Ходячие раненые

Этой зимой почти каждую ночь ты проводишь в своей собственной комнате. Никс придумывает новое значение понятию «сова» — он заканчивает свою работу каждый день на рассвете, а потом исчезает до тех пор, пока небеса не станут серыми. В одну из таких ночей ты заканчиваешь свои дела пораньше и ложишься спать, оставив дверь приоткрытой. Некоторое время спустя — ты не знаешь точно, когда, но ты уже почти спишь и окно над твоей головой превратилось в плоскую черноту — в коридоре появляется Никс и промахивается мимо двери в темноте. Затем ты слышишь, как она открывается, и Никс вваливается внутрь, шатаясь и вихляя, будто на шарнирах. Ты лежишь на спине не двигаясь, прислушиваясь к его бормотанию себе под нос, пока он идет вдоль стены. Решая, что он пройдет мимо, ты отворачиваешься от него, чтобы не смутить. Секундой позже матрас проминается от того, что Никс закинул на постель одну ногу. Ты замираешь, выжидая. Он полностью водружает себя на кровать, ты чувствуешь тепло его тела, его рваное дыхание сладко щекочет ухо, колени подтягиваются к твоим, ребра чуть давят на поясницу. Никс лежит рядом, и ты остро чувствуешь его каждым позвонком. — Никс, — говоришь ты. — Эм, Никс… — Дик, — отвечает он, и в его смазанном голосе нет удивления. — Никс, — говоришь ты. — Это моя постель. — Правда? — говорит он, и ты чувствуешь, как он ерзает, пытаясь окопаться между тобой и одеялом. — С каких это пор? — Ты заблудился в темноте. И… — ты делаешь паузу, не желая говорить это, но понимая, что придется. — Ты очень пьян. — Ага, — отвечает он с тенью вдумчивого достоинства. — Я такой. Его теплые ладони оказываются у тебя на спине, скользя в небольшую впадинку между лопаток, пальцами внутрь. Рефлекторно ты выгибаешься от прикосновения, отстраняясь. — Ладно, — ты переворачиваешься на спину и убираешь его руки. — Как ты насчет того, чтобы перебраться в свою постель? — Это… отличная идея. Вот почему ты командир. Он не двигается, но поскольку ты хранишь молчание, он вздыхает тебе на ухо и садится. Ты только откатываешься в сторону и слышишь, как его ноги — все еще в ботинках — спускаются на пол. Его силуэт выделяется черным пятном на фоне белого света, просачивающегося из коридора. На какой-то момент ты задумываешься, почему он пришел к тебе пьяным — чего он никогда раньше себе не позволял. Может быть, он понял те неясные, непроизосимые сообщения, что иногда подкидывал ему его разум — вроде тех вспышек, которые напоминали тебе, почему его выгнали из разведки. Или потому что он знал, что роту Изи вскоре снова отправят в бой. Или это было что-то личное, что-то, что случилось где-то здесь, в подавленном полумраком войны мире. Как мальчик на поле около Неймегена, замерший словно статуя, и темный провал его рта — словно дырка в груди от твоей пули. А может и нет. Может Никс напился просто потому, что он Никс, с блестящим инстинктом военного разведчика, чарующей улыбкой и непонятно откуда и где взявшейся кровоточащей раной. И какой мелочью кажется позволить ему заполнить пробел в твой постели, если он не может заполнить его в себе. Но говоришь только: — Поспи немного. Через несколько часов мы должны быть в штабе полка. Он кивает, накрывает твою руку на подушке и говорит: — Доброе утро, Дик. Ты принимаешь прикосновение: — Сейчас середина ночи. — О, — говорит он и одаривает тебя кривой улыбкой. — На секунду мне показалось, что я только что здесь проснулся. — Он смеется, задыхаясь. — Что за глупая мысль. * Следующая ночь выдается холодной, морозы наконец добрались до Мормелона, и ты возвращаешься с импровизированной встречи с Синком, чтобы найти Никса уже в комнате. Он сидит на своей кровати в темноте, прислонившись к стенке и закрыв глаза. Но как только ты входишь, он, должно быть, ощущает движение воздуха или изменение интенсивности света, льющегося из коридора, потому что он виновато открывает глаза и тут же закрывает их, моргнув. — Хорошая ночь, — говорит он расслабленно. — Да, — отвечаешь ты, останавливаясь в дверях и наблюдая за ним. — Почему же ты ей не воспользовался по назначению? Он медленно, криво улыбается, но с закрытыми глазами это выглядит безличным, машинальным, как мышечный рефлекс. — Похмелье? — рискуешь ты, ненавидя это слово. — О, Дик, — говорит он, запрокидывая голову еще дальше назад. — Похмелье уже прошло, и я снова пьяный. — Вот как? — Ага. Ну, подвыпивший, по крайней мере. Ты тоже должен хоть раз попробовать. — Нет, спасибо. Ты заходишь в свою комнату и садишься на постель, чтобы снять ботинки. Онемевшие пальцы борются со шнурками, когда ты слышишь, как он поднимается и идет к тебе, но вверх не смотришь. Ты чувствуешь его над собой так остро, что по шее бегут мурашки, а потом он садится рядом и занимает прежнюю позу: оперевшись головой о стену, выпрямив ноги, полностью расслабленный. Сняв ботинки, ты говоришь, все еще не поднимая головы: — Никс? Как только ты слышишь свой голос, тебе становится стыдно. Когда ты поднимаешь взгляд, то видишь, что он смотрит на тебя, и ты ищешь любое воспоминание, любой проблеск того, что было между вами раньше. Но у него взгляд слепого, серый и бездонный, и так же слепо он касается тебя: протягивает руку и кладет ее на твое колено, лениво, невинно. — Да? — Ничего, — говоришь ты после продолжительного молчания. — Ничего. Он снова закрывает глаза, вздыхая, и единственной точкой соприкосновения с реальностью остается его теплая рука на твоем колене и бледные пальцы, хранящие в себе такое напряжение, которого не сыскать во всем Никсоне. Вдруг он говорит: — Как насчет Гуарнере? Чтобы прорваться, а потом вернуться сюда. Должно быть он знает что-то, чего не знаю я, потому что оттуда, откуда командую я, мы снимаемся каждый день и, в итоге, попадаем в уютный госпиталь. Ты ничего не говоришь. Он открывает один глаз, пытаясь сфокусироваться. — Дик, объясни мне одну вещь. Ты видишь, как он все еще хромает? Даже если ты его не видишь, просто можешь услышать, как он ходит. Эти чертовы люди… — Он смеется задумчиво. — Они просто продолжают идти, вне зависимости от того, как сильно они искалечены. Мы продолжаем… Тебе хочется обнять его, но ты остаешься на месте. Ты изучаешь его открытый чёрный глаз, который даже чернее темноты в комнате, и он не говорит тебе ни о чем. Никс, размышляешь ты, не просто философская пьянь, хотя иногда он под нее и косит. Алкоголь позволяет прервать работу неких важных механизмов в нем самом, что делает его более абстрактным и податливым для службы в разведке: сколько орудий, на каком плацдарме, какую именно дорогу и в каком уголке Европы они должны взять. Возможно, ему от этого никуда не деться; возможно, ему просто надо ломиться напролом, легко и неотвратимо, как колесу, сорвавшемуся с оси. — Это то, что значит быть солдатом, — говоришь ты ему. И не ожидаешь услышать в ответ его хриплый смех. — Господи, Дик, — говорит он, открывая второй глаз, садясь на одном уровне с тобой, и смотрит на тебя чуть ли не с превосходством, как будто он знает нечто особенное. — Это то, что значит быть живым. Ты смотришь на него, пока он не встает, сильно потягиваясь. — Ночь сегодня ранняя, — поясняет он. — И у меня такое чувство, что нам недолго осталось спать спокойно. Его рука покидает твое колено, и он смотрит на нее странно, будто с удивлением. — Спокойной ночи, Никс, — говоришь ты. Он быстро опускает руку вниз и касается того места на твоей ноге, где брюки не слишком хорошо прикрывают рубец от рикошета в Карентане. Ты вздрагиваешь и чуть отстраняешься, хотя кожа там уже давно перестала быть чувствительной. Его рука делает нечто одновременно чуждое и интимное для тебя. Он смотрит в лицо и улыбается, неоднозначное выражение, и низким, заговорщицким голосом говорит: — А вот и мы, ходячие раненые. Ты сглатываешь и не подаешь признаков чего-либо. — Спокойной ночи, — говорит он и уходит. В темноте боль распространяется в тебе — нечеловеческий и ни на что не похожий холод, вгрызающийся в кости. Ты лежишь в тишине, прокладывая себе путь под одеялами. Когда твои ноги находят теплое место на матрасе, где сидел Никс, ты продолжаешь, заполняя пустоту своим телом. Ты продолжаешь.