкафу, вытащил банку яблочного джема и переложил несколько ложек в небольшую расписную чашечку Дэмиен замер. Он следил за каждым движением Филиппа, не смея ему мешать. Сердце колотилось, в висках болело. Торн хотел уцепиться за этот момент всеми силами и не отпускать. В груди защемила уже знакомая боль. Филипп разлил чай. Сначала налил молоко в чашки — такова была его привычка. Потом заварку, потом кипяток. Кусок сахара взял щипчиками, опустил в чашку, размешал, вынул. Всё правильно, всё как учили. Он протянул чашку Дэмиену. Тот взял её осторожно, обхватив ладонями, будто она могла рассыпаться у него в руках. — Спасибо, — тихо сказал Дэмиен. Филипп кивнул, взял свою чашку и сел на стул, слева от Дэмиена. В комнате было тепло, и пахло чаем, деревом, свежестью — и ещё чем-то. Тем, что всегда было с Дэмиеном. Грозой, мятой, чем-то горьковатым, отчего у Филиппа кружилась голова. Они сидели молча, не глядя друг на друга. Тишина не давила — она была какой-то… новой. Не той, что между ними раньше. Не той, что после. А другой. Осторожной, как первые шаги по тонкому льду. — Ты изменился, — наконец сказал Дэмиен. — Постарел? — усмехнулся Филипп, но усмешка вышла кривой. — Нет. — Дэмиен покачал головой. — Волосы отрастил...стал другим. Спокойнее. Или нет. Не спокойнее. Просто… Он замолчал, не найдя слов. — Повзрослел, — закончил за него Филипп. Дэмиен посмотрел ему в глаза. В них отражался несмелый луч, и Филипп вдруг заметил ещё некоторые изменения в нём. Взгляд Торна стал мягче, учтивее. А на макушке теперь виднелись те самые красные рожки, раньше почти незаметные. — Ты тоже изменился, — сказал Филипп. — Я? — Да. Ты… — он запнулся, глядя на его руки, сжимающие чашку. На тонкий хвост, обмотанный вокруг ножки кресла, будто Дэмиен боялся, что его сдует ветром. — Ты другой. Но всё тот же. — Я наблюдал за тобой, — вдруг сказал Дэмиен. — Всё это время. Филипп замер. — Я знаю. — Так ты всё-таки знал? — голос Дэмиена дрогнул. — Откуда ты вспомнил моё имя? — Чувствовал. Во сне слышал тебя… — он замолчал, отводя взгляд. — А ещё когда ты приходил. На опушку. Дэмиен поставил чашку на блюдце, и фаянс звякнул. — Я думал, ты меня не видишь. — Не видел. Но... — Филипп приложил руку к груди. — Чувствовал. И хотел вспомнить. — Ты не должен был этого делать. Я ведь тебя предупреждал, — голос Дэмиена дрогнул. — Этот ритуал… ты мог сойти с ума. — Я должен был, — Филипп серьёзно посмотрел на него. — Ты не имел права решать за меня. Никогда не имел. Дэмиен сжал зубы. Хвост намотался на ножку кресла туже, и дерево жалобно скрипнуло. — Я убил часть себя, чтобы подарить тебе счастливую жизнь. Я восстанавливался после этого почти год. А ты вдруг решил, что тебе нужны эти блядские воспоминания. — выплюнул Торн и тут же прикусил себе язык. — Это не "блядские воспоминания" — тут же твёрдо ответил Филипп. — Это моя жизнь. И ты — важная её часть. Хочешь ты того или нет. Дэмиен сжал губы и опустил глаза, залитые невидимой печалью. Ему стало стыдно за то, что он винил Филиппа. — Эй, — заметив перемену в его настроении, Филипп осторожно коснулся его руки. — Ты хотел как лучше. Я понимаю. Но это не твой выбор. Моя жизнь — моя. Моя память — моя. Даже если она… — он запнулся, подбирая слова. — Даже если она причиняет боль. Дэмиен дёрнулся: — Я не хотел делать тебе больно. — Я знаю. — Филипп поставил чашку и посмотрел на него в упор. — Но я бы всё равно предпочёл эту боль, чем пустоту. Дэмиен сидел, не двигаясь. Только пальцы чуть подрагивали. — Прости, — выдохнул он. — Нет. — Филипп покачал головой. — Не проси прощения. Просто… больше так не делай. Никогда. — Не буду. — Дэмиен поднял на него взгляд. — Обещаю. — Врёшь? — Нет. Больше тебе я не вру. Филипп смотрел на него, и что-то внутри — там, где всё это время была пустота — начало потихоньку оттаивать. — Ладно, — сказал он. — Тогда… чай пей. Остынет совсем. И попробуй джем. Дэмиен послушно взял маленькую ложку и слегка неловким движением зачерпнул себе немного джема. Как только капелька сладости попала ему на язык, его глаза значительно расширились от удовольствия. Он тут же произнёс: — Это же божественно... Филипп, глядя на него, улыбнулся. Мягко, искренне. — В следующий раз я принесу тебе клубничный. Уверен, тебе понравится. Дэмиен замер. Посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — В следующий раз? — переспросил он, и в голосе прозвучало что-то такое, от чего у Филиппа защипало в носу. — Да, — сказал он просто. — В следующий раз. — Я... — Дэмиен проглотил джем и продолжил весьма серьезно, — могу...навещать тебя? — Я бы очень этого хотел. — сказал Филипп, смущенно пряча взгляд. — Но я думаю, нам обоим нужна неделька-другая, чтобы всё обдумать. Я прав? Дэмиен улыбнулся. Чуть пугливо, тревожно, но всё-таки улыбнулся.