speculum

Я помню миг, когда впервые почувствовал себя красивым. Это был вторник. То, что это был второй день недели, зелёный с мелкими выпирающими чешуйками, я помню. А вот чем были усыпаны дорожки за окном: снегом, жёлтыми листьями, зелёной пыльцой или полыхающим асфальтом — нет. Хотя он был в куртке. Расстёгнутой, но, вроде бы, тёплой. Не лето точно. Я заказал тортик. Свой любимый. Потому что мне было грустно. Я часто заедаю стресс чем-то сладким, потому что иначе не вижу смысла жить. И поэтому все двадцать три года до этого момента красивым я себя не чувствовал — слишком толстый. Я умел бегать, ходил по лестнице на восьмой этаж, мой вес не мешал мне комфортно жить. Поэтому я ничего с ним не делал. Счастье я ловил в другом: живопись. Мне нравилось рисовать. Учителя меня за это хвалили, и я быстро нашёл себе подработку дизайнером. Хотя хотел стать художником и однажды нарисовать нечто великое. Двигался к этой цели постепенно: закончить вуз, пойти учиться дальше, параллельно искать заказчиков, знакомиться с людьми и улыбаться. Я был довольно мягким, и меня все любили. Иногда жалели, потому что творческий человек, не испытывавший радости отношений — это как-то грустно. Но у меня была хорошая фантазия. Я ни на что не жаловался и вполне спокойно заказывал себе тортики. Помню, как раздался звонок. Я хотел дорисовать линию, но это звонкое «ТрРрРрРеЛь» уничтожило всю задумку. Хотелось исправить всё побыстрее и к двери я буквально примчался. Открыл, а за окном в реальный мир — он. Очень красивый мальчик. Он так тепло и нежно улыбнулся мне. Добрее улыбки я ещё не видел. Не смог долго на неё смотреть, испугался, что засмущаю, поэтому я отвёл глаза. Уставился куда-то между полом и ручкой двери. — Ваш тортик, — он протянул мне пакет и улыбнулся ещё раз. Я поднял взгляд, трусливо опустил, забрал у него пакет и спрятался за закрытой дверью. Такая. Красивая. Улыбка. Боже. Так же не улыбаются кому попало, да? Я ему понравился? Но мы же не знакомы. Он таким тоном сказал. По сериалам это называется флирт. А если он меня не знает, то… Я запретил себе думать об этом, но отчётливо почувствовал свою красоту. Я заварил себе чай, отрезал кусочек тортика. Включил сериал. Поел. Не смог выбросить его улыбку из головы и открыл приложение, через которое заказывал себе сладкое. Там, кажется, можно оставить чаевые курьеру. А ещё там был его телефон. Я, конечно, оставил чаевые, притом отправил сумму больше, чем заплатил за сам тортик. А телефон сохранил. Долго мялся, всё пытался стереть его улыбку собственными проектами, но не смог. Купил себе вино, сыр, оливки. И под попытки Энн Хэтэуэй выбрать любовь вместо работы, написал ему. Ничего предосудительного:

Здравствуйте! Вы недавно доставляли мне тортик. У вас очень красивая улыбка. Я художник по образованию и ищу модель. Можно я вас нарисую?

Отправил и перевернул телефон лицом вниз. Стало страшно, поэтому бокал моего сладкого белого я выпил залпом. А он мне позвонил. Голос у него оказался таким, каким я его запомнил: мягким, солнечным, тёплым. Он попросил напомнить, какой тортик он мне нёс. Я честно ответил, и через два дня он снова стоял у меня на пороге. С тем же самым тортиком. И улыбался. Сказал, что мы договаривались на сегодня, он хочет попозировать настоящему художнику. Я не верил, что это происходит. Завёл его на кухню, напоил чаем, любовался улыбкой, молчал. Он не переставал солнечно улыбаться: разрезал тортик, параллельно рассказывая про то, как важна в кулинарии температура сырых продуктов; убрал мой стол, декларируя притчу о белом шоколаде; усадил меня и дал мне тарелку, посетовав на то, что обречённость на успех никогда не должна нас покидать. А я просто пытался не пялиться. Он это заметил и сказал, что я могу не стесняться, мол, он же на меня смотрит. Я вспомнил, что я в футболке и шортах и уже было хотел убежать переодеваться, чтобы не смущать его толстыми ляжками, но он засмеялся и остановил меня. Сказал, что красота в горящих глазах. Не знаю, где он там их увидел. Он не хотел проходить внутрь квартиры без меня, и я подумал, что он приличный. Я очень стеснялся и тогда не стал рассказывать ему о своём убежище, а он не настаивал. Просто провёл его в комнату, усадил так, чтобы свет падал на его прекрасные щёки, и принялся рисовать. Я бы мог рисовать его вечность. Но через час он сказал, что надо идти, и если что он готов прийти ещё раз. Я кивнул и пообещал написать ему. Помню, как он мило пытался заглянуть в мольберт, а я молча, но строго запрещал ему. Помню его тёплый раскатистый смех. Он казался мне летней грозой, но той, когда ты ещё не знаешь последствий, и тебе просто прекрасно после невыносимо жаркого солнца, выжигающего до тла. Засыпал с мыслями о нём: всё представлял его глаза, улыбку, прокручивал в голове наши разговоры. Конечно я снова написал ему, а он снова мне позвонил. Мы так встречались ещё раза три, прежде чем я узнал как его зовут. Я, конечно, мог посмотреть в приложении, но ждал, пока он сам мне признается. А вот моё имя он почему-то знал: — Хёнджин, передай, пожалуйста, тарелку, — я застрял. Он так произнёс моё имя. Я прямо почувствовал как во мне просыпается желание. Стало страшно. — А… а откуда ты знаешь моё имя? — тупой, конечно, вопрос. Тарелку я ему так и не передал. — Меня Феликс зовут. Приятно познакомиться, — он протянул мне руку. Я её пожал, — курьерам пишут, кому они везут заказ. — А. Я не знал, — всё ещё очень хотелось убежать. — Теперь мы друзья? Покажешь, что получается? — конечно я ничего ему не показал. Мялся, теребил кольца, мял пальцы, но молчал как партизан. Он рассмеялся, сказал, что подождёт и ушёл. Поначалу я считал разы, когда он приходил ко мне: делал зарубки на мольберте. Потом перестал, потому что однажды забыл, и как-то сбился со счёта его голосом цвета сирени. И в тот же момент расслабился. Тоже стал улыбаться, рассказывать ему весёлые истории из университета, водить в волшебные миры своих картин. Ему, кажется, нравилось, потому что он слушал. Не так, как я слушал его, нет. Я мог остановиться, чтобы посмотреть в его прекрасные глаза, испугаться и убежать дорисовывать. Он тогда шёл заваривать мне чай, а когда возвращался — напоминал мне, на чём мы остановились. Мы не выходили за пределы моей квартиры, но однажды он предложил погулять на улице. Сказал, что погода очень хорошая, а позировать он придёт через день — я же не против? Я долго выбирал, что надеть. В итоге потонул в оверсайзе. Он хмурился. Говорил, что я прекрасно выгляжу, и мне не надо наряжаться в мешок картошки. Я краснел. Сводил его в музей, чтобы он посмотрел на по-настоящему красивые вещи. Кажется, он тогда говорил что-то о том, что комплексы — это плохо, что от них надо избавляться, что он может помочь. Я, как обычно, не слушал, любовался. И думал, что в следующий раз он не придёт. Но он пришёл. Я тогда ему показал, что получается. Рисовал его акварелью и хотел передать всё. Помню его сосредоточенный взгляд. — А почему у меня веснушки? Тогда я вдруг понял. Он отражал свои проблемы на меня. Мило. — Тебе что, не нравятся твои веснушки? — Они тут никому не нравятся. Я подумал, что тебе тоже нет. И поэтому закрасил их. А ты не сказал смыть, и я подумал, что был прав. — Прости. Здесь освещение просвечивает твой тональник. — А. Я не знал. У тебя тут, — Феликс огляделся по сторонам, — совсем нет зеркал. — Ага, — я кивнул и вернулся к работе. Феликс не угомонился и через несколько секунд встал. Пошёл искать. — Даже в ванной нет. Как ты бреешься? — он явно был удивлён. — Лазер, — я пожал плечами. — Почему? — Не люблю смотреть в них. — Почему? Я цыкнул на него. А на следующий день он подарил мне маленькое бесконечное зеркало. Сказал, что я могу настроить ракурс так, чтобы не видеть отражения, а бесконечный туннель — это же замечательно. Он пытался рассмешить меня, и у него получилось. Но когда он ушёл, я спрятал зеркало на крышу шкафа. Перед его приходом достал, но старательно не смотрел. Поставил за собой, чтобы Феликсу было с чем поиграть, пока я его рисую. На мою беду, зеркало ему быстро наскучило, и он перевёл взгляд на меня. Стало нервно. — Хёнджин, ты красивый. — Ага, — я не отвлекался от рисунка. — Давай встречаться. — Ага, — я был сосредоточен на том Феликсе, который был на холсте. А надо было обратить внимание на живого. Он встал. Так тихо, я не услышал. А потом я почувствовал его губы на своих. Я это так запомнил. Конечно я видел его лицо, помню, что его глаза были полны уверенности, решительности и бесконечно тёплого океана нежности, но запомнил я именно ощущение его губ на своих. От них пахло пряным солнцем и теплом осени. А ещё они были мягкие. Не то что мои. Он на меня не давил, а я просто не знал, что делать дальше. Он не настаивал. — ты не против? Я помотал головой. Он взял меня за руку и сказал, что мы пойдём по магазинам за нормальными вещами. Купил мне джинсы и футболку по размеру. Я противился, всё-таки зарабатываю больше него, но он сказал, что комплексы надо бить вместе, и это его вклад. Я тогда впервые обнял его. Волшебное, конечно, ощущение — обнимать фею. Такое весенне-лесное с мелкими вкраплениями яркого солнышка после дождя. Мне понравилось. Он постепенно начал заполнять моё пространство. Делал это совсем ненавязчиво и даже нежно: тут появляется его кружка, там обнаруживаются формы для выпечки, здесь новая сковородка. Я толком и не заметил, когда это всё появилось. Но не бешусь, мне нравится. Он как будто прикипает. Как будто я ему правда нравлюсь. Квартира стала ярче. Если раньше она представлялась мне мягко-красной с тёплыми отблесками монастырской свечи, то теперь добавились другие цвета. Его. Я не мог разобрать какие: как только пытался сосредоточиться, всё рассыпалось. Но и не особо хотел. Наш первый раз произошёл по его инициативе, он игриво залез на меня и сказал, что хочет тактильностей. Я обнял его. Любил его обнимать и гладить: по спине, по волосам, по рукам. Я просто любил его касаться и вызывать яркую счастливую улыбку. Или мурчание: он умел издавать истинно кошачьи звуки. Но в тот раз он полез дальше, глубже, интимнее. Я не стал его останавливать, хотя боялся. Свою футболку я так и не снял, хотя он спокойно разделся передо мной. Он это заметил, но был слишком заведён, чтобы останавливаться, а на следующий день позвал с собой на танцы. Я спокойно согласился. Танцы мне понравились — нечто среднее между хип-хопом и хаусом. Феликс явно занимался раньше, а вот я пришёл практически с нуля. Но тренер меня похвалил, сказал, что хорошая выносливость и гибкость. Я немного смущался, но улыбался. Мне правда понравилось, и я с удовольствием посещал занятия. Даже взял дополнительные уроки, без Феликса. Чтобы хоть чуточку догнать и не быть для него обузой. Мне нравилось смотреть, как он танцует, и я не хотел это терять. Потому что он танцевал так, как я рисовал. Старательно, бесконечно и отдавая всего себя. Он был очень техничным, и тренер часто ругался на отсутствие артистизма и эмоций. Говорил ему смотреть на меня. Я тихо смеялся, гладил его по волосам и уверял, что он самый лучший, и если он попросит, то я уйду прямо сейчас. Он возмущался, бил меня по руке и повторял связку. Я откровенно им любовался: ему явно нравилось двигаться. Нравилось, когда на него смотрели, и он спокойно позволял восхищаться собой. Я так не умел. Я даже не всегда верил тому, что мне говорят: есть свой стиль, гибкий, чувственный, легко показываешь эмоции, молодец. У хореографа была одна претензия: я смотрю куда угодно, но не на себя. А если увижу, то поверю и станет лучше. Феликс тогда заметно напрягся. Вообще-то он очень забавно пытался соединить в своей голове два факта: отсутствие зеркал в моём доме и зал для танцевальной практики. Потом, после замечания тренера, понял, что я просто не замечаю своего отражения. Возмутился, попросил меня встать в центр и станцевать связку без группы. Я спокойно станцевал, глядя ему в глаза и улыбаясь: господи, малыш, почему ты думаешь, что я не чувствую своё тело? Он тогда сильно покраснел. Я не обратил внимание на то, как отреагировала на это группа, а надо было. Потому что на следующее занятие к нам пришёл новый для меня человек. Феликс на него смотрел дёрганно, это я заметил. Поэтому, когда Феликс вышел из зала, а этот тип пошёл за ним, я нахмурился. Долго думал: идти за ними или нет, но беспокойство пересилило. Выхожу, а этот мудак вжимает моего Феликса в стену. Тому явно неприятно: он упёрся руками в грудь обидчика и активно хмурился. Я не запомнил, говорил ли он «отпусти» или что-то подобное. Звуки как будто исчезли. Перед глазами промелькнула белая вспышка, и вот я подлетаю к ним, а мой кулак несётся в лицо того, кто заставил Феликса хмуриться. Тот меня, конечно же, завалил: опыта драк-то у меня не было. Он сломал мне нос и оставил трещину в ребре. Ещё и попытался заявить, но Феликс сказал, что будет свидетельствовать против, тем более, у меня последствий больше. Я долго извинялся перед ним: в моём представлении, такие как я должны были его напугать, но он, наоборот, повторял, что я рыцарь. И активно ухаживал за мной: целовал, дул, смазывал. Начал мне готовить и через какое-то время переехал ко мне. Я хотел спросить его об этом абьюзере, но никак не мог набраться смелости. Поэтому просто начал спрашивать разрешения перед каждым действием: можно тебя коснуться? можно тебя обнять? можно тебя поцеловать? можно взять тебя за руку? Он сначала закатывал глаза и включал активный режим, но я заметил, что ему нравится. А однажды он попробовал сказать мне «нет». Я видел, что это аккуратный мазок, выглядывание из-за стены с целью спрятаться обратно, если там враг. Ему было страшно, и я послушно отвёл руку, которой хотел заправить ему прядь волос за ушко. Кивнул, мол, хорошо. Он смотрел на меня секунды три, закусил губу и прижался ко мне. Расплакался почему-то. Я гладил его по спине и обнимал. Не задавал вопросов. Если захочет — сам расскажет. Я видел, как он ждал вопросов, но ничего не предпринимал. Я не буду давить. Спокойно продолжал рисовать его: масло, гуашь, акварель, цифра. Он смотрел на это всё, и я буквально чувствовал, как его доверие растёт, и эти алые болезненные искорки в нём пропадают, заполняясь золотистым светом заходящего солнца. Он расслабился. И начал играть со мной в принцессу. Ему явно не хватало джентельменских поступков: отодвинуть стул, разлить вино, взять пакеты, оплатить счёт, укрыть одеялом, когда он засыпает без меня. Мне было несложно. Я любил, когда он чувствовал себя любимым — сразу светился. Но одна вещь расстраивала моего Феликса: — Может снимешь футболку? Я же знаю, как ты выглядишь без. — Нет. — I can close my eyes if you want, — он переходил на английский, чтобы не злиться. — Всё равно нет, — я говорил мягко. Обычно я включал раздражённые нотки, это его отпугивало, но сегодня он был таким розовым пушистым облачком, и я так хотел вернуть себе объятия счастья, что попросту не смог. И он аккуратно продолжил: — Но ты явно недоволен своей формой, но хорошо кушаешь, в отличие от... – тут он замялся и быстро перефразировал, — но ничего не делаешь, чтобы что-то исправить. Почему? — Может, у меня нет на это сил? Он в это не верил: я же добился. Зарабатываю на своём творчестве для нас обоих. Только забывал, что мне помогали родители. Они оплатили обучение, оставили квартиру в наследство и поддерживали деньгами несколько первых голодных курсов. Я не считал себя сильным в отличие от Феликса. Вот он – настоящий герой. Один в чужой стране, ушёл от абьюзера, работает, учится, ходит на танцы, показывает успехи. Я им гордился. И активно это показывал: ты умничка, ты молодец, очень круто, вау, у тебя так хорошо получается. Он краснел, но я видел, что ему нравится. Феликс всегда щурится, когда счастлив. Всё было хорошо, но его «в отличие от» червячком грызло моё сердечко. Я начал следить за тем, как он ест. Сидеть рядом за завтраком было приятно. Да и за обедом. На ужин я обычно покупал что-то сладенькое. Ел он меньше, чем давал мне. Иногда и вовсе обходился без завтрака – опаздывал в универ. Что было там, я вообще не знал, поэтому на ужин пытался скормить ему как можно больше, но он просто недоедал. Искренне не понимал, откуда у него остаются силы улыбаться, и однажды попробовал аккуратно спросить: — Солнышко, почему ты не кушаешь? Он убежал от меня в ванну, закрыл дверь и расплакался. Двери у меня не запирались: мне было некомфортно в закрытых пространствах, поэтому я мог просто зайти, обнять и выяснить в чём дело. Но я вежливо постучал. Знал, что сквозь стену всё слышно – я специально её такой покупал. — Можно войти? Он не отвечал. — Феликс, я слышу, что ты плачешь. Давай поплачем вместе, — я говорил мягко, ласково, как с ребёнком. — Входи, — тихонько так, аккуратно. Он сидел в душевой кабинке, обняв свои коленки. Уткнулся в угол. Спрятался, бедненький. Я присел рядом и обнял его за плечи. Положил его голову на своё плечо и легко поцеловал в лоб. Подождал, пока он проплачется, и от бурных рек останутся ручейки. — Прости меня. — Ты не виноват. Просто моему бывшему парню нравились худые. И он внушил мне мысль, что я нужен только тогда, когда вешу меньше пятидесяти килограммов, — Я быстро посчитал. Слишком мало, — А ты не такой. Он крепко обнял меня. Перелез и зацепился пандочкой. Я гладил его по спине, прижимая. Надо было раньше обратить внимание на торчащие рёбра. Я злился на себя, но произнёс максимально мягко: — Солнышко, ты очень красивый. Вот тут, — я положил ладонь на его сердечко, — красота идёт отсюда. Я же художник, я знаю. Совсем неважно сколько ты весишь. Главное, как ты смотришь на мир, — я смотрел ему в глаза. Мягко, ласково, нежно. Они блестели. Я знал, что от грустных слёз, и мне было стыдно любоваться, но я не мог не испытывать чувства восхищения перед небесной красотой. — Ты прекрасен всегда, — я поцеловал в губы. Редко делал это самостоятельно, но тут был такой красивый момент. Он послушно ответил, а потом спросил: — И что ты во мне нашёл? — Себя, — я коснулся губами его веснушек. — Последний штрих, недостающее звено, вторую половинку сердца, потерянный осколок. Это всё — ты. Он смущённо спрятался мне в шею. — Я тоже тебя люблю. Гладил его по спине, пока он успокаивался. Я давно научился чувствовать его иссяня-чёрное напряжение. И знал, что пока он не расслабит талию, ножи, режущие моё солнышко изнутри, никуда не денутся. А когда он успокоился, я легонько повернул его голову к себе, и, глядя в глаза — зеркало души, произнёс: — Я люблю тебя, Феликс.