Праздник

И вот он вновь был на этом глупом празднике, с глупыми клоунами, глупыми шариками и глупыми детьми. Его самого тащили на подобные мероприятия с детства, где разрисованный аниматор усаживал на исписанный, и, в некоторых случаях, погрызаный детьми стульчик, и просил рассказать о том, как сделать его работу. Как развесилить ребёнка. И тогда это было в кое-то мере забавно. Тогда он ещё мог натянуть улыбку и на пару-тройку часов забыть, какие "чудесные" родители привели его на это торжество. Забыть, что он не любит шоколад, которым был напичкан торт именинника. Забыть, что праздник был бы красочнее с друзьями, которых у него уже с детства и не было толком. Но сейчас он вырос, и из предложенных чувств были тугая боль в щеках от того, что приходилось каждый раз натягивать на себя улыбку, и желание поскорее убежать из этого красочного Ада. Серьёзно, визгами резвящихся детей можно пытать грешников. Затащила же его сюда всё та же семья — по факту, всё те же родители. Только праздник устраивали не ему, а его сестре, которую те не потрудились даже привезти сюда самостоятельно. Сестрёнка бегала от детей к аниматорам, и ему становилось дурно от предположения, что через несколько лет она будет думать точно так же, как и он сейчас. Подпирать стену стало немного интересней, когда взгляд зацепился за что-то смутно знакомое. Вернее, кого-то. Красно-бело-чёрный гримм на лице, образующий улыбку-полумесяц и острые ромбы вокруг глаз, костюм в такой же цветовой гамме. Длинная белая коса, которая за несколько часов работы растрепалась — видно, дети дёргали. Странно тихий и спокойный голос, что с его позиции и не разобрать толком, что она говорит ребятам. И непривычно живая улыбка, смотрящаяяся на фоне её сценической роли как пазл неправильной формы. Он не понимает, откуда он её знает. Не понимает, пока не начинает медленно тонуть в водовороте воспоминаний. Вот разрисованные, как в психбольнице, стены — кто придумал делать чисто-белые стены с мультиками на них? Вот ненавистный шоколадный торт, вот радужный клоун — у него в руке охапка шариков — помнится, рассказывал, что сюда на них прилетел — и красная пищалка вместо носа. Вот клоун водит его по всем аттракционам этого места, но в какой-то момент в это действо вклиниваеться она. У неё в руке единственный полосатый шарик чёрно-белого цвета — где только достала такой? У неё голос, как мурчание кота — не сравнить с криками за оценки дома. У неё всё его внимание, весь его дейский разум, как на ладони — и без всяких вопросов про настроение и любимый цвет обошлись, спасибо. Водоворот отпускает только когда живущий на одном только кофеине разум выдавливает из себя все возможные детали. В этот момент он, словно очнувшись, обнаруживает себя сидящим у стены, на детском стульчике. Краем глаза он заметил, что сестру уже забриют родители, и он неопределённо махнул всем им, поднимаясь. Какая-то часть сознания пыталась задать себе же вопросы о том, почему они приехали — не смогли дозвонится до него? — или как давно сестра ждёт тут кого-то, кто бы её забрал, но ноги сами несли его в абсолютно другую сторону. Он не помнил, как шёл, куда и с какой целью, пока в момент не обнаружил себя около лавочки у задней стороны торгового центра. А на лавочке сидела она, всё ещё в образе, с бумажным стаканчиком из кофейни на коленях. — Привет, — кинула она, не оборачиваясь. Может она кого-то другого тут ждёт? Выждав пару секунд, он таки смог открыть рот и промямлить что-то вроде ответного привествия. — Ты так на меня смотрел, я всё думала, подойдёшь или нет? — с легкой улыбкой промурлыкала она, уже разворачиваясь к нему лицом. Расслабленность её позы и спокойствие голоса указывали на то, что её, кажется, вообще не пугал странный парень, который пялился, а потом и пришёл к ней. Даже с первого раза и не скажешь, кто из них двоих более странный. — Правда? Я не заметил, что рассматривал тебя, — проговорил он уже чуть более уверенно. — Конечно не заметил, — её улыбка стала шире, — Ты так много думал, что я удивлена, как твоя голова не взорвалась. Он, всё ещё не до конца понимая, реальность ли это, или просто странная шутка разума, уселся на скамейку рядом с ней. Кожей чувствовалось, что как только бардак в голове обретёт какой-то смысл, перестав быть белым шумом, его сразу же собьёт с ног шквал мыслей. Они оба молчали несколько минут, то и дело разглядывая то друг друга, то небо вдали. — Я тебя видел. — Конечно видел, — снова легко согласилась она. — Нет, я тебя видел, когда был ребенком. — Я так и поняла. Это был бессмысленный разговор. Казалось, она вот-вот должна была предоставить ему адекватное объяснение тому, что он видел, но этого просто не происходило. — Ты за столько лет вообще не изменилась. Как будто бы заморожена во времени. Эта фраза заставила улыбку вновь стать широкой, а во взгляде темных глаз блеснули лукавые огоньки. — Вау, да за такой комплимент многие женщины подрались бы. Но не думай, что меня можно подкупить этим. — Я и не подкупаю, — тихо, но твёрдо сказал он. — Тогда что же ты хочешь этим сказать? — брызнула она на него своим озорством. Но вопрос был и правда хороший, и ему было сложно — читай: невозможно — найти ответ на такой, казалось бы, незамысловатый вопрос. — Может, обсудим то, что говоришь ты? — когда это он начал тыкать незнакомцам? — Например то, что ты говоришь детям? В её глазах сколыхнувшийся океан спокойсвия — вопрос понравился. В них плещется ненавистный ему шоколад, на лице и одежде — больничный белый цвет, но к девушке парадосксально сильно тянет. — Ничего плохого, если ты об этом, — буднично сказала она, — просто дети рассказывают мне, что им болит, а я стараюсь им помочь. Но я не ко всем подхожу. — И что же "болит" у моей сестры? — Сложно сказать. Она улыбчивая, так сразу и не скажешь, что думает она точно так же много, как и ты. Не думаю, что она запомнит меня, но слова о том, что может ей помочь, она должна не забывать. Но гораздо интереснее то, что болит у тебя. — Не думаю, что это применимо ко мне. Я ведь уже не ребёнок. — Правда. Ты никогда полноценно и не был ребёнком — поэтому я тебя и заприметила. Тебе всегда нужно было знать слишком много и думать об этом постоянно. Он выждал минутную паузу, чтобы переварить сказанное, после чего выдал откровение. — Но я не помню, что ты мне сказала. — Я знаю. Поэтому ты здесь — потому что ищешь ответ, который потерял давным-давно. — Ты поможешь мне найти его? — с глубоким вздохом он решается вступить в их маленькую словесную игру и последовать сценарию, который на ходу выстраивал арлекин. — Конечно. Только скажи мне, почему ты не любишь праздники? На этом моменте он окончательно перестал пытатся понять, каким образом она собирала о нём так много инфориации. Он ведь нигде не встречал её, кроме одного момента из детства. Верно, не встречал ведь? — Это просто. Праздники — это не более чем сборища "родных" людей, которые поздравляют себя с твоими достижениями и делают вид, что им есть до тебя дело. Его ответ не смешной, он до тошноты правдивый и грустный. Но её улыбка становится только шире, хотя казалось бы — куда больше? — Говорила же — ты знаешь слишком много. Но суть праздников в другом. Их суть в том, чтобы получить эмоции, и на время забыть, кто ты, что происходит за пределами празднования, и о чём тебе не стоит думать. Ты с детства знал, что у тебя не выйдет полноценно сбежать в праздник, вот и думал без устану. Ты не не любишь праздники — ты злишься, что они не могут оказать на тебя должного эффекта. Она договаривает и отворачивается обратно, к небу, допивая что-то, пахнущее как чёрный чай. А он так и остаётся сидеть, пригвождённый к скамейке. И тут он вдруг понимает, что это правда. Что праздники созданы не ради какой-то несмешной шутки. Что клоуны тоже живут свою жизнь, и редко когда она весёлая. Что дети совсем не глупые — они понимают гораздо больше, чем вы думаете. Просто не осознают того ужаса, что кроется во всём, что они поняли. Одновременно с тем волной надвигается осознание насколько он одинок. Насколько одинока и она. Насколько они разные, и одновременно с тем же они об одном.