Губительное вторжение

В любой другой день сэр Джон с удовольствием отобедал бы со своими офицерами. Чаще всего это напоминало ему о его значимости, о власти над подчинёнными – о чём ему приходилось напоминать себе нарочно. Он бы даже посмел утверждать, что это укрепляло его веру в Бога. Однако сегодня вечером эта уверенность ему изменила. От усталости зрение мутилось, и все сидящие за столом превращались в смутные тени, изредка издававшие шум, лишь намекавший на наличие слов. Вверху покачивался одинокий фонарь, озаряя всё тошнотворным золотистым сиянием, напоминавшим Франклину о болезни, гнилых зубах и пролитом эле. Он потерял представление об истинной природе этого ужина. Была ли это просто дружеская встреча командиров, призванная напомнить им, что все они по-прежнему остаются товарищами среди ледяных застругов? Или это было проявление некоего стеснительного притворства перед более мрачным обсуждением: например, того, что ещё один паренёк с корабля заболел чахоткой настолько, что, по слухам, выкашливал сгустки лёгочной ткани на занесённые снегом палубы корабля Её Величества «Террор», и что экипажам обоих кораблей следует принять меры предосторожности, дабы предотвратить дальнейшее распространение болезни? Франклин не мог вспомнить. Все чувства отказали ему в миг, когда он уставился на отварной ломтик говяжьего языка на своей тарелке, который был обмазан какой-то подливкой, скрывающей отсутствие свежего вкуса, и лежал нетронутым, если не считать маленьких проколов от вилки, зажатой в его вялой руке. Он не находил в себе сил даже поесть. Он знал, что голоден, что поесть необходимо, но тело было переполнено таким навязчивым измождением, что даже не думалось о том, чтобы подкрепиться. Франклин вздрогнул от прикосновения чего-то холодного к колену и моргнул, прогоняя туман из глаз. Он с ворчанием встряхнул ногой. Проклятый пёс, подумал он. Он знал, что остальные офицеры любят Нептуна. Однако сэр Джон Франклин ненавидел собак. Всех собак. Даже хороших. Их запах, слюна, уход за ними - всё это казалось избыточным и напоминало ему, что собака - это просто животное, а не друг. И снова он ощутил влажность и холодок от того, что Нептун уткнулся ему в колено и мокро облизал его, и Франклин снова дёрнул ногой, подчёркнуто хмыкнув. Хотя ему было известно, что люди знают о его неприязни к этому псу, он всё же не хотел привлекать к внимание своим движением. Прочь, мальчик. Внезапный вздох заставил его перевести взгляд на один из углов кают-компании, где, примостившись у ножек кресла Крозье, лежал Нептун. Его морда покоилась на лапах, и он снова вздохнул, явно пребывая в глубокой дрёме - брюхо его было набито едой, которую удалось выпросить у сидящих за столом, - в полной безмятежности после того, как пришлось всех побеспокоить. Франклин не мог оторвать от собаки взгляда: в горле у него застрял комок, тем более что толчки чего-то, отдающего холодом, продолжались. Если под столом не Нептун, то кто? Или что?.. Слева от него сидел Фицджеймс, который, даже когда не увлекался долгой беседой с Левеконтом, не был настолько ребячлив для подобных игр. Справа от него расположился Ходжсон, сидевший слишком близко к Крозье и слишком далеко от Франклина, чтобы даже случайно коснуться его. Даже если бы это была случайность, это не объяснило бы, почему прикосновение было ледяным, как сама смерть. Едва он успел погрузиться в размышления над этой загадкой, как этот ледяной холод тронул его бедро и стал неприятно покалывать внутреннюю его часть. Он судорожно вздохнул – голая окровавленная рука с длинными тонкими пальцами высунулась из-под стола и вцепилась в него тисками. Застыв от ужаса, он уже чувствовал, как на коже появляются синяки от этих грубых собственнических прикосновений. Снизу донеслось негромкое хихиканье Медведицы, и он посмотрел вниз и увидел кончик её окровавленной морды, показавшийся из темноты. Её глаза вспыхнули багровым отблеском - адским пламенем, - и она крепче обхватила его за талию. Если бы он не был в обществе, а находился в уединении собственной каюты, он бы выругал эту тварь - уж во всяком случае, набрался бы смелости это сделать. Он знал, что никто больше не видит её, как будто она была каким-то фейри, играющим с его измученным разумом, так что он будет выглядеть еще глупее, браня пустоту за то, что она дерзнула флиртовать с ним во время очевидно важного ужина с очевидно важными людьми. По крайней мере, он попытался прогнать её, шлёпнув по морде тыльной стороной ладони, чтобы всем, кто мог бы смотреть, показалось, что он счищает ворс со штанин, а не отталкивает звериную пасть. Больше он мало что мог сделать, чтобы избавиться от неё, не привлекая к себе нежеланного внимания. Последней попыткой отбиться от Медведицы был очередной толчок ногой, но он подавил вздох, пытаясь заглушить звук ладонью, когда та снова ткнулась холодным носом ему в бедро. Её раскатистое урчание, её смех, похожий на шёпот полярного ветра на ледяном шельфе, когда она лизала его брюки, отдавались в его теле, оседая в груди и между бёдрами. Сердце, зажатое меж рёбер, заколотилось от горьких уколов паники. Он потянулся вниз, чтобы убрать её руку, но только лишь коснулся её, как она укусила его за самое чувствительное место на ноге – в наказание. Пришлось зажать рот рукой, душа внезапный возглас. Его взгляд метался туда-сюда по столу, и он молил всех святых, чтобы его никто не услышал. Но вместо чётких черт его офицеров перед ним предстали льдисто-голубые, бормочущие туманные фигуры. Ничто в них не указывало на то, что он обращает на себя внимание, пока фонарь качается над ними, томный и бесчувственный с его насмешливым светом. Франклин снова издал хриплый звук, его дыхание сбилось вместе с толчками сердца, когда она захватила зубами большую часть его обтянутой одеждой плоти и впилась в него с болезненной ласковостью, не решаясь прокусить кожу. Она усмехнулась, продолжая посасывать кожу. «Очень хорошо», - услышал он дьявольский шёпот, пронизывающий до костей. Другая же её рука поползла вверх по его ноге, кончики пальцев скользили так дразняще, что он боролся с желанием сказать ей, чтобы она просто потрогала его и прекратила всё это, пока один за другим её когти не пробрались сквозь слои его мундира, жилета, чтобы по-паучьи забраться под пояс брюк. Он застонал, извиваясь от её прикосновений, пытаясь отстраниться, и в порыве потянулся к ней, чтобы ухватить за ухо. - Хватит, чудовище... Я... я умоляю тебя... Хватит, пожалуйста... Стол затрясся, посуда Франклина задребезжала - «Господи, - подумал он с тихим стоном, - не дай им заметить...», - когда она зарычала и снова обхватила пастью его бедро. - Не шевелись... Пылкий тон прозвучал в этом голосе с такой жадностью, что он не смел даже дышать, чтобы не спровоцировать её вонзить в него свои ужасные клыки. И снова, и снова, и снова её зубы ласкали его, с каждым новым касанием приближаясь к его зудящему паху, пока он, наконец, не отпустил её ухо. Как он ни старался заглушить предательский звук, как ни пытался удержать его в клетке пальцев, чтобы не выпустить его в воздух кают-компании, он застонал. Она пришла, чтобы властвовать над ним. Она приостановилась, и её дыхание морозным порывом зимнего холода коснулось его естества. Рукой он всё сильнее зажимал себе рот, пока не зарычал в складки ладони. Его щёки запылали от жара, а из уголка глаза скатилась слезинка. Он полагал, что иные мужчины возбудились бы от того, что женщина с такой готовностью пирует меж их чресел. Быть грубо соблазнённым значило познать любовь божественных сущностей, но сие было не что иное, как губительное вторжение демона. Франклин никогда не испытывал возбуждения и встречал любое подобное волнение в себе с ужасом, страхом, стыдом. А быть искушаемым призраком со звериным обличьем было просто позорно. Хотя её пальцы, вцепившиеся в его пояс, скрючились, словно она собиралась стянуть с него брюки одним быстрым, хотя и диким, движением, она не стала ничего делать с его одеждой, лишь проведя языком по месту его предательского возбуждения. Он издал очередной стон и откинул голову назад, пытаясь подавить его. Вслед за движением ее языка последовал лёгкий скрежет зубов, опасная ласка острых клыков, и пылающее сладострастие разлилось по всему телу, пока он не вцепился в ручки кресла так крепко, что казалось, дерево расколется. И как же он этого хотел, чтобы дубовые кинжалы пронзили его руку, впились в ногтевые ложа, чтобы наказать его за очередное низкое поскуливание, которое этот зверь сумел исторгнуть из глубины его горла. Удовлетворённое ворчание вырвалось из пасти Медведицы, вызвав ещё одну развратную пульсацию удовольствия у него в костях. Её пальцы выпутались из его брюк, и она прижалась к набухающему между бёдер болезненному местечку, пробравшись под рубашку, и когти впились в его живот. Её стон, когда она провела зубами по его члену, был похож на стон оседающего корабля, особенно когда она с адской энергией принялась терзать его сапог. Франклин зажмурился, пытаясь вернуть самообладание, и ему удалось глотнуть вдоволь воздуха, не издав истошного крика, пока медведица продолжала лакомиться им через одежду. Её возбуждение было скользким и холодным, как лёд, это ощущалось даже сквозь кожу его сапог, когда она упиралась в него бёдрами. Аромат слишком напоминал кровь, и это внушало Франклину ещё большее отвращение к себе, пока с каждым толчком она всё яростнее впивалась в него зубами и когтями, и всё громче рычала от усилий. Демоническое овладение – вот что это было, ибо как ещё Франклин мог понять мотивы этого зверя? Её руки должны были обездвижить его, чудовищные челюсти - уничтожить, а каждый мерзкий толчок бёдер - покорить, сделать его своим. Это было больно. Потребность удовлетворить эту боль вызывала у него омерзение и страх. Телесные утехи были уделом развратных, отчаянных и грешных людей - Франклин же был не таков! Ему не нужно было опускаться так низко, чтобы искать наслаждения в плотских удовольствиях. Они были инструментом, они служили для благословения, для сотворения жизни, а не для нечестивого сладострастия. И всё же он стонал, упираясь пяткой ладони в подлокотник, и корчился от греховного желания насытиться, столь сильного, что ему становилось дурно. И как он посмел искать услады во вторжении Медведицы? Как он смеет желать, чтобы она впилась в него ещё глубже, чтобы взяла в рот ещё больше его плоти. Смертный грех жадности - похотливой, уродливой жадности - поднялся в нём, как кроваво-красный прилив. Он хотел большего. Он хотел, чтобы всё это кончилось - или блаженством, или болью, или... - Сэр? Звук чьего-то оклика, ощущение, что кто-то трясёт его за руку, резко вернули его в настоящее, и он с лёгким вскриком очнулся. Все сидящие за столом, казалось, прекратили свои разговоры и трапезу - вилки с кусочками мяса по-прежнему зависали перед их ртами, - и все уставились на него. Даже Нептун, казалось, оживился, высунув розовый язык изо рта. От локтя, к которому прикоснулся Фицджеймс, исходило тепло, и коммандер озабоченно нахмурил брови, а в глазах его мелькнула растерянность. - Всё в порядке? - произнёс он тихим, неуверенным шёпотом. - Мне показалось... что отдых ваш омрачён беспокойством. Франклин слышал слова Фицджеймса, но не мог уловить их сути. Он сосредоточенно осматривал помещение, отчаянно ища хоть какие-то следы Медведицы. Но её нигде не было, даже под столом, между его ног. Его обдало жаром, и он едва не задохнулся, увидев, как натянулись его брюки, которые, как он заметил, были выпачканы свежей кровью. Возможно, это была очередная одуряющая галлюцинация с явлением Медведицы, но это не успокоило бешеное биение сердца. - Простите... мне нужен свежий воздух... - сумел выдохнуть он, хотя сомневался, что изо рта его вырвались слова, а не яростное ворчание, когда он вскочил на ноги и, пошатываясь, вышел из кают-компании. Он сам не понял, как это произошло, но, когда он, спотыкаясь, добрался до верхней палубы «Террора», замороженной неумолимым полярным солнцем, он плотно закутался в шинель. Для защиты, чтобы скрыть свой позор, пятна похоти, просочившиеся сквозь саму его душу. Мичманы, сидевшие за трубкой неподалёку, с любопытством уставились на своего капитана, который стоял у перил, глядя в почти замёрзшую воду, и его дыхание вырывалось из груди неровными толчками. Обратились ли они к нему? Может быть, и так, подумал он, может, даже пожелали ему доброго вечера. Но он их не слышал, в ушах звучали лишь отголоски его собственных стонов и рычания раздиравшей его Медведицы. Студёный воздух пронизывал лёгкие, обжигал щёки, щипал за уши в наказание за то, что он, похоже, забыл прихватить свою шляпу при побеге. Но он заслужил наказания за свой проступок - более сурового, чем просто помёрзнуть на воздухе. Какое наказание он понесёт, можно будет решить позже, когда его разум прояснится, а возбуждение полностью угаснет. Он вздрогнул от порыва ветра, прокатившегося по палубе, который ощущался слишком похожим на долгое прикосновение языка Медведицы, и тут же услышал едва слышный прощальный шепот, ласкавший его ухо: «До новых встреч - когда ты снова затрепещешь во грехе от моего языка».