Ты был прекрасен

Я встретил тебя возле своего лицея. Ты куда-то очень торопился и тихонько упомянал чёртей. Кажется, ты не учился со мной, но я не уверен. Когда я увидел тебя, моё сердце упало в пятки. Для кого-то это инсульт, а для кого-то влюблённость. Тогда я последовал за тобой. Ты направлялся в какое-то старое здание, а я следом. В тот же день я записался в художественную школу, благо, с оценками у меня всё было в порядке, и отец позволил заниматься в свободное время. Я даже профессиональные краски купил. Я часто наблюдал за тобой. Ты сидел в первых рядах и внимательно слушал учителя. Буквально впитывал каждое слово. Выполнял все задания. Ты не видел меня, не знал, что я наблюдаю за твоими действиями. Ты был прекрасен. Твоя погрызанная кисточка, кончик которой ты постоянно держал во рту. Твой задумчивый вид и серьёзные, немного суженные голубые глаза. Я видел в них океан, снег, смешанный с льдинками, небесную гладь. По тебе можно было рисовать Аполлона. Неважно, что ты очень худенький, что тебя следовало подкормить. Мне всё равно, что ты приходил на каждое занятие в огромной, помятой кофте серо-синего цвета, что она скрывала твои руки чуть ли не до кончиков пальцев, что она скрывала твоё прекрасное тельце. Ты всё равно был прекрасен. Осыпающиеся кудряшки, которые были очень мягкими на вид, веснушки, звездами рассыпанные по щекам и носу, напоминали оленьи пятнышки, лёгкая улыбка, что показывалась только после удачной картины. Все твои картины были удачными. Несколько раз я пытался невзначай узнать твоё имя, но всё никак не выходило. Учитель будто не понимал намёков и говорил слишком громко, а я просто боялся, что ты услышишь эти диалоги. Ты постоянно уходил из кабинета последним. Я, кстати говоря, не слышал твоего голоса, ты будто всегда молчал. Даже учителю ты кивал на редкие замечания. Я только один раз видел, как ты тихо-тихо что-то спросил у преподавателя. Разумеется, с последней парты я этого не услышал. Не то что самих слов, я даже не услышал твоего прекрасного голоска. С тех пор я сидел ближе к тебе, на третей парте слева от тебя. И вот однажды ты забыл свой карандаш. Покусанный, достаточно короткий, хорошо подточенный, твой. От последней мысли захотелось прыгать с полной искренности улыбкой. Конечно, я собирался вернуть тебе предмет концелярии, но потом. Или вообще купить тебе новый, а то этот выглядит так, будто пережил не одну войну и ещё будет рассказывать это внукам. Я быстро кинул его к себе в портфель. *** Этот козёл всегда был тем ещё уродом. Да, он давал мне деньги, но бывало набухивался в хламину и иногда пиздил меня почти не за что. Так произошло и сегодня, отец удалил меня по носу, наверное, сломал. Пару раз заехал в живот и шатающейся походкой ушёл в свой драный кабинет допивать виски. Меня наполнила обида, немного гнева и капля ощущения несправедливости. Почему я один должен страдать? Я не виноват в смерти матери, не виноват в падении каких-то там акций, не виноват, не виноват, не... С этими мыслями я закрыл дверь в ванную. Я не знаю, зачем я взял отцовскую бритву, зачем нашёл нетронутые лезвия. Я не помню ничего, что было до того, как я полоснул металлом бедру, затем по руке в области вен. Я помню, как успокоился, как аккуратно проводил царапинки по кисти своей руки. Как испугался задеть вены. Как боялся умереть. На следующий день я хромал. Первая полоса действительно была глубокая, из-за чего я не мог нормально ходить, не ощущая стреляющую боль в бедре. Конечно, я всё обработал и забинтовал, потратив на своё здоровье доброе количество медикаментов, но оно важнее. Тогда ты обратил на меня внимание. Если ты каждый раз будешь так смотреть и хлопать своими большими глазками Бемби, когда я прохожу мимо твоей парты, я готов изрезать свои ноги в кровь, подставляя и руки, если понадобится. Господи, какой у тебя взгляд, будто в душу смотришь. Весь урок у тебя почему-то были очень напряжены плечи. Вот бы я смог их расслабить. В принципе ты сидел как-то не обычно, стушевавшись. Неужели, ты волнуешься? За такого, как я, серьёзно? Господи, как же это мило. После занятия ты вышел, нет, ты вылетел одним из первых. Странно, обычно ты подолгу слушаешь, что скажет педагог, а позже начинаешь собирать вещи. Я последовал за тобой. Ну а что? Вдруг тебе нужна помощь или ты ранен, болен, вдруг я смогу помочь. Я выбежал на улицу. И почему тебя нигде нет? Я же, может быть, волнуюсь. Ты подкрался незаметно, я едва не вскрикнул и повернулся. Блять, этот взгляд, немного взволнованный, пугливый, словно боишься, что тебя ударят. Кто вообще может ударить такого, как ты. Это же как пинать голодного, замёршего котёнка, жестоко... Ты заглянул своим оленьим взглядом в мою еле живую душу и осторожно, немного крадясь, шагнул ближе. У меня аж дыхание перехватило, Боже, этот взгляд снизу вверх, грустные оленьи глазки, бледные, поджатые и в кровь искусанные розовые губки. Ты осторожно, будто спрашивая немого разрешения, потянулся к моему рукаву. Откуда ты вообще знаешь, что я резал именно левую руку? Я ничего не сделал, не смог, я просто стоял и наблюдал за твоими действиями. Я не знаю, почему мне не страшно. И вот ты тянешь рукав, оголяешь белоснежный бинт, только несколько бардовых капель портят его. А мне всё равно не страшно. Ты как-то грустно улыбнулся и поднял свой рукав. Предо мной уродские рубцы, я ничего не могу сказать. Слишком много… свежих, буквально вчерашних. Мне больно и страшно видеть… такое на любимом теле. –Я… мне очень жаль, прости,–еле как выдавил я. –Ничего, не делай так больше, хорошо?–ты сверкнул своими небесными глазами и улыбнулся уголком губ. Этот голос. Мягкий, сладкий, но не приторный, мёдом оседающий где-то в душе. –Ты знаешь, что ты очень красивый?–я не знаю, зачем это сказал, достаточно было и нашего короткого диалога, но я не мог сдержаться. Я только сейчас обратил внимание, что бинтов у тебя не было. Никаких, наверное, ты даже не обрабатывал это. –Эх, спасибо, наверное,–ты опустил взгляд. Нет, я хочу всегда видеть его. Этот олений взгляд. –Слушай, ты это… обработай это, ладно?–я постарался рассмотреть правду в глазах, ведь они зеркало души. Будешь ли ты делать это? Будешь ли ухаживать за ранами? А ты только улыбнулся. –Я понял, спасибо. Если тебе всё ещё интересно, меня зовут Диппер,–и вновь эта улыбка. Лёгкая, немного смущенная. И это ты слышал. Как я спрашивал учителя. Наверное, ты вездесущий. Я просто тебя обнял, прижал к себе твоё хрупкое тельце. Ха, а ты ещё более худенький, чем я думал, буквально скелет. Хороший. Мой хороший. Я зарылся в твои кудряшки, действительно, они такие мягкие, как я думал. И пахнет от тебя приятно, чем-то лесным. Я заметил у тебя на шее… пятнышки, оленьи пятнышки и улыбнулся, наверное, они уходят дальше, ложатся на спину, укрывают лопатки. К сожалению, я разглядел синяки. Так не хочу тебя отпускать, не хочу видеть кровь и гематомы на твоём хрупком тельце. Пожалуйста, Боже, пожалуйста, скажи, кто настолько жесток, что может поднимать руку на такого безщащитного котёнка, как ты. Я спрошу у тебя, но потом, не хочу портить момент. Я чмокнул тебя за ушком, затем в лоб, прикрытый волосами. А ты только смущённо улыбнулся. –Прости,–я осторожно поцеловал тебя в губки. Мягкие, обкусанные, приятные, свои. Я не углубил поцелуй, в нём не было похоти, что нужна девушкам, с которыми я встречался, лёгкое касание, но такое чувственное. Никогда не думал, что ноги будут подкашиваться от такого невинного действия.–Пожалуйста, не делай так больше. Может, я обработаю. Я люблю тебя,–прошептал я. –Не стоит, я всё понял. Пока,–ты сам прижался к моим губам, также осторожно, но уже посмелее, будто прощаясь. Твои губы сводят меня с ума. Я воспринял это за немое «я тоже тебя люблю» На следующие занятие ты не пришёл, учителя шептались, а я ничего не понимал. Ты всегда приходил на уроки, на все, чтобы ничего не пропустить. Позже я узнал причину. Диппер Пайнс покончил жизнь самоубийством. Вскрылся в ванной, застыв с улыбкой на лице. «Я тоже тебя люблю» я не услышал это из твоих уст, услышал обсуждение предсмертной записки. Больше я не брался за краски.