Его маленькая тайна

Нет, то, что он старался уйти пораньше с любого мероприятия, заканчивавшегося более-менее развлекательной частью, я понимал. Я и сам не был большим охотником до танцев, выставлению себя на показ разгоряченной, жадной до впечатлений публике. Святочный бал с танцем четырех претендентов посреди рукоплещущей толпы, подмечающей каждую деталь моего гардероба, до сих пор был тяжелым воспоминанием моей жизни. Все детство проведший в постоянно полном людей доме, где ни на минуту не было возможности спрятаться, побыть наедине с собой, прячась то от скучающего Дадли, то от занятой хозяйством тетки, я отчаянно жаждал покоя и тишины. Иногда. Не постоянно, как, видимо, жаждал ее он. Но все же гам и переполох гриффиндорской гостиной и в особенности мальчишеской спальни зачастую утомляли меня до невозможности, и тогда я брал отцовскую мантию, и шел гулять по ночным коридорам школы. Несколько часов таких прогулок восполняли во мне дефицит тишины, давали возможность обдумать то, что произошло за день, то, что предстояло пережить и решить. Это его нежелание быть на виду я более-менее понимал. Понимал его и тогда, когда, выдержав необходимую по этикету официальную часть любого праздника, он старался скрыться от внимания всей школы в своих темных сырых подземельях. В моменты, когда мне нужно было что-то решать с девчонками, я ему даже иногда завидовал. Ну правда, убивать драконов и сражаться с чудовищами и то легче, чем пригласить на бал девчонку. Но произошедший однажды инцидент заставил меня пересмотреть это свое понимание его тяги к одиночеству. Да, он старался исчезнуть с любого праздника, терялся в толпе, когда директор с деканами затевали игрища со студентами, кривил нос на любое приглашение, высокомерно и презрительно оглядывал зал танцующих. Но было в этом всем, как мне казалось, нечто еще. Не только тяга к уединению, а еще и стремление избежать чего-то, что очень его угнетало. Либо раздражало. Либо перед чем он был слаб. Считал себя слабым. Наблюдать за ним я начал во время одного из балов. Сам теряющийся среди веселой и шумной толпы, я смотрел на него, спасавшегося бегством от любого случайного знака внимания, наблюдал за каждым его внимательным взглядом и жестом. И заметил только одну особенность — его цепкие взгляды ощупывали каждую мальчишескую фигуру в парадном костюме, как по чему-то совершенно его не волнующему скользя по стройным, затянутым в разноцветные платья девичьим станам. Точнее убедиться в этом выдалась возможность, когда на одном из праздников декан моего факультета Минерва Макгонагалл отправила меня передать ему весьма важное срочное послание от Дамблдора, находящегося в этот момент с визитом в Министерстве. Сжав в пальцах свиток с письмом, я пытался протиснуться сквозь толпу к его убежищу за колонной, но танцующие пары то и дело затягивали меня в круг, кто-то подходил с разговором, от которого не было возможности увильнуть. Прошло не меньше минут десяти, пока я пробрался из одного конца зала в другой, но все это время я старался не спускать с него глаз. Видимо, уверенный в том, что еще минута-другая, и он благополучно скроется в своих подземельях, задвинет засовы на старых скрипучих деревянных дверях и окунется в свое собственное понимание веселого и нескучного времяпровождения — с книгой в затертом узком старом бархатном кресле — он позволил себе выпить, чего я за ним до этого не замечал. Но сейчас я не мог ошибиться — за то время, что я пытался достигнуть его потайного местечка в тени, он дважды опрокинул в горло небольшие рюмочки с виски, выставленные на столе для преподавателей. Думаю, это и стало причиной его — в его собственном понимании — весьма расслабленного состояния, когда я все же приблизился к нему вплотную. — Профессор… — изучая его непривычно порозовевшее от выпивки лицо, я взглянул ему прямо в глаза и едва сдержал дрожь по телу, когда он перевел на меня несколько затуманенный то ли спиртным, то ли мыслями напряженный цепкий взгляд. Поблескивавшие в полутьме глаза казались средоточием внутреннего, усилием воли сдерживаемого огня, чуть вспотевший лоб с прилипшими к нему прядками черных, слегка завивающихся волос, плотно сжатые хоть и влажные губы, и жест защиты, которым он тут же оградил себя от меня, скрестив руки на груди, ясно подчеркнули то, что он хотел скрыть. Его что-то кардинально не устраивало в сложившейся вокруг обстановке, это что-то имело на него такое влияние, что он всеми силами старался защитить собственную непоколебимую стойкость, справедливо полагая, что сейчас она легко может треснуть по швам. — Что вам угодно, Поттер? — произнес он с таким холодным и надменным презрением, что я на миг даже заколебался в своей уверенности. Быть может, это просто скопившееся раздражение? Мое присутствие, шум, который он не переносил, обилие потных, разгоряченных, весело кружащихся учеников, глупые шутки и всеобщее такое неуместное и глупое веселье? Я протянул ему свиток. Подал молча, наблюдая за его реакцией. Его взгляд был направлен в сторону. Он делал вид, что не замечает ни меня, ни протянутого ему пергамента. — Дамблдор просил передать это вам. Сэр. Он коротко скользнул взглядом по моему чуть раскрасневшемуся лицу, мгновение стоял молча, а потом будто нехотя презрительно скривил краешек узких губ. — Вы умудрились в перерывах между танцами слетать в Министерство? Поистине, слухи, которые ходят о вашей новой метле, весьма правдивы. Я фыкнул в ответ и коротко пояснил про Макгонагалл. Еще пару раз окинув меня уничижающим гневным взглядом, он взял из моих рук пергамент. То ли выпитое все же сделало все дело, то ли он потерял над собой контроль на несколько коротких мгновений, но следующий его взгляд ожег меня таким огнем, что даже в душном зале, раскаленном от десятков танцующих разгоряченных тел, мне стало жарко, как ведьме в костре инквизиции. Взгляд длился буквально несколько секунд, но мне хватило, чтобы ощутить себя не просто абсолютно обнаженным, а намеренно распятым ради чужого удовольствия, связанным и раздетым, доступным любому чужому любопытствующему взору. Меня даже дрожью пробило в душном спертом воздухе. Будто кто-то ради забавы кинул за воротник снежок, и тот, тая, пробежал каплями воды по позвоночнику до самого пояса брюк. Видимо, я тоже зря выпил целый бокал шампанского. Моему и без того несдержанному языку тут же нашлось применение. — Что такое, сэр? Я как-то не так одет? На мне какие-то пятна? — с вызовом глядя ему в лицо, произнес я, намеренно тщательно оглядывая сверху вниз украшенную кружевами белую праздничную рубашку. Он побледнел, вскинул подбородок и, резко развернувшись на каблуках, рванул в сторону выхода из Большого зала. Я на мгновение ощутил себя победителем. Неизвестно в чем, но чувство было на удивление пьянящим. Окинув взглядом учительский стол, я подхватил такую же рюмку с виски и так же резко, подражая ему, опрокинул ее в себя. Огненное питье тут же обожгло внутренности, заставив ошеломленно встрепенуться. Я кинул еще один взгляд на танцующих, и четко, словно это было указано в том самом переданном ему письме, понял, что должен последовать за ним. Зачем? Я не знал этого сам, перебегая вслед за ним площадку у лестниц и направляясь под прохладные своды подземелий. Он заметил меня раньше, чем я успел подумать о том, что ему скажу. Завернув за угол, я тут же столкнулся с его выросшей посреди дороги фигурой с привычно сложенными на груди руками. Он даже не спрашивал ничего. Он стоял и ждал моих объяснений, очень медленно приподнимая левую бровь. Я стушевался, подыскивая слова. Но ничего путевого в голову не приходило. Тогда я просто набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул: — Я хотел узнать, может что-то серьезное стряслось? — я бросил выразительный взгляд на письмо в его руке. — Дамблдор ведь не зря прислал письмо прямо посреди праздника. Что-то, наверное, важное. Быть может, о Том-кого-нельзя-назвать? Он смерил меня надменным взглядом, прищурился и задумчиво покусал губы. Что-то определенно угнетало его, но я не мог понять, что. Медленно, неотрывно глядя на меня, он развернул свиток с директорским письмом и пробежал глазами короткий текст. Так же медленно свернул его снова. Я выжидающе уставился на него. — Нет, мистер Поттер, это касается лишь нововведений в учебном плане. Директору необходимо знать, готова ли школа к этим изменениям. Министерство требует срочного ответа. Я согласно кивнул и демонстративно выдохнул, изображая облегчение. Он поднял бровь еще выше. Он явно ждал от меня ответа. Но я бессовестно молчал. Выпитое несколько минут назад ударило в голову, говорить было не о чем, но и просто так уходить не хотелось. Мы стояли молча, глядя друг на друга, и молчали. Он сдвинулся с места первым, шагнул вперед и навис надо мной, жарко дыша мне в висок. — Что вам от меня нужно, Поттер? Голос, прозвучавший прямо у меня над ухом, показался мне невероятно вкрадчивым. Словно пытаясь успокоить себя самого, он убаюкивал меня мягким бархатным тоном. Я так и врос в каменный пол. От такого его тембра с легкой хрипотцой мне в раз стало не по себе. Заерзав, я невольно сделал шаг назад. — Зачем вы преследуете меня? — он сделал шаг вперед, ко мне, снова сокращая расстояние между нами. Его блестящие черные глаза казались мне двумя черными безднами, в которые меня втягивало, как в вакуум, переворачивая во влажном прохладном воздухе подземелий. Я покачал головой, пытаясь что-то возразить, но мои слова его явно не интересовали. Взгляд, такой же обжигающий, как и там, в Большом зале, вновь прошелся по моему телу. Я тяжело сглотнул, и звук показался мне необычайно громким в тишине подземелий. Его что-то привлекало во мне, я сейчас видел это очень четко в его расширенных зрачках, в тяжелом дыхании, в цепком взгляде. Но не мог сказать, что именно. Он сделал еще шаг, я вновь отступил, ощущая в его дыхании легкий отголосок запаха виски. Мантикора меня раздери, что я делаю здесь, в этом коридоре, со слегка пьяным Снейпом, не зная, что сказать и чем вообще оправдать свое присутствие… — Мне кажется, вас что-то мучает… сэр… — проблеял я и сам испугался того, что сказал. К чему это все? Чего я жду от него? Что он сейчас припадет к моему плечу и с рыданиями начнет рассказывать о своих проблемах? Что он будет делиться со мной наболевшим? Ну зачем, зачем я ляпнул это? Его бровь взлетела еще выше, и я, стоящий от него всего в нескольких дюймах, ощутил, как с челки на рубашку упала капля пота. Зачем я вообще рот открыл? Он внимательно проследил за упавшей на тонкий батист каплей, как-то сдавленно втянул воздух сквозь сжатые зубы и, резко развернувшись, зашагал прочь. Преследовать его дальше я уже не решился. Загадка так бы и осталась неразрешенной, если бы не мое извечное везение. Менее чем через неделю я очутился в госпитале после особо красивого столкновения с бладжером. Левая рука была сломана, плечо вывихнуто от не менее фееричного падения с метлы, и сам я напоминал себе скорее подушку Рона, которую тот перед сном всегда старательно взбивал кулаком. Сутки пришлось проваляться в пустом помещении, развлекая себя то беседами с пришедшими проведать меня друзьями, то разговорами с мадам Помфри, то простым глупым сном после приема зелий. Костерост в этот раз мне перепал модернизированный — заживало после него все немного дольше, но вкус намного улучшился. Меня уже не рвало им вместе с содержимым желудка каждый раз. Разбуженный каким-то шумом в большом помещении госпиталя, я открыл один глаз. Осторожно, ибо открыть два значило неминуемо получить новую дозу препротивнейшего зелья от синяков и ушибов. Вот его было бы неплохо так же модифицировать! Через щель между ресницами окинув взглядом пространство перед собой, я заметил принесенные кем-то мои обычные черные брюки и белую школьную рубашку. Моя квиддичная форма была изъята еще прошлым утром, когда меня доставили сюда, так что означало это только одно — сегодня меня выпустят из больничного крыла грызть гранит науки. Я тихо вздохнул. — Северус, доставили те ингредиенты, которые ты заказывал. Ты просил сообщить, когда их привезут, — видимо, обращаясь к моему профессору Зельеварения через камин, негромко прошептала Помфри. Я натянул на себя одеяло почти с головой. Если его сейчас нелегкая сюда принесет, пусть уж лучше думает, что я сплю. Помфри чем-то шумела на столе у дальней стены, я слышал ее негромкий разговор с мужчиной, видимо, доставившим ей ингредиенты для зелий. Потом мужчина ушел, и вместо него в большой комнате появился Снейп. Его тихие шаги было трудно спутать с чьими-то другими. Я плотно прикрыл газа и притворился спящим. — Северус, вот то, что ты просил. В ответ донеслось позвякивание каких-то колбочек и стук медных весов. Снейп что-то удовлетворенно пробурчал. Видимо, полученное ему понравилось. Черт его разберет. — Могу я попросить тебя об одолжении, Северус? — собирая бутылочки с зельями на металлический поднос, спросила колдоведьма, — мне нужно отнести зелья в кабинет гербологии, ученики сегодня изучают свойства драконьей травы, сам знаешь — противоядие обязательно. Ты не смог бы заменить меня здесь на какое-то время? Поттер вот-вот проснется, нужно смешать для него зелье от ушибов и отправить на занятия. Лечение для него уже окончено, он в норме. Сможешь? Я не сильно обременю тебя? Снейп что-то пробормотал в ответ, но, как я понял, согласился. Не веря в такую его покладистость, я невольно нахмурился. Небось, уже потирает руки, предвкушая, как смешает мне самый медленно убивающий яд из всех ему ведомых. Какого дохлого пикси он вообще сюда заявился? Никогда не думал, что звук шагов Помфри, удаляющейся прочь из больничного крыла, так меня расстроит. Мало того, что я вовсе не желал видеть Снейпа, так мне еще и предстояло пить один из самых препротивных настоев, к тому же смешанный его руками. Я осторожно приподнял веки и окинул комнату взглядом из-под ресниц. Снейп повозился у столика, подошел к моей кровати, видимо, взглянул на меня, лежащего под одеялом, позвенел бутылочками и стаканчиками на тумбочке возле меня, потом вдруг замер, уставившись куда-то в сторону. Я попытался проследить за направлением его взгляда, но ничего, кроме своей обычной школьной одежды не заметил. Что он там такого увидел, что стоит неподвижно уже с полминуты, не сводя взгляда с плечиков с одеждой? Заинтересовавшись, я едва не попался, когда он вновь обернулся ко мне. Успел закрыть глаза и буквально ощутил, как по мне пробежал его внимательный взгляд. Сплю ли? Не подглядываю? Видимо, решив, что сплю, он двинулся в сторону моего нехитрого одеяния. Выглаженная белая рубашка, черные брюки, гриффиндорский галстук. Что ему там надо? Там какая-то записка? Там что-то не так? Я даже приподнял голову от подушки, замирая от щекочущего нервы ощущения опасности — если он сейчас резко обернется и увидит, что я мало того, что не сплю, да еще и наблюдаю за ним с превеликим изумлением, мне точно хана. Отработками до конца года не отделаюсь! Снейп тем временем подошел ближе к моей одежде. Мне было хорошо видно его, стоящего ко мне боком, и я не преминул воспользоваться шансом и немного поразглядывать его — вдруг найду ответ на мучивший меня вопрос? Однако следующие минут пять запутали меня еще больше. Настороженно оглядываясь по сторонам, будто в огромном полупустом помещении госпиталя мог невесть откуда появиться кто-то еще, он протянул руку к моей одежде и осторожно коснулся кончиками пальцев моей рубашки. Моей простой ученической рубашки. Да так отдернул руку тут же, будто обжегся, ей-богу! Глубоко вдохнул, даже плечи приподнялись, поднес пальцы к носу, прикрыл глаза. Я забыл, как дышать, наблюдая за этим полным тайной страсти действом, явно доставлявшим ему наслаждение. Снейп же тем временем коснулся воротника, провел пальцами по груди рубашки, потом, будто страшась, взял ее в руки, немного смял, покрутил, перевернул, снял с плечиков, поднес к лицу и… зарылся в нее носом. Я едва не вскрикнул от изумления, когда он потерся об нее щекой, как кот о пузырек из-под валерьянки, сунул в складки свой длинный нос и издал тихий протяжный стон. Жадно облизывая губы, я с раскрытым ртом наблюдал за ним, и едва не подпрыгнул, когда он вдруг вынырнул из недр смятой материи и уставился на меня совершенно потерянным взглядом. С пару секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом он медленно, не теряя достоинства, выпрямился, разгладил примятую ткань и осторожно повесил рубашку обратно на плечики. С таким видом, будто он только что пролистывал «Новости Зельеварения», ожидая моего пробуждения, он подошел к моей кровати, взял с тумбочки пузырьки и принялся мешать зелье от ушибов. Я, так и оставшийся лежать на кровати с открытым ртом, смотрел на него, но он не обращал на меня никакого внимания. Смешал зелье, подал мне и, удостоверившись, что я крепко держу свой стакан, развернулся и исчез за дверью в лазарет. Зелье я впервые в жизни выпил, не заметив вкуса. Встал с кровати, нашарил ногами тапки и подошел к соседней кровати, на которой лежала моя обесчещенная им рубашка. Ткнул в нее пальцем, взял в руки. Что он в ней нашел? Рубашка как рубашка! Но он явно что-то понимал в этом такое, чего не понимал я. Одевался я с таким ощущением, будто меня как минимум, вылизали в районе груди. Медленно так вылизали, задевая соски и прикусывая жилки на шее. В паху даже слегка потяжелело. Уж если он так неосторожно попался, я сыграю на этом, и не раз! Уже со следующего дня я начал планомерно его изводить. После происшествия в госпитале он явно меня избегал, в тот день я вообще не смог его найти. Спрятался и залег на дно. Но в Хогвартсе на дне не полежишь. Особенно когда твою тайную страсть выведал не кто иной, как Гарри Поттер. Всю неделю я нарочно то и дело попадался ему на глаза. Становился в коридоре, прислонившись к стенке, пока он шел из учительской в кабинет, теребил воротничок рубашки, небрежно заправлял ее в брюки, ослаблял галстук, подчеркивая расстегнутые пуговицы. На уроке обмахивался листочком, будто дурея от жары, расстегивал ворот и оглаживал ладонью вспотевшую шею. В момент, когда мои пальцы в слишком фривольно расстегнутом вороте прошлись по ключицам, он уронил мел у доски. Потом сломал указку, когда я нарочито медленно расстегивал и закатывал манжеты. На следующий день я пришел в рубашке с запонками, еще через день расстегнул ее на перемене до самых брюк, приоткрыв полочки. Макгонагалл, проходя, сделала мне замечание. Снейп, идущий за нею следом, на мгновение застыл посреди коридора, забегал взглядом по сторонам, развернулся и пошел в другую сторону. Потом вернулся обратно, низко нагнув голову и ни на кого не глядя. Мой способ заставить его сходить с ума явно работал. Меня же это совершенно забавляло. Смотреть, как тайный шпион и самый закрытый из всех известных мне людей теряет над собой всякий контроль от моих мелких выходок было очень забавно! Я даже подсел на все это, как на особый вид наркоты. Перемены в школе превратились в постоянную погоню и упражнения в эксгибиционизме. Снейп шарахался от одного моего вида, что-то бормотал под нос, менял траекторию движения, замирал столбом посреди коридора, краснел, бледнел, ронял книги и ломал указки. Однажды я превзошел себя, подойдя к его столу после урока, когда все вышли, и опершись на край столешницы руками в закатанных до локтя рукавах. Будто увидев нечто интересное в свитке, который он проверял, я засмотрелся на его руки. Перо в его пальцах подпрыгнуло, на пергаменте появилось красивая красная клякса, а он сам вздрогнул и громко сглотнул. — Что вам нужно, Поттер? — прохрипел он, пытаясь ослабить узел шейного платка под сюртуком. Я наклонился еще ниже над его столом, не обращая на него внимания, и ткнул пальцем в свиток. — Это моя контрольная? А почему тут перечеркнуто? — воскликнул я, тыча пальцем в росчерк красными чернилами. Снейп побелел. Вскочил со стула. Стул с грохотом упал на пол. — Минус десять баллов с Гриффиндора за недопустимое поведение, Поттер! — рявкнул он, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе. Я уставился прямо на него, средним пальцем опустив дужку очков чуть вниз, и стал медленно теребить верхнюю пуговицу на своей рубашке. Он пошел багровыми пятнами, схватил воздух открывшимся ртом и прошипел едва слышно: — Что вы… Что вы делаете… Зачем вы раздеваетесь, Поттер? Что за наглость? Я изобразил совершенно изумленный вид. — У меня после этого урока тренировка по квиддичу. Иду переодеваться. А что? Что случилось? — невинно захлопал ресницами я. Он молча указал мне на дверь. — Вон отсюда! Еще десять баллов с Гриффиндора за несоблюдение субординации! Сегодня в шесть у вас отработка, Поттер! В ваших интересах не опаздывать! Я коварно ухмыльнулся краем губ и поправил очки опять же средним пальцем. Он вытянул шею, как кобра при виде жертвы. Кажется, даже качнулся в сторону. Того и гляди, капюшон раздует и зашипит! — Конечно, сэр! — кивнул я, расстегивая еще одну пуговицу на рубашке. Он все же не выдержал. Зашипел. — Вон. Отсюда. Немедленно. Я нарисовал на физиономии самую лучезарную улыбку и склонил голову к плечу. — Конечно, профессор! — расстегнул еще одну пуговицу… Он зашипел со свистом, схватил меня за воротник и впечатал спиной в доску. Навис надо мной, сверкая черными глазищами и обдавая щеку горячим дыханием. — Поттер! Что все это значит? Я удивленно поднял брови, будто абсолютно не понимая вопроса. Почесал приоткрывшуюся между расстегнутых пуговиц кожу и взмахнул ресницами. Он тихо зарычал. — Профессор? Можно один нескромный вопрос? — с видом невинного агнца спросил я. — Вам что-то нравится во мне? Моя рубашка, я так подозреваю… Он тут же с силой сжал мое плечо, чуть дернул меня в сторону и снова впечатал в доску. — Исчезните с моих глаз, Поттер! Пока я… Он замолчал, видимо, не решаясь выговорить вслух нечто ужасное. Меня же накрыло адреналиновой волной. Смотреть, как рушатся стены его самообладания, было до того увлекательно, что я потерял всякие границы дозволенного. До чего я смогу его довести? Что он способен сделать в порыве ярости? Что в действительности так его мучит? Неужто созерцание моей голой шеи? Я был готов танцевать на столе, только бы выяснить границы, которые он будет не способен переступить. До какого порога я смогу его довести? Что он в самом деле от меня хочет? — Пока вы что, профес-с-сор? — хлопая ресницами призывнее кокетливой девицы, спросил я. — Насчет рубашки я угадал? Он поджал губы, тяжело выдохнул, на миг прикрыл глаза ладонью. По моей спине пробежали мурашки, когда я понял, что послышавшийся грохот — звук захлопываемой двери в класс. Мерлин великий! Он что, решил меня проучить прямо здесь?! С трудом открыв глаза снова, он окинул меня жадным взглядом, протянул руку к моей груди, но так и не решился коснуться. — Что вы можете знать об этом, Поттер… — хрипло произнес он. — Вы и подобные вам мальчишки. Вы слишком заняты собой и своими делами. Вы слишком молоды, чтобы понять. Я смотрел на него с удивлением. Чтобы вечно раздраженный и ненавидящий меня профессор стал вот так откровенничать со мной… Это что ж с ним такое? Будто чего-то очень хрупкого и драгоценного, касаясь ткани рубашки на груди, он бегал взглядом по моим видневшимся в расстегнутом вороте ключицам. Я же, замерев от неожиданно опьяняющего ощущения неги, замер под его взглядом, не дыша. Впечатление, будто этим взглядом он раздевает меня, ласкает кожу, касается губами, усиливалось с каждой минутой. — Понять что? — слабо пискнул я. — Понять, как вы великолепны в своих простых белых ученических рубашках… прошептал он, вдруг резко сжимая в кулаке тонкую ткань и жарко дыша мне в скулу. — Именно в белых. Такие официальные, такие правильные! Нет ничего развратнее ваших этих наглухо застегнутых школьных рубашек… Накрахмаленные воротнички, мелкие пуговички, манжеты… Он обхватил цепкими пальцами мое запястье, поднял руку к своему лицу и прижался губами к моей коже чуть ниже края рукава. Я невольно дернулся и удивленно уставился на него. — Вы такие все… Я просто не знаю… Это так трудно переносить… Когда вокруг столько этих белых рубашек с пуговицами, запонками, галстуками, жабо… — перемежая свои слова тяжелыми вздохами, он покрывал мою руку легкими поцелуями прямо через ткань, поднимаясь к самому плечу. Прикосновения оказались на удивление приятными. Я следил за каждым его движением, не в силах оторваться. Видеть, как этот вечно саркастичный, злобный и полный ненависти человек, как к крылу бабочки, легко прикасается к моей коже, было странно. Это было поистине захватывающее зрелище. — Ни на ком эта рубашка не смотрится так, как на вас, Поттер… Это просто нечто потрясающее! Это настолько эротично, настолько чувственно, что я не могу держать себя в руках… Тонкая ткань, которая скрывает ваше тело, и то же время так бессовестно обрисовывает каждый изгиб… Он провел кончиками пальцев по воротничку, спустился на грудь, касаясь так легко и невесомо, что это завораживало, затягивало, заставляло вслушиваться в свои ощущения. — В тот момент, когда вы попали под дождь, Поттер… легкий летний дождь, пахнущий травой и теплой землей, когда ваша рубашка намокла под теплыми каплями, я понял, что схожу с ума… Дождь облизал ваши плечи, обрисовал ваши торчащие соски… Капли стекали по вашим щекам, стекали с волос, наполняя воздух их запахом, сладким запахом вашей кожи… Он придвинулся ко мне так близко, что я ощущал его дыхание уже где-то на своей шее, между краем воротничка и кожей, волосы щекотали мне щеку, я невольно закрыл глаза. Его легкие, даже легчайшие, почти неощутимые ласки были так чувственны и полны едва сдерживаемого желания, что меня даже затрясло от ощущений. — Вы так невинны и так развратны в своей простой ученической рубашке, Поттер… В то мгновение, когда вы ослабляете пальцами край воротничка, я теряю себя. Я задыхаюсь, видя, как вы расстегиваете манжеты, оголяя свои загорелые руки. Ткань облегает ваше тело, она смята так, как вам привычно, она скользит по вашей коже… накрахмаленная тонкая белая ткань вашей рубашки… нет ничего соблазнительнее этого… Он шептал мне все это почти в самые губы, и я невольно приоткрыл свои в ответ, будто пытаясь поймать его слова, выпить их, насладиться каждым звуком, понять, принять, постичь. — Вы одеты и раздеты одновременно… вы более обнажены в своей простой рубашке, чем если бы вы были абсолютно голым… Его губы коснулись моих, я пропустил вздох, наслаждаясь теплым мягким касанием, ловя его дыхание. Никогда бы не подумал, что он может быть таким бархатным — весь, от голоса до кончиков пальцев. — Эти тонкие швы трут вашу кожу, ваше тело, которое хочет дышать, хочет скинуть с себя оковы, хочет наслаждаться прикосновениями… Его пальцы вцепились в ткань на моем плече, он потянул ее с силой, которой я не ждал от него, и завладел моими губами. Едва не теряя сознание от жара, исходящего от него, от неги, которую мне дарили его прикосновения, от ощущения потери всякого контроля над собой, я тихо застонал прямо в его приоткрытый рот. Он поймал мой стон, как нектар, покрывая мои губы короткими жаркими поцелуями, комкая на мне рубашку и задыхаясь от невозможности нормально вдохнуть. Это походило на какое-то сумасшествие. Меня потянуло к нему, как магнитом. Я даже не представлял, что могу так откликаться на достаточно невинные ласки! Хотя назвать невинным язык, исследующий мой рот, этот самый язык не поворачивался. Снейп вытворял с моими губами такое, что я успевал краснеть и бледнеть по три раза за секунду. Втягивал мои губы в свой горячий рот, захватывал в плен язык, жадно посасывая его, играя с ним, целовал краешки губ, впивался в них властно, с напором и стонами… Я потерял себя где-то уже на второй минуте, на третьей я свисал с его шеи, всем видом умоляя продолжить. Кто бы подумал, что этот хмурый, вечно недовольный жизнью человек умеет так ласкать! Так целовать, черт его подери! Я растаял, как мороженое на солнце, я терся бедрами о его ногу, подвывая от блаженства и едва не поскуливая от желания ткнуться стоящим членом куда-нибудь, снять растущее напряжение. Он планомерно, с присущей ему скрупулезностью изводил меня — вылизывал и посасывал соски через рубашку, комкал ее на мне, засовывал пальцы под пояс брюк, едва не задевая прижимающийся к животу член, процарапывал ногтями полосы на спине, ерошил волосы на затылке, ставил засосы на моей шее, кусал ее, вылизывал мои уши и ласкал их языком… Еще через пару минут я не вынес этого, рванул молнию на брюках и сжал в руке изнывающий член. Он только коварно сверкнул очами, криво ухмыльнулся и медленно опустился на колени рядом со мной. Мой стон, когда его губы сомкнулись на истекающей смазкой головке, наверное, услышали и в Запретном лесу. Жаркий горячий рот завладел моим едва не лопающимся от возбуждения органом, руки — мошонкой, и я весь поплыл от ощущений, то и дело оглашая кабинет вскриками, стонами и воплями. Членом он занимался не менее искусно, чем губами, это я сразу оценил. Такое впечатление, что меня вылизали всего, обернули мое подрагивающее достоинство в полочки рубашки, истерзали до полусмерти, зацеловали и обсосали до синяков. И, когда я, не выдержав пыток, кончил ему прямо в рот, вылизали повторно, отполировав потом мои звенящие яйца все той же рубашкой — смятой, пахнущей потом и спермой, почти разорванной на мне его нетерпением, хранящей тепло моего тела. — Снимай ее! Оставь ее мне! — прохрипел он, стаскивая с меня несчастную тряпку. — А я в чем пойду? — запричитал я. — Я же не выйду в коридор в таком виде! Он тут же накинул мне на плечи свой шейный платок и парой движений палочки трансфигурировал его в черную строгую рубашку. — Черная? — удивленно вскинул я взгляд на него, любующегося своей работой. — Почему? Он поднес мою истерзанную рубашку к лицу и жадно вдохнул запах. — Потому что иначе ты не уйдешь отсюда до времени отработки, Поттер! — прорычал он сквозь ткань. — А она не отменяется? — хитро стрельнул глазами я, заправляя непривычную черную рубашку в брюки. Развернувшись, Снейп исчез в маленькой комнатке при кабинете Зельеварения. — Нет. И в твоих интересах захватить с собой сменную рубашку! У меня не так много шейных платков! Я хмыкнул себе под нос, подхватил сумку с книгами и поплелся к двери. Запирающее было уже снято. Когда он только успел? В последний раз обернувшись, я прикрыл за собой дверь и поплелся по коридору куда глаза глядят, стараясь не фантазировать на тему «Снейп наедине с моей пропахшей спермой и потом рубашкой в маленькой каморке с зельями». Планами на этот вечер можно было уже не заморачиваться.