Последний день лета

Сатору столкнулся с какой-то девушкой. Та залепетала, что-то возмущенное, резкое. В ушах лишь задребезжал эхом шум. Годжо не различил ни одного цвета в её одежде, ни единой черты лица, мозг лишь зацепился за похожие, но совершенно не те... Два темнеющих в глазницах зрачка. Глаза... Тело опять сшило изнутри тупой болью. Карие. Особенные. В них Сатору будто бы всегда мог укрыться от всего мира, которому "сильнейший " был так нужен и одновременно напрочь отвергаем со своими, не свойственными его статусу, эмоциями. Такие глубокие, но совсем, совсем не страшные, хоть и кромешно тёмные. Там ведь темнота не ночная — страшная и бегущая морозцем тревоги по загривку — там уютная и тёплая, всеобъятная... Годжо любил смотреть в эти глаза, уставше, сонно моргая, после очередного затянувшегося задания, когда всё уже позади... Когда они с Сугуру уже стояли в просторном длинном помещении, с деревянными, слегка колющимися занозами, досками на полу, и огромными окнами во всю, противоположную дверям в жилые комнаты, сторону коридора и смеялись над чем-то совершенно столь несущественным, но в эту минуту, отчаянно ускальзавшим из под пальцев Годжо. Иногда, когда друзья совсем уж валились с ног — присаживались на пол, расслабленно откидываясь либо на стенку, либо, как часто любил делать Годжо, на плечо Гэто, при этом приобнимая его за руку, ближайшую к нему. За окном мерцали звёзды, и они мерцали. Два, со сбитым ритмом, сердца, будто подстраивались под свою, только для них — частоту, заставляя обладателей, немного подзадыхаться. Годжо тогда только сильнее утыкался в, иногда сильно пропахнувшую потом, олимпийку, футболку — неважно. Они пахнут Сугуру — неважно каким образом. Где они — его тёплые глаза? Они вообще сияли в последнее время? Сатору замечал, что они тускнели, замечал, но раз за разом уговаривал себя на то, что всё в порядке , потому что так говорил Гето, а он ему безоговорочно верил. Возможно ли, что Сугуру не сказал ему правды тогда? Что он худел и выглядел столь уставшим и рассеянным не из-за летнего зноя? Что он не мог доверить Годжо "всё" в ответ... Он ищет их, мечется среди оживленной улицы мегаполиса — Токио. Этот город никогда не казался Годжо таким огромным. Люди — все спешат по своим делам. Они разные: разноцветные, разного роста, телосложения. Только почему-то обычно настолько острое зрение, в ясных, голубых как небо глазах, мутится, кружится. Они правда сейчас больше на два омута без дна походят. Жители города будто рокочущие волны океана в бурю. Смывают Годжо, толкаются - топят. А он - сильнейший : ничего не в силах сделать. Барахтается, глотает раздражённой глоткой воздух. Позвать опять может?... А зачем? Звал же уже, голоса нет давно, только рваное, хрипящее, как у Инумаки после использования техники, раздаётся дыхание. — Сугх...гуру... — Годжо задыхается. Нет. Директор точно говорил о ком то другом. Разве мог его добрый Гэто сделать, что-то такое?! Разве мог Гэто уйти и не позвать с собой его? Разве мог Гэто не сказать ему и слова, и исчезнуть...? Только где же он тогда? Где его Гэто? Гэто Сугуру. Гэто...... — в голове шумит всё сильнее. Годжо как слушает несуществующий канал телевизора. Кажется, что сейчас ноги подкосятся окончательно, да и тело развалится мелкими осколками. Стеклышками, голубенькими. Люди не заметят - пройдутся - останется только пыль. Сатору Годжо ведь —сильнейший маг! Появится какое сильное проклятие : "Где же Годжо Сатору?!" Если он вдруг посмеет проигрывать, все будут причитать: " Нет, он не может проиграть! Сильнейший Годжо Сатору же не может оставить нас без своей защиты!!! " Но когда совершенно ошарашенный, растрепанный Сатору, будто в трансе, шатается по городу, не видя ничего вокруг — им всем, вот забавно, плевать. Люди не любят выделяющихся из серой массы, по любому признаку, будь то не модельные формы тела, заикание, излишняя молчаливость — что угодно, на чём можно за бесплатно выместить накопившиеся негативные эмоции. Сейчас Годжо для них буквально — двинутый. — Молодой человек, осторожнее! Смотрите куда идёте! — у Годжо глаза с две плошки Смотрят так потеряно, будто Сатору слепой совсем. Он отшатывается, хватаясь за кофту на груди, да так и, не в силах даже нормальное функционирование сердца контролировать, застывает в паре шагов от, с каким-то даже отвращением, смотрящей на него женщины. Она круто разворачивается, бухтя под нос, что-то о том, что он сумасшедший и спешно уходит, дребезжа по асфальту своей сумкой на колёсиках. Годжо с полминуты тупо пялится в заасфальтированную землю, откуда только что уехали маленькие чёрные колёсики, а потом опять принимается мазанно водить глазами по сплошь серой толпе. Сатору бесится, будто чуть осознает — бесполезно. Злится на себя, на Гэто, на людей вокруг, а за что — он и сам не знает. Просто в груди отчего то так тоскливо, пусто...и болит... Годжо никогда такого прежде не ощущал. В штанах вдруг задребезжал-зазвонил телефон. Сатору вздрогнул и с третьего раза попав дрожащей потной рукой в карман, достал устройство, сжав его так, что аж корпус тихо затрещал и нажал зелёную кнопочку, каким-то чудом вообще попав по ней. Это была Сёко. — Алло, Годжо? Я нашла Гэто, тут, в Синдзюку. — голову будто прошивает дрелью. — Понял, скоро буду, не уходите никуда. Сёко, ты не пыталась выполнить просьбу директора?. — от этого словосочетания Годжо мутит, телефон выскользывает из потных рук и с высоты его немаленького роста, грохается на асфальт — стекло прошила трещина, длинной в весь экран. Практически падая вслед за телефоном, Сатору подхватывает устройство обратно —на трещину плевать. Главное, что звонок всё ещё идёт. Из коробочки звучит конец фразы, после которой Сёко сбрасывает.— Хэй, я вообще-то ещё жить хочу! — девушка слегка усмехается. Годжо срывается на бег, ноги не слушаются, постоянно запинаясь о дорогу, людей. На поворотах, время от времени, тело больно стукается об углы зданий. На беленькой табличке впереди , кое-как различимыми буквами наконец значится "Синдзюку". Голубые глаза резко резко выхватили из толпы единственного не серого человека на этой бьющей по ушам огромной улице. — Сугуру! — в глазах заплескались тревожные блики - капельки. Он ведь сейчас всё объяснит, всё будет в порядке, ведь так? Гэто сейчас скажет, что его оклеветали, что директору Яге передали ложную информацию — это же Сугуру. От чего же Сатору так трясёт? Откуда - то появился сорванный голос, хоть голосовые связки то и дело уводили звук на слишком высокую частоту. Приходилось откашливаться. На сегодня в последний раз — мозг отчаянно заработал, пытаясь выбить, из даже не подошедшего к Годжо в толпе, друга, объяснения. — Может хоть объяснишься, Сугуру? — получилось громко. — А зачем, ты уже всё слышал, мне больше нечего добавить . — Гэто даже не повернулся к нему лицом. Голова отказывалась работать. Лицо всё больше искажалось гримасой , что представляла из себя какую-то совсем неоднозначную смесь тревоги, злости, боли, непонимания и осыпающихся с сердца осколков чего-то тёплого, но теперь очень острого и колючего. — И ради этого ты поубиваешь всех кто не имеет способности?! Даже родителей?! — он всегда говорил о другом... — В этой цели нужно быть последовательным. Да и к тому же , не только они сейчас — моя семья. — а кто твоя же твоя семья, Сугуру... Я видимо не подхожу под эти критерии? Годжо сильнее впился ногтями в только-только подзатянувшиеся корочкой ладони. Она треснула. — Я не об этом спрашивал! Ты же сам говорил, что нельзя убивать бессмысленно! — Что не так? Почему всё идёт не так... Почему сейчас происходит, то что происходит?.. — Так, смысл есть, великий, я несу в этот мир справедливость... — Гэто будто бы совершенно наплевать, он говорит куда-то в в землю. Годжо едва различает слова. — Да нифига! Ты собрался перебить всех немагов, чтобы создать мир для магов?! Да у тебя в жизни ничего не получится! — Сатору сам не знает, зачем кричит. Он размахивает руками, отчаянно жестикулируя неслушаюшимися руками. Хоть повернись, Гэто, это правда ты?... — Я тебе говорю, бессмысленно браться за невозможное! Сугуру назвал его наглецом. —Что?... — глаза ещё сильнее впиваются в затылок Гэто, в чёрные, немного пушашиеся волосы. — Тебе ведь это по силам, Сатору... По силам? Что он несёт?.. — Но при этом, ты во весь голос заявил... — зрачки-омуты пульсируют-дёргаются всё ещё в неверии. Волосы мокнут и слипаются у корней от обильного потовыделения. Холодные капельки скатываются от ушей по лицу. — Будто остальным... Никогда такого мира не добиться... Среди однообразного бесконечного потока, обтекающего их двоих, фигура впереди неспеша развернулась на 180. — Ты сильнейший , потому что Сатору Годжо или Сатору Годжо, потому что сильнейший?... — Не понимаю, к чему ты клонишь..? — Если бы мне удалось стать тобой, глядишь и смог бы воплотить свою "невозможную" мечту в жизнь... Я со своей судьбой определился. Остаётся только выкладываться по полной и делать, что умею... — у него безумно пустой взгляд. Сатору задыхается, обливаясь потом. Смотря во все глаза на друга. Но те родные добрые светлячки в них, разбились о раскалённую лампу и навечно похоронены в бездонных чёрных омутах. Без них темнота похолодела, теперь она таит что-то жуткое, что-то созданное из ненависти Сугуру к самому себе. Ненависти, которая того поглотила — забрала у Годжо, а он — дурак, не успел. Не успел понять. Не успел поймать, остановить, досказать, чтобы Гэто не надумывал лишнего... Не успел ничего, лишь потому, что безоговорочно верил каждому его слову и не знал, что с его Сугуру могло произойти так. Сугуро разворачивается неспеша и ускользает сквозь толпу. Годжо совсем теряется. В голове почему-то отдал финальным выстрелом приказ директора... Дрожащие пальцы сложились в позу техники. — Хочешь убить — убей... — глухо отзвучало на прощание. Руки затрясло сильнее, всё тело будто затрясло в лихорадке, потные пальцы разжались не в силах активировать заклятие. Сатору так и остался стоять, смотря вслед Сугуру. Тот уходил неспеша и мучительно долго. Медленно растворяясь — сливаясь с серостью людей вокруг. Годжо отчетливо слышал бьющий в голове набатом пульс. Чувствовал , как тело отказывается от своих задач и ноги подкашиваются. Лишь светло-голубые глаза неизменно остаются распахнутыми на максимум. Нижние белёсые реснички чуть слипаются от солёной влаги, внезапно начавшей накапливаться в глазах. *** Сатору не помнил сколько времени он так провёл. Посреди улицы, в неизменно движущемся людском течении. Много кто за эти секунды, минуты, часы, дни(?), прошёл мимо, кинул озадаченный взгляд, споткнулся о него и обругал. Маленький мальчик в жёлтых сандаликах спросил у своей мамы: — Мамочка, почему этот дяденька стоит на коленях? Ему плохо? — малыш с интересом глянул на Годжо, а затем, хлопая круглыми глазёнками, на женщину, держащую его за миниатюрную ручонку. Та одернула ребёнка, спешно уводя за собой: — Сакоши, пойдём, мы и так уже опаздываем! Дяденька взрослый — разберётся. Солнце медленно уползало вниз по небосводу. Потихоньку остывал асфальт. В воздухе рассеялась вечерняя прохлада, а по бледной коже разбежались мурашки. В голове совершенно пусто. Будто чёрная дыра разверзлась там, с протяжным звоном на одной ноте, нещадно поглощающая все мыслительные процессы — переваривая их в своём желобе. Но совершенно нетронутыми оставались бесчисленные воспоминания о их с Гэто времени, проведённом вместе — длиннющей кассетой навсегда вшитые в мозг. Сейчас они тысячей маленьких, но безумно важных моментов врезались в мозг на всей скорости: *** В одинаково белых рубашках, ужасно больших, но безумно удобных — они едут на всей скорости по трескающейся, пылящейся, от затянувшейся засухи, дороге. По обе стороны шумят на ветру насыщенно-зелёные, пышные деревья. От них веет прохладой и свежестью, хоть немного спасающей от жары под +30 градусов по Цельсию. Под руками Сатору — тёплый торс друга, который Годжо непринуждённо оплетает объятьями — чтоб не свалиться с велосипеда. Тот так быстро крутит педали, что аж дух захватывает. В ушах свистит южный ветер. Громко очень. Но Годжо слышит лишь, то как громко смеётся Гэто и как сильно стучат их сердца — сердце друга ощутимо даже сквозь спину, к которой Сатору время от времени прижимается на поворотах, чтобы там же и не слететь с транспорта. Да и собственные переливы смеха, не отставая, раздаются по всем близлежащим долинам. Смех Сугуру в отличие от его собственного — заливистого и звонкого, резко-громкого — раскатистый, очень мягкий и глубокий, как сам Гэто. Когда тот смеётся, в ясно-голубых глазах сами собой, незаметно для их владельца, начинают искрится много маленьких, но очень ярких звёзд. Годжо слушал бы его смех вечно. Голос Сугуру впринципе, очень расслаблял. Сатору каждый раз млел, от его намеренно растянутого, будто мурчащего: Са-то-руу. Он частенько любил пользоваться практикой "ой, извините, я глухой", дабы Гэто ещё пару разочков позвал его по имени. *** Вот они — разгорячённые, истекающие потом и азартом в венах, носятся по всему баскетбольному корту, собачась за мяч так, будто это не они же, минут тридцать назад, сидели на скамейке спиной к спине в углу этого зала и, не торопясь, попивали газировку, болтая о том как же не хочется всё-таки переться на исследование какого-то странного проклятия 2 уровня(?), выданного им как миссия, чисто из-за того, что там всё настолько запутано, что этот уровень твари, был присвоен практически методом фигурного тыка пальцем в небо. *** И в этом же зале, Сатору и Сугуру, в последствии, говорили, время от времени отдавая ленивые пассы друг другу и забрасывая в корзину редкие мячи, о смысле защиты не владеющих магией людей. Гэто тогда сказал, что их магия нужна, чтобы защищать тех, кто ей не владеет. А Годжо: что ему уже жуть, как тошно, защищать "всяких там слабаков". Зная насколько Сугуру верен своим принципам, он никогда бы не подумал, что когда-либо в жизни, услышит и увидит собственными ушами и глазами, произошедшее за последние двадцать четыре часа. Годжо ведь просто придурялся. Да, ему правда было банально скучно постоянно бегать с бубном вокруг немагов. В нём с раннего детства, как в отпрыске одного из сильнейших кланов Японии, воспитывали чувство собственного превосходства над всем миром. Но всё те же люди, так же и вбивали в голову установку: твоя цель — защищать слабых. Годжо должен был быть готов положить на кон всё: всех своих будущих товарищей, все свои чувства и эмоции, свою жизнь, свой разум — отдать простому люду всю свою великую силу вместе с собственным сердцем, при надобности, должным быть вырванным из его груди, без остатка. Сатору просто не знал, что для мага можно по-другому. *** Сатору так же не знал, что Гэто может быть другим. Что, вот так возьмёт и выскользнет из его раскрытых тому на всю тысячу процентов объятий. Объятий, в которых Годжо мог выключить абсолютно все техники и расслабиться, почувствовать себя абсолютно защищённым, укрытым от любой напасти. Сатору наверное не признал бы этого. Он сказал бы о том, что Гэто его лучший друг, что Сугуру чудесный человек, мышлением и принципами которого, он восхищается. Сказал бы что время, проведённое с ним, было очень весёлым и лёгким. Но врятли бы обмолвился, что он чувствовал себя таким нужным, когда Гэто звал его по имени, так как умеет лишь он. Что он растворялся, таял в его объятиях, одновременно с этим сияя так ярко, что сам удивлялся, что так может. Он ни с кем не был более искренним. Сугуру вызывал в сердце такие эмоции, что Сатору даже не знал, как они называются. Сатору безумно сильно привязался. А сейчас обнаружилась ещё одна — новая эмоция — ощущение. Из тела будто на живую вырвали позвоночник, зацепив ребром и душу. Забрали, а бездвижное тело выбросили в океан. Голубоглазая тушка медленно погрузилась на дно, при этом всё ещё умея чувствовать. Сердце осталось, незащищённое клеткой ребёр, но живое физически. Странно, что оно ещё бьётся, потому что в лёгких вода до краев. *** Один полдень назад от Годжо ушло за горизонт его солнце и, в отличие от земного светила, уже врятли вернётся. Под ладонями вдруг резким контрастом на воспоминания ощутился холод. На улице, хоть и вечерело, было ещё довольно тепло. Этот ползущий смыкающимися на шее чёрными костлявыми руками мороз, врятли чувствовал кто-либо ещё, находящийся сейчас на вечернем Синдзюку. Сатору сжал пальцами пустоту под руками, обдирая кожу на подушечках об асфальт. Взгляд постепенно осмыслился, но при это не перестал быть очень-очень потерянным. Годжо озирался вокруг, не понимая где находится и кто он такой. Дома вокруг плыли, смешиваясь с заходящим солнцем, что окрасило небо в ярко-розовый. Прошло 3 часа с того момента, как Гэто растворился среди людей и их, эхом отражающегося в безумно гудящей голове, гомона. На плече вдруг стала ощущаться чья-то маленькая, но настойчиво тормошащая его за плечо рука. — С вами всё хорошо?... — молодая девушка лет семнадцати на вид, встревоженно смотрела на него, присев на корточки рядом. — Вы нехорошо себя чувствуете?... В голове что-то громко перещёлкнуло. Годжо немного неуверенно, но встал и выпрямился, осторожно выскальзывая из под ладони незнакомки. Сейчас — это был верх самоконтроля. — Нет, нет, что вы, я просто выронил ключи, не беспокойтесь! — губы растянулись в блистательно-механической улыбке, обнажая ряд идеально-белых зубов. Девушка в недоверии ещё раз осмотрела загадочного, светловолосого молодого человека с оплывшими красным глазами. Абсолютно белые реснички под ними слиплись и поблескивали влагой. Идеально приветливая гримасса во все тридцать два зуба, смотрелась на его лице какой-то неправильной, искажённой, как маска, в суматохе подготовки к представлению, налепленная не на весёлого клоуна, а на актёра, играющего Пьеро из "Золотого Ключика". — Вы уверены? Сердце в груди больно сжалось, выбивая воздух из лёгких. Сатору коротко кашлянул в кулак. — Абсолютно. Её глаза прошивали своим мерцающим заботой взглядом насквозь, Годжо поспешил ретироваться. — Чтож, хаха, я пожалуй пойду, дела ждуут! Прощайте, прелестная мисс, спасибо что побеспокоились, премного благодарен! Он быстрым, как можно более уверенным шагом, прошёл за угол ближайшего кафе, завернул в переулок и через два шага сполз по стенке вниз, не в силах отдышаться. Обычно это давалось легче. Закаливаемая на протяжение всей его жизни маска, вся трещала по швам. Кареглазая прохожая так и осталась смотреть вслед расправленной в горделивой походке спине мага. Искал ключи на протяжении десяти минут, не шелохнувшись и не реагируя ни на один мой вопрос...— подумала она — конечно... Спустя минут пятнадцать-двадцать, Сатору встал и, не чувствуя ног, пошёл вперёд, туда, где согласно мышечной памяти, находился магический техникум, нужно было вернуться до темноты: директор ждёт. *** Годжо не дошёл до комнат: просто сел на бесконечно долгие — ступени-скамейки у входа. Сел, уткнулся носом в колени, не понимая, зачем вообще куда-то дальше идти.Он слишком устал для этого. Зачем он вообще дошёл сюда, почему он один сейчас. А где сейчас Гэто...? Сатору нервно усмехнулся, смотря на бетонную поверхность внизу, меж колен. Почему он думал, что Сугуру послушает его, почему был так уверен, что способен его переубедить? И всё же: Годжо заигрался своей "уверенностью". Забыл, что Гэто — исключение из всех его правил. Мимолётно захотелось напрочь вырвать слишком ясно-голубые глаза из орбит. Но единственный человек, которому он нужен был не только за эти красивые до жути глаза, ушёл от него. Без этих небольших склизких шариков, видящих и работающих, он сразу перестанет быть нужен всем-всем на свете. Всем, перед кем он каждый день паясничает, показывает какой якобы крутой, всесильный, всемогущий — всегда идеален, всегда всех спасёт. Он же ведь родился с золотой ложкой во рту. Но золото на самом деле было лишь сусальной позолотой. И ложка облезла и проржавела. Медленно, но верно: жизнь предмета подошла к концу — и Сатору исчерпал всю свою возвышенность и удачу. Зато кровный долг за такое происхождение — остался. Годжо думал, что вынесет это всё, был в этом уверен, потому что у него был Сугуру. Потому что он знал, что всегда может уснуть на его плече, хоть прямо посреди боя. Гэто его не кинет. Сначала в конце уверенно стояла точка. За последние сутки она сначала рассыпалась многоточием, затем вопросительным знаком, а затем и резко противоположным: Почему он оставил меня тут, совсем одного? Нет, вокруг много людей помимо него, но Сатору теперь и правда совсем один. Он ещё не до конца осознал это. Но придётся. А он ведь даже не имеет права умереть, если захочет. За его кровь, за клятву его клана, что Годжо даже никогда не видел прописанной как-то корректно: он не может просто взять и поступить так эгоистично — выбрать лёгкий путь — выбрать смерть. Люди останутся так беззащитны перед проклятиями высших уровней... Баланс в противостоянии магов и тварей будет нарушен. Клан Годжо может стать разочарованием Японии и изживёт себя с его смертью. Поэтому, пусть даже не сам "Годжо", но его напитанная силой оболочка, обязана всегда защищать человечество, без перерывов и исключений. *** За спиной, под чьими-то нелёгкими шагами, зацокали бетонные ступеньки. Годжо не было дела. — Ну и почему ты его отпустил.? — послышался откуда-то слева мягкий, но немного то ли рассерженный, то ли раздосадованный баритон. Годжо чуть было не рассмеялся. — Вы это всерьёз спрашиваете?... — раздражённо выплюнул он, уводя взгляд от созерцания своей левой коленки, Сатору уткнулся лицом в тыльную сторону ладони, руки согнутой в запястье, локтём воткнутой в другое колено. Директор Яга шумно выпустил воздух из лёгких. — Да нет, забудь, зря я спросил...— мужчина так и не сел рядом, продолжая непоколебимой скалой, стоять рядом. Годжо приоткрыл прикрытые белым пухом ресниц глаза. То ли из-за очков с тёмными стёклами, съехавших вниз по переносице, то ли от шутливых отблесков вечернего светила: ясно-голубые изначально, радужки глаз сейчас казались пасмурно-серыми. Они расфокусированно устремились на что-то, явно не находящееся в этом месте здесь и сейчас. — Скажите, а я ведь и вправду сильный..? — Годжо не знал, зачем он спрашивает. — Да, по мне — даже слишком. — на лице директора пролегли тенью глубокие морщины. — Только,... похоже плохо, что я такой один... — Годжо сгорбился в три погибели и в этот момент казался таким разительно маленьким, скукоженным. — Мне по силам спасать лишь тех, кто уже готов быть спасённым... Мужчина не нашёлся с ответом, да и навряд ли его ученик сейчас в этом вообще нуждался. Ещё какое-то время они пробыли вот так — молчаливо созерцая последние золотые отблески заката на кронах деревьев и разномастных зданиях Токио, а затем Сатору молча поднялся и всё в том же сгорбленном состоянии, глубоко сунув руки в карманы штанов, ушёл в сторону комнат общежития. От него исходил вроде бы его стандартный, вне боя, объём проклятой энергии — техника бесконечности. После событий с Хранилищем Звёзд, Годжо не выключал её практически никогда, трудно различимая обычному глазу, но отлично видимая для директора оболочка: искрилась, как затухающие под дождём всполохи пламени в костре и мигала, то затухая, то будто беснуясь, растягивалась в ширину во всю свою мощь. Директора это всерьёз беспокоило, как учителя и наставника Сатору, но как человек, что испытывал к этому совершенно безбашенному, неугомонному сорванцу, по-отцовски крепкую привязанность ,он решил, что это может подождать и до завтра, а может и дольше. Он просто будет наблюдать. Он просто постарается быть неподалёку, если Годжо будет в нём нуждаться. *** На входе в комнату Сатору остановился, до белых костяшек схватившись за дверной косяк. Спину жгли их с Сугуру, близко-близко сидящих рядом под окном на деревянном полу, фантомные взгляды. Кожа побежала мелкими мурашами. На мгновение кинуло в жар. Годжо, жмурясь, потёр переносицу. Комната Гэто находилась в метре дальше по коридору. Сатору видимо было мало боли на сегодня, потому что мазнув по своей, уже за открытой дверью, комнате, он хлопнул ею и через четыре шага, еле переставляя ноги, был внутри бывшей обители друга. Годжо тяжело опустился на пол, прям у порога, сложил ноги лотосом, руками приобнял себя за плечи и в узкую щёлку, уставших, опухших, с парой лопнувших сосудов, глаз, устало оглянул помещение. Тут будто время остановилось. Незаправленная постель с рыбками Кои на пододеяльнике, подушке и простыне. Несколько чашек чая на прикроватном столике, из них торчат пакетики заварки, внутри наверняка расплывшиеся коричневыми разводами чисто чёрного чая и остатками кристалликов сахара, хотя откуда им там оставаться, Сугуру всегда клал только один кубик. В ящиках комода наверное идеально ровно сложенные, идеальными рядочками и стопочками — вещи. Стеклянная пепельница на подоконнике была полной выкуренных сигарет. Сатору не любил их запах. Не любил, когда Гэто курил рядом с ним. От едкого дыма Годжо будто придушивало, накатывало ощущение — как в лёгкие колючек насыпали. Он кашлял и ругался на Сугуру, чтобы тот не курил рядом с ним, а лучше бы и вообще не курил. Сатору беспокоился за его здоровье: за его мягкий раскатистый голос, в котором хрипами при дыхании читались прокуренные лёгкие, за то, что Гэто так быстро начинает задыхаться в бою, за то, что кашляет, будто ворона каркает, хронически. Когда Сугуру брал из пачки тонкую бумажную трубочку и поджигал её, Годжо насупливался и намеренно, как можно более гордо, уходил сердитый. А потом сидел на ступеньках в тени деревьев, многолетнего леса, что окружал магический техникум и бесился, выговаривая своё недовольство бедным камням, швырямым со всей силой вниз с горы, и густым зелёным кронам, щумящим на ветру, будто всё понимают. Если же была зима, он наглухо запирался в своей комнате, вымещая недовольство на своей бедной истрепанной подушке молочно-белого цвета. — Ну вот ему же хуже! Прокурит свои лёгкие с концами, и так кашляет чуть ли не на каждом шагу, что слушать страшно, а сразу после — опять закуривает сигарету! Ну придурок же?!.... Деревья лишь все так же шуршали. Годжо, закинув руки за голову, лежал под одним из самых больших и смотрел сквозь отбрасывающиеся на него, полупрозрачные тени от листьев, на чисто-голубое небо. — Придурок... — зачем-то повторил он. Взгляд опять зацепился за невысокий прикроватный столик о трёх ножках. Рядом с кружками, на краю, небрежно лежал открытый портсигар. Неровно уложенная горка сигарет, валялась внутри. В дне коробочки хранилась чёрная зажигалка с рыбкой того же цвета и карими глазами — это он подарил, подумал, что рыбина — ну прям вылитый Сугуру. Шутил ещё, что теперь Гэто будет хоть красиво орудие самоубийства своё прикуривать. Сатору их ненавидел, но теперь они непреодолимо напоминали о Гэто. А Гэто он ненавидеть не мог. Годжо встал, опираясь о стенку, проплёлся в глубь комнаты и взял одну, совсем не имеющую веса сигарету. Щёлкнул колёсиком зажигалки: со второго раза из маленьких жёлтых искорок вспыхнул таки отливающий синими всполохами огонёк. Подпалил кончик бумажной трубочки, та затлела. Появился тот самый отвратительный, но ощущающийся родным запах. Сатору поднёс сигарету ко рту и, что было мочи вдохнул. Чёрный табачный дым заполнил лёгкие. Они мгновенно раздражились, непривыкшие к такому, отторгая зловонные пары. Годжо схватился за грудь, кашляя от боли в диафрагме. Сигарета тлела, зажатая по примеру Гэто: меж указательного и среднего пальцев. Но грудь до отказа наполнена одним из оттенков запаха Сугуру и, невзирая на непрекращающийся кашель и разодранное им горло, Сатору делает ещё одну затяжку. Он оседает на пол, ничего вокруг не видя, от слёз, сочащихся из глаз. Стоя на четвереньках буквально выплёвывает свои лёгкие. Кажется ещё немного и они порвутся. Разлетится лёгочная плевра, разбрасывая забитые альвеолы по грудной клетке. Сигарета под рукой дымится, сквозь слёзы Годжо оглядывается на неё проверить, не помялась ли. — Сугуру... Как тебе это вообще может нравиться ... — он вымученно полуулыбается, потому что перед глазами не комната и сигарета в правой руке, а Гэто, стоящий у окна и медленно выдыхающий табачный дым. Сатору обессиленно плюхается на кровать, постеленную на полу, и невидящими глазами смотрит на тлеющий в руке окурок, поднятый над головой. Рука подрагивает, с сигареты падает серый, но ещё горячий пепел, тлеющий прямо в воздухе. Он, обжигая, осыпается на лицо. В местах соприкосновения белоснежная кожа покрывается небольшими по площади покраснениями. Пепел попадает на глаза, сжигая пару снежно-белых ресничек, но роговицы не достигает: на её поверхности всё ещё слишком большой слой солёной влаги. Грудь время от времени сотрясает остаточными конвульсиями кашля. Годжо лежит, не шелохнётся. Рука затекла, а сигарета потухла. Он опустил её лишь, когда начало настолько рубить в сон, что Сатору уже не мог контролировать своё тело. Белёсые ресницы в темноте комнаты, освещаемой лишь лунным светом, мягко льющимся из приоткрытого окна, трепетали, медленно моргая, с каждым разом всё продолжительней застывая в сомкнутом состоянии. Запутавшиеся взъерошенные волосы разметались по множеству маленьких разноцветных рыбок, нарисованных на постельном белье. Белые, в оранжевую и чёрную неровную крапинку. Очень красивые. Они с Сугуру любили кормить таких в городском парке. *** Была уже глубокая ночь, когда Годжо отключился. Он спал неспокойно. В позе эмбриона, крепко прижимая к ноги к неравномерно вздымающейся груди. Хмурился, бормоча что-то взволнованно, звал Гэто по имени, мажа ладонями в воздухе, пытаясь ухватить его остаточный фантом, ещё не рассеявшийся в прохладном от раскрытого окна помещении. Ему раз за разом снилось одно и тоже. Неумолимое и болезненное: Звонок Сёко. Он находит Сугуру на летнем Синдзюку. Тот будто и не он сам вообще. Говорит что-то странное, о чем Сатору никогда от него не слышал. "Объясняет всё" и уходит, даже не кинув прощального взгляда, на Годжо, кричащего ему в след просьбы поговорить подольше, разъясниться нормально, объяснить что в конце-то концов с ним случилось... Сугуру неумолимо растворялся в блекло-серой на его фоне толпе. И опять: Соскользнувшие из техники вспотевшие пальцы. Голубые глаза мечутся и дрожат. И совсем отчаянный выкрик в след: — Сугуру!... — СУГУРУ, ВЕРНИСЬ, ПОЖАЛУЙСТА!.... Люди шугаются в стороны. Годжо плевал на них с высокой колокольни. Годжо хочет бежать следом, но ноги не слушаются. Годжо кричит, но голос рассеивается, так и не выходя из глотки. Годжо с безумной силой сжимает кулаки, из щелей меж пальцев сочится горячая кровь. Широко распахнутые ясно-голубые глаза от чего-то наполняются влагой. Годжо не вспомнил бы, плакал ли он когда-то. Может в младенчестве? Он моментом даже удивился непонятной воде, накапливающейся в уголках глаз, пересекающей крупными каплями щёки. Мазнул ладонью, с мелко трусящимися пальцами, под веком и застыл, непонимая, что с ним такое. Воздуха в лёгких не хватает. Годжо хочет вдохнуть больше, но только сильнее задыхается. Дыхание из неровного сбивается на судорожное. Контроль над этим телом сейчас не принадлежит Сатору Годжо, он принадлежит Са-то-ру, чьё имя звучало из уст его самого дорогого человека. Са-то-ру, что сейчас обрёл чёрную дыру вместо сердца. *** До существовало такое место, где Сатору мог спать спокойно, умиротворённо и без кошмаров — после — он обречён вечно утопать в их цепких объятиях. В объятиях, что до сегодняшнего дня ассоциировались с тёплым и надёжным, таким всеобъемлющим, верным, чудесным, неповторимым, таким... таким — Годжо мог бы перечислять до собственной смерти — Сугуру Гэто.