но только самые великие способны выбирать ошейники

      Глаза у Юмжит Дагбаевой — всё равно что кровавые омуты: Леру будто окунают в печальную реку Стикс и там же оставляют гнить пищей для воронов. Она сглатывает, крепко стискивая пальцами подлокотники мягкого кресла, которое своим теплом будто пытается её обмануть, заставить почувствовать безопасность, но Лера давно позабыла, что это такое — принадлежать себе, поэтому она не верит ни свету дорогой люстры, ни горячей обивке. Напоминает себе в очередной раз, что её практически держат в заложницах, и зло облизывает губы — на этот жест тут же ловит заинтересованный взгляд Юмжит, и становится дурно от чужой вседозволенности.       — Пугает, да? — спрашивает Юмжит, поднимая бокал с вином. Лера не кивает, не говорит «да» или «нет», только молча протестует напряжением в теле, и Юмжит смеётся. — Пра-авильно. Главное — не показывать свой страх врагу, но…       Помада остаётся смазанным отпечатком на стеклянном бортике, а красные потёки вина пачкают до этого абсолютно чистые стенки, — точно так же пачкалась Лера порезами и синяками, когда работала на Разумовского, поэтому она всё не верит.       — Я не хочу быть тебе врагом, — говорит Юмжит таким честным голосом, что от лицемерия сводит яростью желудок.       — А кем же тогда? — впервые позволяет себе заговорить Лера.       — Кем? Пожалуй, хозяйкой. Скажи, разве питомцы боятся своих хозяев? Нет. Они уважают и подчиняются, дарят ласку, когда это надо, но не жмутся в страхе.       — Я человек, — зло хрипит Лера, — а не животное.       Юмжит смеётся: конечно, ей смешно — это ведь не её держит прикованной тяжёлая цепь на шее. Лера что-то там говорит про человечность и мораль, но мораль в этом доме, в этой семейке давно задохнулась, поэтому любые речи не имеют значения.       — Человек, животное… Какая разница? Лерочка, ну же, просто доверься мне.       Юмжит дёргает цепь на себя — и Лера падает перед ней на колени, цепляясь пальцами за тугой ошейник.       — С этого дня ты целиком и полностью моя.       Лера со слезами на глазах упирается лбом в оголённые колени Юмжит и скулит: когда-то она думала, что оказаться под властью Разумовского и Волкова — это худший расклад, но теперь пришло осознание, что Разумовский хотя бы не сажал её на поводок. По крайней мере — не физически.

***

      Когда прислуга по приказу Юмжит ведёт её куда-то, Лера обнадёживается на личную комнату, но ей распахивают двери перед огромной спальней, где от обилия красного рябит в глазах, так что вполне очевидно, кому принадлежит эта часть дома; Лера делает шаг за порог, а её уже приковывают к кровати. Удивительно, что Юмжит позволяет кому-то постороннему обращаться со своей питомицей так — она похожа на собственницу, но, может, дело в том, что Юмжит просто не дорожит Лерой по-настоящему. Плохая из неё хозяйка в таком случае.       Леру подмывает спросить у крохотной девчонки-прислуги, сколько же ей платят, если она умалчивает о похищении и рабстве, но держит рот строго на замке: оставляет запал для Юмжит.       — Госпожа Дагбаева распорядилась принести вам обед, — холодно сообщает девчонка. Интересно, её тоже воспринимают как питомицу, но рангом повыше? Или пониже, раз она весь день на ногах? — Чего изволите?       — Свободы, — шепчет Лера, заползая на хозяйскую постель, и лишь после добавляет в полный голос: — спасибо, не голодна.       — Так нельзя. Я должна вам принести обед.       — Я не голодна, — повторяя, шипит Лера.       И показательно отворачивается на постели, скрючиваясь клубочком, чтобы поскорее уснуть и не думать о том, что она живёт в кошмаре.

***

      Кровать не скрипит, даже не продавливается: чересчур дорогая, чтобы не быть идеальной — и это не только про спальню; Лера просыпается от звука падающего шёлка, это первый раз в жизни, когда она действительно может точно утверждать, что у шёлка есть свой звук. Наверное, один костюм Юмжит стоит дороже, чем вся Лера целиком.       — Ты ничего не ела, — говорит Юмжит, забираясь в постель, когда на её худом теле остаётся только нижнее белье. Лера, кажется, видела похожий комплект на официальном сайте Виктория Сикрет, а его стоимость исчислялась пятизначным числом. — Это никуда не годится.       — Не собираюсь принимать подачки, — огрызается Лера и отползает ближе к краю кровати, потому что Юмжит не стесняется сесть поближе. Должно быть дискомфортно и неприятно, Лера себя пытается убедить, что так оно и есть, но невольно засматривается на родинку у груди и на светящуюся бледностью кожу, которая становится ещё ярче из-за контраста с черным кружевным лифчиком. Его тонкие чаши без пуш-апа не скрывают очертания сосков, и Лера ведёт языком по пересохшим губам, желая втайне узнать, каковы на вкус темные ореолы. — Тем более от того, кто не держит меня за человека.       — Дорогая, — Юмжит смеётся, переползая ещё ближе, — я как раз и держу тебя за человека. Я хочу, чтобы ты была сыта и довольна, чтобы выспалась. Я не собираюсь мучить тебя. Цепь — просто мера предосторожности.       Лера не смотрит в глаза: и так знает, что они бесконечно красные — зато смотрит ниже, ниже и ниже… Рёбра у Юмжит натягиваются, отчётливо видны их очертания, а пупок наружу привлекает внимание, как и тазобедренные кости. На вид госпожа Дагбаева обманчиво худая и хрупкая — вот-вот сдует, как пушинку, но в ней опасности больше, чем в Лере, мышцы которой тот же Разумовский любил прощупывать и нахваливать в особенно хорошем расположении духа.       В животе колет и пульсирует, сводит сладкими спазмами, а собственные трусы ощутимо намокают, и Лера начинает загнанно дышать, когда Юмжит приближается окончательно. Натягивает тонкое одеяло на себя, хотя Лера одета и ничего не может выдать её неуместного возбуждения. Хочется двинуть бёдрами, чтобы пройтись по шву джинсов.       — Что вы…       — Мне нравится это уважение, но лучше на ты, — перебивать так культурно сродни таланту. В Лере по одному умирают все моральные ориентиры. — И называй меня Юма.       — Почему же не хозяйка? — шепчет Лера, когда Юма ведёт накрашенными губами по ошейнику, оставляя такие же следы, какие были на бокале. Лере не видно, конечно, но она уверена, что смазанные следы точь-в-точь, и больше всего на себе хочется не свободы, а иметь эти отпечатки на коже вместо бездушного ошейника.       Вскрик раздаётся сразу после того, как Юма неожиданно дёргает её на себя и валит, чтобы нависнуть. Юма седлает её бёдра и прижимает оба запястья одной рукой к изголовью кровати. Величественная и красивая, будто чистое золото. Лера готова расплакаться.       — А тебе бы понравилось звать меня хозяйкой? — с сухой улыбкой спрашивает Юма и щурит глаза, будто уже разгадала все тайны.       Понравилось бы.       Лера перекатывает в голове: хо-зяй-ка — как владелица целой империи, как бесконечно богатая и бесконечно жестокая женщина, как человек, который щелчком пальцем может выкупить чужую душу и обладать телом этой души, как самый главный грех для Леры.       — Мне бы понравилась свобода, — врёт Лера.       И краснеет — не от собственной лжи, а от того, как Юма хохочет и тут же отпускает её запястья, слезая с бёдер, чтобы просто лечь рядом. Лера не знает, что делать, пытается снова вернуться к краю, но что-то внутри не даёт двинуться в сторону. Юма устраивается на боку, подперев щеку и поглаживая пальцами свободной руки ошейник, хотя давно могла заставить Леру раздеться, могла забраться под жаркую нелепую толстовку или в тесные джинсы, где её ожидал бы приятный сюрприз.       — Есть такая древняя китайская игра, — начинает Юма тягуче и ласково, шагая острыми ноготками по складками ткани на толстовке, — называется Го. Она на захват территории и с виду очень простая, но в ней важна хитрость. Я тебя научу. Освобожу завтра на это пару часов, а ты пока поешь и прими душ, к нему ведёт белая дверь слева, чистая одежда сложена в шкафу. В твоём распоряжении вся спальня, телевизор и даже ноутбук, но интернет весьма ограничен. Длина цепи как раз такая, чтобы ты могла свободно перемещаться, но не покинула пределы территории дальше, чем на пару метров. Развлекайся, моя хорошая.       Последние слова она шепчет в самое ухо, и Лера невольно подаётся навстречу чужим губам, когда Юма отстраняется. Достаёт из шкафа, о котором говорила, расшитый золотом халат и, надев его, покидает комнату, оставляя Леру наедине с влажным нижним бельём и вакуумом в голове.       В душе Лера кусает губу, пока впервые за долгое время доводит себя до сумасшедшего оргазма.

***

      На то, чтобы понять, что цепь — просто иллюзия, уходит позорных два дня: Лера вдруг тянет ошейник и осознаёт, что он кожаный, а затем вспоминает, что видела красивые серебряные ножницы в ящике Юмы — режь хоть несчастную кожу ошейника, хоть вены. Свобода всякая бывает. Лера вертит в руках ножницы, сидя перед зеркалом, и на пробу подносит лезвиями к шее. Чуть погодя — к предплечьям. Смотрится правильно: серебро на фоне дорогих тканей, купленных специально для Леры.       Если она как собачка, то её содержание обходится дороговато.       А Юма действительно вчера уделила время на то, чтобы показать, как играть в Го. Предсказуемо завоевала всю доску, оставив Леру в дурочках.       — Любуешься? — шаги Юмы всё равно что перестук мягких лапок кошки по полу. Их не слышно. Лера дёргается, роняя ножницы. — Не бойся, я же не запрещаю. Хотела сбежать?       — Просто… смотрела.       Юма хмыкает, запирая за собой дверь на ключ.       — Если бы просто смотрела, не дёрнулась бы. Скажи, что ты хотела сделать этими ножницами? — длинные ловкие пальцы подцепляют их с кровати, пока Лера разгибает ноги, чтобы отползти к изголовью, звеня цепью. — Вскрыть вены? Глотку? А может, не себе, а мне? Говори, Лерочка.       Лерочка бы с радостью заговорила, вот только Юма не останавливается на одних вопросах: не став раздеваться, как делала раньше, она залезает на кровать, чтобы прижать раскрытые лезвия к горлу как раз в том месте, где ошейник впивается в реальную кожу Леры, оставляя заметные следы, которые она порой разглядывала перед тем же зеркалом, оттягивая тугую полоску чуть вперёд.       Холод металла, как ни странно, обжигает. Лера теряется в словах, мыслях и действиях: вместо того, чтобы ответить, солгать, отстраниться, сказать правду, она только подаётся вперёд, заставляя остриё впиться сильнее, и чмокает — именно чмокает! блять, дура, дура! — губы Юмы, ощущая, как по горлу стекает тонкими струйками кровь. Юма даже не дёргается, но место пореза проверяет — и лишь после этого убирает руку с ножницами, давая крови ещё больше пространства и свободы для того, чтобы накрапывать на дорогущие шелка постельного белья.       Лера рукой смазывает с пореза влагу и смотрит на свои испачканные пальцы. Цвет помады Юмы.       — Я тебя не просила, — хмурится она, разглядывая блестящее серебро, на котором начали сворачиваться сгустками капли, — что это было?       — Поцелуй, — отвечает Лера, натягивая ошейник на рану.       — Это? Поцелуй? — Юма вдруг звонков смеётся и откладывает ножницы; сразу после возвращается, чтобы оказаться ещё больше, нос к носу, почти губы к губам. — Просто детская шалость. Я тебе покажу, что такое настоящий поцелуй.       Может, все в роду Дагбаевых немного вампиры: Юма вгрызается в её губы, оттягивая острыми резцами особенно нежную кожу, чтобы порвать и снова пустить кровь, но теперь прямо в рот Юмы, которая вылизывает всё подчистую, — больше похоже на грязь, чем на поцелуй, и Лера обречённо стонет, когда её роняют спиной на мягкие подушки, потому что в такой позе она сама заглатывает эту кровь, но хуже всего то, что ей нравится. До поджатых на ногах пальцев, до стиснутых простыней — нравится. Своим языком Юма вытворяет такие вещи, что невольно снова сводит спазмами в животе, когда Лера представляет, на что этот же язык способен в других местах, и её кроет желанием проверить, но Юма, перехватив запястья, в очередной раз запрещает даже двинуться, — и только целует до звёзд перед глазами.       Юма отрывается, оставляя Леру опьянённой каким-то совершенно новым и ранее не известным чувством, от которого у неё теперь точно появится зависимость.       — Ну и как? — кончик её языка дразняще скользит по губам, стирая остатки крови. Лера прячет взгляд, чтобы не признавать: больше, чем просто хорошо. Юмжит всё равно её читает. — Ну вот и славно. Теперь хоть целоваться научилась.       Приходится совершить самую тяжёлую сделку с собой же, чтобы подать ещё слабый голос:       — Боюсь, одного раза будет мало, чтобы научиться.

***

      Юма позволяет ей разместиться между разведённых бёдер: голыми лопатками Лера ощущает мягкую грудь, утянутую привычным дорогим кружевом, когда откидывает голову на чужое плечо. Юма ласково целует в висок, в щеку, в шею, заставляет растечься по себе ещё больше, а сама пальцами изучает поджавшийся от нетерпения живот — пальцы у неё тонкие-тонкие, а ногти острые-острые, и этими острыми-острыми она чуть царапает покрывшуюся мурашками кожу, спускаясь от рёбер к пупку, от пупка — к лобку, а затем поднимаясь обратно. Левой рукой стискивает грудь: соски напрягаются и твердеют, а внимание достаётся только одному из них, и Лера жалобно стонет, двигая бёдрами навстречу пустому воздуху.       Оказывается, это очень приятно. Приятно передать контроль, приятно больше не думать об учёбе, о Разумовском, о родителях и брате, вместо этого позволив кому-то более компетентному решать подобные вопросы. Приятно позволить отпустить себя и просто наслаждаться тем, как спокойные сильные руки Юмы гладят тело, изучая каждый сантиметр. Лере даже не нужен поводок — цепь давно отстёгнута, вместо грубого ошейника остался только ещё более тугой чокер, за которой Юма обожает тянуть, когда видит, как Лера теряется в пространстве от нескольких оргазмов.       Это одна из любимых поз Леры: она ничего не делает — просто лежит на Юме и подрагивает бёдрами от удовольствия, иногда стонет на высокой ноте, а потом засыпает, окутанная ароматом дорогого парфюма.       — Покажешь, как ты доставляешь себе удовольствие? — шепчет Юма, прикусывая мочку уха. Она всегда спрашивает. И никогда не получает чёткого ответа: Лера просто молча повинуется приказам. — Давай, милая.       Лера прикрывает глаза и тянется рукой вниз, специально задевая пальцы Юмы, чтобы они недолго оказались сцепленными — в этом есть особое странное удовольствие, — и только после спускается к клитору, хотя и не задерживается на нем: немного трёт, чтобы выделилось побольше смазки, и ведёт своими же пальцами ниже, проникая внутрь сразу двумя, — рядом с Юмой она всегда возбуждённая достаточно, чтобы это не было больно, пожалуй, Лера может и три, но в голове туман, поэтому она действует скорее на привычке, чем на здравом рассудке, когда принимается трахать себя в рваном темпе. Юма довольно находит её клитор — накрывает подушечками пальцев и, не попадая в ритм, начинает нежно тереть, из-за чего Лера замедляется и поскуливает. Вставляет третий палец, сгибая в фалангах, пока Юма продолжает сладкую пытку. Иногда кончики её ногтей задевают нежные складки кожи, и Лера дёргает, вскрикивая, но даже к этому она со временем пристрастилась настолько, что теперь боль стала как синоним чего-то приятного, почти запретного.       Внутри всё хлюпает — настолько много смазки течёт из Леры; она понимает, для чего Юма просила самой подрочить: Лера изнутри ощущает, как сама сжимается, из-за этого стонет только громче. Прислуга по ту сторону точно слышит — ну и пусть: Лера раза с третьего смирилась, даже научилась получать удовольствие от осознания, что все в доме знают, кто тут хозяйская любимица. Бёдра сводит сильнее, когда Юма ускоряется, оставляя горячие поцелуи на взмокшей коже Леры, а пальцами левой руки сжимает сосок.       — Ю-ю!.. Юма!       Лера задыхается и всхлипывает, когда обрывисто стонет чужое имя.       Кончает — и тут же обмякает.       Юма ласково убирает чистой рукой налипшие на лицо пряди и чмокает в висок, как однажды чмокнула в губы Лера.       — Хорошая моя, — шепчет Юма.       В том-то и дело, что… Лера не должна быть «её» — и ни чьей в принципе. Но это ничего, Лере нравится.       Она засыпает, зная, что наутро проснётся вымытая и в свежей одежде.