Долина зноя

Тростник шелестел на ветру. Раньше Дику как-то не случалось обращать на него внимание, а сейчас, медленно спускаясь по тропе вдоль берега, он невольно вслушивался в шорох зеленовато-рыжих зарослей, тихий, будто вкрадчивый успокаивающий шёпот. Понемногу начинало припекать. Дик провёл рукой по поясу, не нашарил фляги и пожалел, что не захватил с собой воды. Ну что ж, пустяки, до лагеря недалеко, напьётся там. Лагерь остался за левым плечом, за лугом, куда кавалеристы Эмиля пускали лошадей. Обернувшись, Дик окинул взглядом волнующееся травяное море — поблизости никто не пасся; быть может, Эмиль поднял своих на вылазку. Ему и раньше приходилось выслеживать «барсов» берегом Рассанны. По-хорошему, пора было возвращаться, но Алва никогда не посылал за Ричардом днём. У Алвы дежурили порученцы, при нём были адуаны, готовые исполнить любой приказ. Не случится никакой беды, если ему и придётся с полчаса подождать своего оруженосца. Хмыкнув, Ричард расправил плечи, потёр носком сапога сухую, растрескавшуюся землю. Далеко отходить всё же не хотелось. Несмотря на зной, по спине пробегал холодок — верно, от забиравшегося под рубашку ветерка. Хотелось встряхнуться, передёрнуть плечами. На всякий случай Дик вновь обвёл взглядом луг, заросли тростника, макушки елей на той стороне реки. На вид всё было тихо… не слишком ли? Из зарослей всегда доносились какие-то звуки: птичий присвист и пощёлкиванье, стрёкот, а ближе к вечеру и раскатистое, самодовольное кваканье. Он вслушался тщательнее. Ничего. Не такой уж жестокий стоял зной, чтобы все как один стихли, попрятались. Впрочем, в горле и впрямь сохло, он даже не чувствовал речной влаги в воздухе, и ветер… Дик с силой втянул ноздрями воздух. Постоял, озадаченно хмурясь, попробовал ещё. Шагнул в сторону с тропы — без толковых предположений, по наитию, с силой развёл в стороны твёрдые упругие стебли, продираясь к самой воде. Шаг, другой, из-под ног посыпались камешки, застучали, скатываясь по крутому склону. Берег круто обрывался у Дика из-под ног — в овраг. Камни на дне влажно темнели, но воды не было вовсе. Рука сама потянулась под ворот рубашки, стиснула эсперу. Закатные Твари, что за морок? Река не могла попросту исчезнуть, разве что её вылакали кошки Леворукого. Презрительный смешок Алвы над ухом представился так отчётливо, словно Дик и впрямь его услышал. Трудно было удержаться, не обернуться. Алва, без сомнения, насмехался бы, предложил бы оруженосцу вспомнить те крохи землеописания, что удалось усвоить в Лаик. Но чем поможет землеописание? Река, бесспорно, может обмелеть, порой русла и вовсе пересыхают, но не у полноводной же Рассанны?.. Вдох, другой — Дик на несколько мгновений застыл, руки и ноги будто потеряли способность двигаться, превратившись в гипс и мрамор. Он рванулся обратно, проламываясь сквозь стену тростника. Стебли хлестнули по животу, по груди, щёку ожгло. Он выбрался на луг — и бежал бы напрямик, оскальзываясь, путаясь в высокой траве, но взгляд выхватил чуть поодаль, у тропы, на выбеленном годами валуне, знакомую сухощавую фигуру в чёрном. — Эр Рокэ! — позвал Дик, дивясь, что голос его слушается. Алва поднял голову. Аккуратно сложил лист бумаги, вздрагивающий у него в руках, снял с пояса футляр и убрал туда бумагу вместе с карандашом. Только после этого перевёл взгляд на подбежавшего, сбившего дыхание оруженосца. — Окделл? Вот уж не ожидал. Что вы здесь делаете? — Эр Рокэ, — выдохнул Дик, махнул исцарапанной ладонью в сторону реки, — это ведь… не Рассанна. — Разумеется, — светским тоном отозвался Алва, — это Бира. Мы с вами, юноша, находимся в долине — вид прелестный, однако вскоре здесь начнётся форменный Закат, поэтому на вашем месте я покинул бы её как можно скорее. — Но… я не помню, как я тут… — Одно из двух, — Алва нетерпеливо поморщился, — или вы снитесь мне, или я вам. В первом случае у вас нет причин для беспокойства, а во втором вам следует проснуться немедля. — Проснуться? — Да, и поверьте, юноша, задержка не в ваших интересах. Ричард озадаченно взглянул в его напряжённое, сосредоточенное лицо, черты которого словно стали ещё резче, складка сухих губ — тоньше, суровее. Синие глаза смотрели колко и холодно. — Итак? Мне ущипнуть вас, юноша, или справитесь сами? — Мне никогда не помогает, — пробормотал Ричард. Против ожидания, губы Алвы дрогнули в намёке на улыбку. — Мне тоже. Но в таком случае постарайтесь изобрести что-то своё. Представьте место, где хотели бы оказаться прямо сейчас, человека, которого хотели бы увидеть… Человека? Дик потянулся было мыслью к Катари, но его кольнуло испугом: а что, если и она окажется с ними на этом пустынном берегу, где не слышно птиц, откуда бежали, кажется, даже ызарги? — Эр Рокэ, — он сглотнул, — что будет, если я не уйду отсюда? — Смерть, — невозмутимо ответил Алва. Должно быть, вид у Дика был слишком уж потрясённый — Алва не счёл нужным даже тратить насмешку, глянул словно бы с сочувствием. — Ричард, вы разве не помните? Под ногами задрожала земля. Мелко, словно бы с осторожностью, приноравливаясь, но это было лишь началом. Дик вспомнил теперь — и прислушивался к отдалённому гулу, накатывающему, нарастающему. — Ричард, — сухо произнёс Алва. — Сейчас. Дик дёрнулся — куда угодно, прочь от страшной пляски камней, сметающего потока, оглушающего, выворачивающего душу рёва! И глянул на Алву: тот даже не поднялся с валуна, сидел, чинно сложив руки, точно на церковной скамье. — Эр Рокэ, вы с ума сошли?.. — Ричард шагнул к нему. Точёные черты скривила едкая усмешка — станет язвить колкостями, припомнит действительное или мнимое безумие всех Алва. Нельзя оставлять эра здесь, лавина уже близко, земля скачет из-под ног, он держит Алву или Алва — его, он сам убьёт Алву, Алва должен ему дуэль, только не так, не так… — Эр Рокэ! — Дик потянул его к себе. — Лошади должны быть здесь, на лугу, мы ускачем… Уши закладывало, и всё-таки Дик расслышал пронзительное, прерывистое ржание. В глазах Алвы злость вдруг сменилась удивлением, он что-то сказал — Дик уже не слышал. От пыли почернело и закололо в глазах, он понял — не успеть — и упал, накрывая собой Алву. Уже ничего не будет, ни дуэли, ни парада в честь небывалой победы — они ведь победили? — ни развевающейся гривы Соны, ни реющих знамён, ни ласковых глаз Катари… Он хотел попрощаться, вслух, пусть она и не услышит, но только наглотался пыли, грязи, скорчился, пытаясь выкашлять, и что-то ударило его в бок, в шею, в затылок, потащило, рвануло руку так, что она хрустнула и он захлёбнулся болью, ударило ещё, ещё, обожгло висок, и больше ничего не было. Дик подскочил на своём тюфяке, хватая ртом воздух. Было темно, глазам не удавалось ничего различить, но это была знакомая, спокойная темнота войлочной палатки. Камни не сыпались, не заваливали, не дробили ему кости — Дик инстинктивно потёр плечо, дотронулся до ноющего виска. За стенкой кто-то заливисто храпел, то выводя басовые рулады, то срываясь в тоненький писк — Дик ругнулся сквозь зубы, подумав, что этот храп сквозь сон легко принять за рёв селя. Спустив ноги с тюфяка, он пошарил кругом себя — глаза понемногу привыкали, и ему удалось отыскать свой дорожный мешок. Вынув флягу, он снял пробку, чувствуя, как пальцы ещё не вполне слушаются, и сделал несколько жадных глотков. И в чём же тут, спрашивается, справедливость — долину потопил Ворон, а кошмары снятся ему, Дику? Алва и бровью не повёл — ни когда смотрел с перевала на устремляющийся вниз поток камней, ни после, когда у Вейзеля вздрагивал голос и Эмиль отводил взгляд. Алве не было дело до тех, кого он обрёк на страшную смерть — женщин, детей, талигойских пленных, раненых, он сразу же забыл… и Дик, казалось, забыл тоже, последний месяц почти стёр из его памяти ту жестокую, сметающую всё на своём пути силу, выпущенную Алвой на свободу. Отец Маттео недаром говорил, что грех ступает не по мягкому снегу, а по расплавленному железу; застынет оно, и ничто не сотрёт следов. Все они, все, кто был с Рокэ, причастны к этому злодейству, а он, герцог Окделл, первый из виновных: честь эра — его честь. Но разве мог он как-то помешать Ворону, остановить? Вейзель и Эмиль — генералы, Эмиль к тому же давний приятель Алвы. Им не удалось поколебать намерения Ворона ни на бье, а оруженосца он и подавно не стал бы слушать; если бы только вдруг, каким-то чудом, Катари… Дик яростно тряхнул головой, вжался носом в подушку. И без того уже Катари достаточно перенесла от Ворона, стремясь воззвать если не к его совести, так хоть к рассудку. Лучше бы ей вовсе не знать, что случилось с Барсовым Оком — но ведь молва разнесёт, и никто её не пощадит… Плотнее завернувшись в одеяло, Дик прикрыл глаза. Попробовать уснуть — иначе завтра ему вновь клевать носом в седле, вновь сжиматься под насмешливыми взглядами. Мелькнула мысль — помолиться за тех несчастных; он не знал, может ли его молитва помочь им обрести Рассветное блаженство или хотя бы оградить его самого от дурного сна… да и текст заупокойной молитвы он помнил ещё менее твёрдо, чем «Создателю всего сущего». Может, когда он вернётся в Надор, придёт в часовню, возьмёт в руки Эсператию… Скоро он уснул тихим, спокойным сном. День прошёл привычно, в дорожной пыли, в топоте копыт. Алва чему-то много смеялся с Эмилем, как всегда, не обращая на Дика внимания. Кое-кто из адуанов всё ещё бормотал в сторонке, мол, не надо бы монсеньору возвращался в столицу, когда приметы все как одна скверные. Дик усмехался, хотя золотистый орлан и ворон, окровавленные, раскинувшие мёртвые крылья, помнились ему так отчётливо, словно он и сейчас видел их наяву. Алва смеётся, ходя по краю, и, когда он оступится, о нём не следует сожалеть. Дик и не станет. Просто сейчас… Так не хочется, чтобы что-то дурное случилось именно сейчас, когда они возвращаются пьяные своей невозможной победой, почти неуязвимые. К ночи разбили лагерь, и у Алвы вновь не нашлось для оруженосца никаких поручений, Дика сразу отпустили спать. Задув лампу, он долго ворочался под одеялом, стараясь согреться: дни ещё стояли тёплые, тихие, но по ночам от земли всё сильнее тянуло холодной сыростью. Наконец, завернувшись в шерстяную ткань по подбородок, Дик провалился в дрёму — и в то же море травы; и опять не было слышно птиц, и сохло в горле, и Алва, одетый в чёрное, сидел на валуне, вытянув длинную худую ногу и подогнув другую, что-то чертил карандашом, прижимая ладонью листок бумаги. Ужас стегнул промеж лопаток, Дик рванулся прочь — и отступил куда-то в мягкую тень, вглубь. Он всё так же видел и заросли тростника, и тропу, вьющуюся берегом, и Алву, но смотрел на них словно сквозь матовое стекло. Что бы ни происходило там, за стеклом — оно не могло затронуть его. Почувствовав это нутром, Дик выдохнул, и страх сменился удивлением и капелькой любопытства: прежде он никогда не умел управлять своими снами. Отчего-то казалось: если отойти в сторону ещё немного, его подхватит привычное течение снов, увлечёт далеко от долины Биры, он забудется и больше сюда не вернётся. Шагнуть внутрь Дик не согласился бы ни за что на свете, но… если он не уйдёт, если посмотрит издали ещё немного, быть может, увидит нечто важное? Отчего-то же вторую ночь кряду ему снится одно и то же. …Сев в постели, давясь вдохом, Дик обхватил себя руками, вновь пытаясь отогреться, хотя колотило его уже не от холода. Леворукий ведает, что там можно было рассмотреть. И глупо было надеяться, что сегодняшний сон кончится как-то иначе. Почему, ну почему Рокэ даже не пытался спастись? Этот вопрос мучил Дика сильнее всего. Закрывая глаза, он вновь видел своего эра, вырисовывавшего что-то на листке, сосредоточенно наморщив нос — а сверху уже летела, грохотала, сметала всё на своём пути армия камней. Перед самым концом Алва, как вчера, убрал карандаш и рисунок в футляр. Поднялся, сложил руки на груди и стоял, худой, прямой, беззащитный, даже не пытаясь прикрыть голову. Ещё мгновение — и Дик ринулся бы сквозь стекло, схватить, утянуть за собой, спасти. Он промедлил, конечно. Не решился, как и раньше — встать рядом с Оскаром под дулами, подбежать и помочь Роберу. Но ведь это, сегодняшнее — всего лишь сон, хоть и очень странный. Выдумка, игра расстроенного воображения — ведь так? Устав напоминать себе об этом остаток ночи, Дик поднялся ни свет ни заря. Ему нужно было увидеть Алву — живого, бессердечного, злоязычного; Алва непременно посмеётся над ним, а он посмеётся над своими ночными страхами. Почти так и вышло: короткий кивок, небрежно скользнувший взгляд, насмешливое «что с вами, юноша, спросонья выходца увидали?» Алва, в чёрных штанах и чёрной рубашке, развевающейся на ветру, стоял по колено в траве, выпрямившись, сложив руки на груди, смотрел, как Коннер натаскивает Лово, и загривок Дику точно сжала липкая холодная рука. Весь день его почти лихорадило. Он должен был спросить — и понимал, что не сумеет, и украдкой разглядывал набрякшие, покрасневшие веки монсеньора, залегшую под глазами синеву. Дорого бы он дал, чтобы прямо сейчас оказаться в особняке на улице Мимоз. Алва не верил в приметы и смеялся над снами, но книг о толковании сновидений в его библиотеке было собрано немало. В одной из них Дик наверняка мог бы найти нечто хоть отдалённо напоминающее его случай — и понял бы, о чём его хотят предупредить… или это попросту издёвка, злая, бессмысленная? Чужой и его подручные любят морочить умы… — Чего сник? Задумавшись, Дик не услышал, как подъехал Эмиль. — Устал? Ничего, завтра будем в Тронко, там отоспишься. Да ты не заболел ли, Дикон? — Я здоров, эр Эмиль, — Дик поспешно мотнул головой. — Разумеется, он здоров, — подъехавший к ним Рокэ иронически покачал головой. — Герцог Окделл из той породы молодых людей, которые к лекарю не приблизятся на пушечный выстрел: они здоровы до тех пор, пока не свалятся в жару и бреду, и тогда уж попробуй вытащить их из Заката. Эмиль рассмеялся. — Ну, так ведь лучше, чем падать навзничь и звать лекаря, чуть только где кольнёт? — Ненамного, — отрезал Рокэ. — Ричард, как только встанем лагерем, зайдите к мэтру Рохасу, пускай осмотрит вас. — Да, монсеньор, — буркнул Дик. Снова Алва выставлял его не то глупцом, не то слабаком. К тому же сегодня хотелось лечь пораньше — и не потому, что голова была чугунной и глаза слипались. На сей раз ему снился Надор, пушистые сугробы, искрящиеся на солнце, и он, маленький, бежал, сжимая рукой в шерстяной перчатке рассыпающийся снежок, хотел сбить капюшон с головы Айри… И вспомнил: «Рокэ». Хотелось отмахнуться, выспаться хоть сегодня. Айри смеялась, махала ему рукой, и всё же он уцепился за неподатливую, тугую, как канат, мысль, не отпускал, тянулся к Рокэ — и увидел над собой натянутый пёстрый полог из какого-то тряпья. Дик теперь сидел на тёплом земляном полу, подобрав под себя ноги. Сквозь полог, сквозь щели в деревянных стенах слабо проникал свет, и ему удалось разглядеть пустые мешки, охапку соломы в углу. На соломе лежал человек. Его щиколотки и запястья были связаны, под верёвкой виднелись глубокие ссадины. Левый бок поверх продранной рубашки обхватывала потемневшая от крови и пыли повязка. Человек этот был Алва, и Дик не сразу набрался мужества окликнуть его. — Эр Рокэ… — И снова вы, — отозвался Алва, не открывая глаз. — Право слово, это уже становится забавным. — Забавным? — Хотелось бы знать, моё ли воображение с какой-то неведомой целью так настойчиво рисует вас — или же вы до того заскучали, что решили развлечь себя прогулкой по чужим снам. — Я вам не снюсь, — неуверенно произнёс Дик. — То есть… я не ваш сон. Это правда я. Алва кивнул. — В таком случае, надеюсь, вы уже поняли, как покидать чужие сновидения. В противном случае вам вновь предстоит быть погребённым лавиной. Дика передёрнуло. Отчаянно хотелось убраться отсюда как можно скорее, но он заставил себя оставаться на месте, не отгораживаться стеклом. — Вы помните… Значит, и вы — не мой сон? — Ещё чего не хватало, — Алва выразительно поднял брови, словно на тренировке, объясняя непонятливому оруженосцу простейший финт. — Сон — мой. А вы, юноша, до того привыкли болтаться где попало, что умудряетесь мозолить мне глаза даже здесь. Дик дёрнул подбородком. Будто бы он намеренно досаждал Алве! — Я раньше не бывал в чужих снах, — с языка слетело первое, что пришло в голову. — С чего-то приходится начинать, — рассеянно отозвался Алва, слегка пошевелил пальцами, словно пытаясь ослабить узел на запястьях, и Дика обдало жаром. Как же можно было — расспрашивать, рассуждать о снах вместо того, чтобы хотя бы снять верёвки? Шагнув к эру, он присел на колено, потянулся было к узлу, но Алва качнул головой, иссиня-чёрные волосы скользнули по рассечённой скуле. — Не трудитесь, юноша. Если уж загорелись желанием оказать мне услугу, подайте воды — и уходите, у вас мало времени. Дик замер, не понимая, почему Алва не хочет освободиться — но перечить не решился, потянулся за глиняным кувшином, стоящим у стены. Обхватил ладонями, осторожно поднёс к тонким, потрескавшимся губам. Алва глотал жадно, под разодранным воротом рубашки ходил ходуном напрягшийся кадык. Дик невольно задался вопросом, возможно ли во сне утолить жажду по-настоящему или же, проснувшись, Алва, даже не открывая глаз, ощупью, вынет из походной сумки флягу и будет пить, пить, отрываясь только чтоб сделать вдох? А может, наяву ему и не нужно. Это здесь он пленный, и его ранили, и он невесть сколько времени провёл в жаре, в духоте, ожидая… чего? Лавины? — Эр Рокэ, — Дик вскинул голову, смахивая упавшие на глаза пряди. — Но ведь если это ваши сны и я всё время в них попадаю, значит, вам три ночи снится… Горло вдруг сдавило спазмом, он не договорил, поднёс руку к шее, с силой потёр. Рокэ, отстранившись, смотрел на него пристально. Грудь под тёмной рубашкой приподнималась медленно, тяжело; на губах, на подбородке поблескивали капли воды. — Четыре ночи, — наконец сказал Рокэ, — если подряд. Всего — девять. — Девять, — сипло, безголосо повторил Дик. — Девять ночей умираете? В долине Биры? — Да. Судорога, стянувшая глотку, спустилась вниз, к рёбрам, к желудку. Дик глядел на Рокэ, растянувшегося на соломе, закинувшего связанные руки за голову, и дышал мелко, часто. — Это наказание? — шепнул он. Рокэ покачал головой. — Покаяние? — ещё тише. Рокэ поморщился: — Нет. Я не сожалею, этого и не требуется. Если хотите, дань уважения. Дик потерянно кивнул. Он не понимал и не мог собраться с мыслями, чтобы спрашивать. Быть может, Рокэ видел это; он, казалось, собирался ещё что-то прибавить, и тут земляной пол задрожал. — Всё, — выплюнул Рокэ, — иди. — Но вы… — Я кому сказал — брысь отсюда! Во всякое другое время Ричард не стерпел бы едкого, мучительного оскорбления: его отсылали даже не как слугу — как путающуюся под ногами кошку. Но теперь он только дёрнулся к Рокэ, вцепился в его руку. — Эр Рокэ, я вас выведу, я знаю как! Идём! — Меня — не выведешь, — Рокэ качнул головой. — Ричард, не дури. Уходи сейчас. Уйти? Бросить эра, раненого, связанного? Уже грохотало совсем рядом, стенки хижины вздрагивали, накреняясь, и, будь Дик ещё способен рассуждать здраво, он наверняка ушёл бы. Но он растерялся совершенно, вновь кинулся распутывать узлы, и тот, что на запястьях, поддался ему, а второй, на щиколотках, он одолеть не успел. Его швырнуло на спину, выбило дыхание. Нос, рот, глаза залепили комья грязи — он пытался выплюнуть, прокашляться, но её было только больше, она тянула вниз, вниз, и он захрипел, рвясь наружу, захлёбываясь, давясь — он заставлял себя не делать вдох — грудь, горло распирало, воздуха не было, была только грязь — и всё-таки вдохнул. Он долго сидел, спустив ноги с тюфяка, и медленно, монотонно покачивался взад-вперёд. Почти заснул опять, сидя, и вздрогнул, когда тканевая завеса отодвинулась и в палатку заглянуло смуглое лицо кэналлийского стрелка. «Дор, вас хочет видеть соберано». Он шёл не торопясь, останавливаясь поглядеть на белеющие в траве палатки, на тёмное ясное небо. Над головой ещё не потускнела мелкая россыпь созвездий, а к востоку над горизонтом уже протянулась бледная полоска. Пахло зеленью, влагой — слаще и будто бы острее, чем летом. Штанины быстро намокли от росы, Дик поёживался от прикосновений холодной ткани. Палатка Проэмперадора, широкая, с узорной каймой, показалась впереди слишком быстро. Мелькнула мысль отойти к коновязи, проверить Сону, но, выругав себя за медлительность, Дик шагнул вперёд и решительно откинул полог. Алва, устроившись ногу на ногу, не глядя расчёсывал густые, гладкие волосы — в тусклом свете походной лампы их черноту словно окутывала золотистая дымка. Гребень скользил плавно, не цепляясь. Дик подумал, каково было бы взвесить эти волосы на ладони, пропустить сквозь пальцы — опять разозлился на себя и с натугой прочистил горло: — Явился по приказанию монсеньора. — Сядь, — отозвался Алва. — Снова не выспался? Дик не нашёлся с ответом — Алва, казалось, и не ждал. Ещё пару раз проведя гребнем, убрал его в шкатулку, стоящую на столике рядом с маленькой серебряной чашей, до краёв полной какой-то густой тёмной жидкости, не воды и не вина. — Мужчину из рода Алва трудно убить, — произнёс он, — если, конечно, не грядёт Излом. Главу рода — ещё труднее. У нас крепкое здоровье, для нас не опасно большинство ядов. Нам легко запоминать и учиться новому, и удача, как правило, нам сопутствует, особенно если её умело подтолкнуть. Ещё пара преимуществ… не суть. Кое-кто называет эту особенность даром Леворукого, — синие глаза окинули Дика насмешливым взглядом, — а у нас привыкли считать, что это наследство Четверых, помощь в том, чтобы хранить свою землю. Но, как вы, вероятно, успели заметить, юноша, у всякого дара своя изнанка. — Я что-то читал, — пробормотал Дик, припоминая неясные образы. — В самом деле? — тёмная бровь изогнулась. — Герцог Окделл, интересующийся потомками Рамиро-Предателя, — это нечто забавное. Впрочем, вовсе не обязательно открывать генеалогические трактаты, достаточно быть добрым эсператистом… Вам ведь говорили о скверне, пятнающей душу убийцы? И, конечно, старались нагнать страху — совершенно напрасного, убийцы в большинстве своём живут повеселее тех, кто за всю жизнь и комара не прихлопнул. Но если правитель связан со своей землёй кровными узами, скверна передастся ей, а это уж вовсе нехорошо. Неурожай, болезни, бунты. Излом скоро, опять же… — Алва поморщился. — Это сколько же вы… — выпалил Дик и осёкся, с тревогой глядя на Алву, — а тот, вместо того, чтобы нахмуриться, бросить что-то резкое, злое, расхохотался в голос. — Да уж, представляю, какой слой крови вы разглядели на моих руках! Но мой счёт несколько скромнее, юноша: землю не оскверняет убийство при самозащите, при исполнении правосудного приговора или в честном поединке. Так что, скажем, «барс», которому я проломил голову, или молодой Колиньяр, мечтавший насадить вас на шпаги шестерых своих приятелей, в этом деле значения не имеют. Долина Биры — иной случай, — он пожал плечами. Дик помолчал, стараясь уложить в голове услышанное. — И, чтобы очиститься, вам нужно испытать то же, что испытали они… в последние минуты? — Проще, — Алва покачал головой. — Принять ту же смерть. Для этого есть ритуал, — он кивнул на чашу. — Несколько слов, капля крови… Пока вода остаётся мутной, он не окончен. Дик покосился на чашу — тёмная жидкость напоминала скорее патоку, нежели воду. Ещё бы: в долине жили сотни людей… И за каждого Рокэ теперь умрёт? Сотни ночей — как их выдержать, не сойдя с ума? — Теперь вы знаете, почему вам не следует заглядывать в мои сны, — спокойно, с расстановкой заключил Рокэ. — Я даже не знаю, как попал туда… в первый раз, — пробормотал Дик. — В паре старых легенд о Повелителях стихий говорилось, будто они умели путешествовать по чужим снам и находить друг друга в минуту опасности, — Рокэ поджал губы, словно сказал что-то не то, и потянулся к столику, взял тёмную ленту. — Вероятно, в вас просыпаются родовые способности. Помнится, вы неплохо сошлись с Робером Эпинэ — можете потренироваться на нём, наверняка он будет рад увидеть знакомое лицо. Подхватив волосы лентой, он гибко поднялся, шагнул к двери: — Вы свободны, Ричард. — Подождите, — вырвалось у Дика, он тоже вскочил. — Нельзя ведь так каждую ночь! Никто не выдержит. — Времени у меня не слишком много, — Рокэ пожал плечами, — но сегодня я буду видеть обыкновенные сны. В Тронко нас ждёт приём у губернатора, и я намерен возобновить знакомство с его очаровательной родственницей. Ни к чему пугать нежный цветок посреди ночи. Щёки Дика обдало жаром — он сам не знал, от смущения или досады на Рокэ, который, кажется, отпускал бы непристойности даже на плахе. Рокэ, окинув Дика довольным взглядом, усмехнулся и вышел. Слово своё он, по-видимому, сдержал: за ужином у губернатора увлечённо ухаживал за рыжеволосой красавицей, сидевшей рядом с ним: то подливал в её бокал, ненароком касаясь тонкой изящной руки, то, склонясь ближе, точно рассказывая какой-то секрет, почти касался её локонов щекой. Красавица рдела и млела — к вящему горю Жиля Понси, бросавшего на воркующую парочку убийственные взгляды. Ночью, едва коснувшись дрём своего эра, Дик ощутил сытое блаженное довольство во всём теле, ноздри пощекотал сладкий запах туберозы. Дик спешно отшатнулся: подсматривать за телесными восторгами было низко, недостойно, грешно и… зачем ему, в конце концов, видеть Алву на ложе? С Дика достаточно знать, что его эр прямо сейчас не умирает под обвалом. Дни текли сонно и спокойно. Дик отсыпался после перехода, фехтовал с Алвой, когда тот вспоминал о нём, бесцельно разъезжал по тихим улочкам, улыбаясь в ответ на улыбки хорошеньких горожанок, изредка наведывался в губернаторскую библиотеку. Книги могли бы помочь ему вспомнить, где же он вычитал о даре Четверых — но, по-видимому, губернатор не держал у себя чтива мудрёнее «Часослова» или «Повести о греховной любви рыцаря Бартоломея и прекрасной Констанции, супруги маркграфа Тарнау». Вечер накануне отъезда выдался хлопотным, Алва отдавал распоряжения Манрику, Вейзелю и их помощникам, остающимся в Тронко. Набегавшись по поручениям, Дик упал в кровать и проспал бы всю ночь крепко, без сновидений, если бы не холодок тревоги, вдруг коснувшийся шеи и почти разбудивший. Отыскать Рокэ во сне не составило труда. На сей раз он сидел на деревянных ступеньках бирисской хижины, жмурясь от солнца, и вновь что-то выводил карандашом. Заслышав шаги, он вскинул голову — иссиня-чёрная волна плеснула по плечам, Дик залюбовался. Чёрные брови сдвинулись к переносице, тонкие губы недобро сжались. — Герцог Окделл, не кажется ли вам, что ваши визиты становятся несколько навязчивыми? — Простите, — тихо отозвался Дик. Должно быть, глаза выдавали его растерянность, вину, обиду — лицо Рокэ слегка смягчилось. — Вы знаете теперь, в чём дело. Знаете, что помощь мне не нужна. Почему вы приходите? Или… — Рокэ вдруг нахмурился, — вы здесь вынужденно? У вас что-то случилось, Ричард? Что-то колючее, царапавшее внутренности, исчезло вмиг, сменилось мягким, обволакивающим теплом. Дик шагнул ближе. — Ничего не случилось, монсеньор. Я ведь ваш оруженосец, мне… — Освободить вас от службы? — Рокэ насмешливо заломил бровь. — Опять вы выдумали себе сказку о долге и Чести. Попробуйте для разнообразия приложить старания там, где они принесут хоть какую-то пользу. — Вы один. — И хвала Леворукому хоть за это, — Рокэ усмехнулся. — В нежном юношеском возрасте принято считать, что умирать надо непременно на руках у возлюбленной или уж хотя бы у друзей, выносящих твоё бренное тело с поля боя. Наивное притворство. В смерти ты всегда один, так и встречать её стоит одному, — он пожал плечами, — даже ненастоящую. Дик тяжко вздохнул. Наверное, он и Рокэ устроены совершенно по-разному: Дику страшнее всего казалось ждать смерти в одиночестве. В первый раз открыв «Пасынков Талига», он едва не заболел, читая о том, как эр Гилберт шестнадцать недель провёл в темнице, ожидая палачей, которые могли прийти в любую минуту. И ведь жестокий поступок Рокэ принёс победу им всем, все пользуются её плодами, а мучиться — ему одному… разве справедливо? Рокэ поднимет его, Ричарда, на смех, если хотя бы заикнуться об этом. Рокэ не хочет, чтобы он был здесь, значит, надо уходить. Закатные Твари, будто Ричард сам не рвётся уйти отсюда поскорее! Он шагнул было назад, прочь из сна — голос Рокэ удержал на месте: — Вы напрасно медлите, юноша. Все эти сны не более чем затянутая мистерия — отнеситесь к ним соответственно. Дика пробрал холод. Мистерия? Всякий раз он в ужасе барахтался, молил о глотке воздуха, грудь раздирало болью. Он знал, что это не по-настоящему, но тело не понимало, оно сражалось за жизнь, и его убивали снова и снова. Быть не может, чтобы Рокэ не было так же страшно и больно, как ему самому. — Эр Рокэ, — Дик с силой поскрёб ногтями ладонь, пытаясь придумать хоть какой-то предлог. — Вы сказали… Он опять замолчал, и Рокэ нетерпеливо нахмурился: — Что я сказал? — Что Повелители попадают в сны друг друга в минуту опасности, — выпалил Дик наобум и понял, что попал в яблочко. — Не случайно ведь способности проснулись сейчас? Я попал именно к вам. — Допустим, — скептически отозвался Рокэ. — Однако не представляю, на что могло бы повлиять ваше присутствие. — Тогда проверим? Может, что-то и выяснится. Не в этот раз, так в следующий… Дик с трудом подавил в голосе дрожь, подумав, сколько таких «следующих разов» может быть впереди. Рокэ покачал головой. — Воистину, любые попытки остановить Повелителя Скал, желающего расшибить лоб о камни, тщетная трата времени. Идите или оставайтесь, для меня это ничего не изменит. Земля под ногами качнулась, и Дик вместе с ней. Удержавшись на ногах, он сделал пару шагов и присел рядом с Рокэ на ступеньки. * * * Приближаясь к Олларии, они с каждым днём забирали всё севернее. Всё больше было на деревьях золотистой, рыжей, багряной листвы, всё раньше солнце начинало спускаться к горизонту, а после заката ветер становился резким, злым, заставляя кутаться в плащи. Ночевали уже не под открытым небом, а в трактирах. Оруженосцу Первого маршала обычно доставалась хоть маленькая, но отдельная комната, и это немного успокаивало Дика: если вдруг он вскрикнет во сне, не поднимет переполох. Алва никогда не предупреждал его, что собирается ночью в долину Биры, но Дик ощущал каким-то чутьём, словно обвязал палец ниткой и, натягиваясь, она звала его поспешить. Просыпаясь посреди ночи, с колотящимся сердцем, он уже не ворочался до рассвета, а засыпал вновь, едва отдышавшись, и порой ещё дремал в седле днём. Эмиль как-то раз, заметив, что Дик клюёт носом, подобрался ближе и легонько ткнул в плечо — Дик дёрнулся так, что едва не вылетел из седла. Эмиль извинялся, звал на вечернюю пирушку, заверял, что «Вдовья слеза» исцеляет от любых тревог, а Рокэ смотрел насмешливо и не сказал ничего. Ещё бы не дёргаться. После пары ночей Дику казалось, что он начинает привыкать, но вскоре ему довелось не потерять сознание сразу, а пролежать в расселине несколько часов, переломанным, слабея от боли, холода и потери крови, воя в голос. Наутро он твердил себе, что больше не вернётся туда — и всё-таки возвращался. Едва ли он был для Рокэ хоть сколько-нибудь полезным и приятным компаньоном. Спокойно сидеть и ждать, пока грянет, он не мог — слонялся вокруг, выхаживал из стороны в сторону, надоедал Рокэ расспросами. — Вы бы книжку, что ли, захватили какую-нибудь, юноша, — рассеянно заметил Рокэ однажды, не отрываясь от своего листка. Что же Рокэ там столь сосредоточенно вычерчивает, Дик, разумеется, тоже спрашивал. Рокэ повернул к нему рисунок — лёгкими штрихами было набросано высохшее русло, и тростник, и макушки сосен на дальнем берегу. Наверное, рисование было не худшим способом скоротать время, но у Дика карандаш попросту разломился бы в руке. Да и возможность была не всегда: порой они оказывались связаны или закованы, это значило, что на сей раз им выпало повторить судьбу талигойских пленных. Однажды, ощутив на себе железный рабский ошейник, Дик разозлился не на шутку. Он донимал эра какими-то глупыми дерзостями, тот лениво осадил его раз, другой — и в конце концов Дик выпалил: — С Оскаром вы уже разочлись, или вам ещё стоять перед расстрелом? Он тут же прикусил губу, больно, до крови. Как же язык-то повернулся, как можно было ударить так постыдно? — Приговор, юноша, — невозмутимо отозвался Рокэ. Дик через силу, вопреки царапающему ошейнику, поднял голову. — Это ведь была ловушка, — тихо сказал он. — Разумеется, причём я подробнейшим образом описал Феншо её устройство. Крысы, что ни говори, умнее людей, они попадают в крысоловку лишь тогда, когда не знают о ней… Рокэ замолчал — ошейник, должно быть, впивался в горло. В тот раз всё кончилось быстро и, не дожидаясь утра, Дик натянул дублет поверх расшнурованной рубашки и направился к комнате Рокэ. Долго мялся у двери, не решаясь постучать, — пока она не распахнулась и Рокэ не выглянул со свечой. — Ваше сопение, Ричард, слышно отсюда до Олларии, — вздохнул он. — Входите. Дик замотал головой: — Я только на минуту, я… Я хотел… Простите меня, эр Рокэ. Сонные глаза озадаченно сощурились: — За что же? «Я пытался сделать вам больно», — рвалось с языка. Вслух удалось выговорить: — Я говорил дерзости — там, в хижине. — Не беда, — спокойно сказал Рокэ. — Твои дерзости меня развлекают, — узкая ладонь прикрыла зевок, — и отвлекают, это полезно… Дик почувствовал, что улыбается, с плеч словно сорвалась тяжеленная поклажа. Он шагнул ближе, и пальцы Рокэ легонько поддели встрёпанные русые волосы. Тихо было, темно, тепло. В медный подсвечник скатывалась струйка воска, где-то за стенкой, пощёлкивая, ходил маятник. Рокэ рассеянно перебирал кончики волос Дика, почти касаясь горящей скулы. — Ты любил того дурака, — вдруг сказал он, — тебе пришлось о нём плакать… Когда проезжали Линарэ, Дик и не вспомнил про обещанного белого коня — вспомнил сам Рокэ и повёл оруженосца с собой на ярмарку лошадей. Они обошли всех торговцев, присматриваясь; Рокэ задавал вопросы, а Дик внимательно слушал, чтобы после не оплошать самому. Чуть в стороне от лошадников ставили палатки обычные торговцы всякой снедью — у одного из них Дик купил большой кулёк засахаренных орехов и под смешливым взглядом Рокэ разгрызал один за другим, а потом, поддавшись ребячливому порыву, легонько подтолкнул ладонь Рокэ и протянул кулёк ему. — Благодарю, юноша, но нет, — Рокэ качнул головой, и Дик успел четырежды по четыре отругать себя, прежде чем он добавил: — Вот если вы где увидите зелёные яблоки… За резвого, статного белоснежного красавца с шёлковой гривой Рокэ отвалил три с половиной тысячи золотых таллов — Дик и смущался, и радовался, ведя Бьянко в поводу. Было странно думать, что конь стоит больше, чем тратили в Надорском замке за полгода — чем могли себе позволить потратить. Дика уколола привычная злость. Вспомнились холодные, продуваемые залы, накрытый серым пыльным покрывалом клавесин в матушкиных покоях — она не прикасалась к нему все эти годы, пустые полки в библиотеке. — Эр Рокэ, — глухо позвал Дик немного погодя. Они уже миновали предместье и шли по просторной мощёной улице. Темнело, фонарщики разжигали фонари один за другим. — Юноша? — Из Надора вывезли почти все книги, но до того я много читал. И отец рассказывал мне о Повелителях Скал, о Лите, о старых обычаях. И после, у вас в библиотеке… У Надорэа никогда не существовало ритуала очищения, похожего на ваш, я уверен. Значит, и нужды в нём не было. — Логично, — отозвался Рокэ. — Так откуда же она возникла у Повелителей Ветра? Потомки Анэма получают этот дар-проклятие, а потомки Лита — нет? — Дик с сомнением нахмурился. — Быть может, у Анэма и Лита были разные представления о том, как одарять потомков, — усмехнулся Рокэ. — Или Альбин Борраска попросту вывез этот ритуал от морисков, связался с какими-нибудь могущественными силами в Багряных землях? — он пожал плечами. — А про Четверых выдумали уже после. — Может быть, — протянул Дик. Какая-то мысль ускользала, не давала поймать себя, тем более что другая, острее, больнее, не отпускала, донимала всё сильнее, как заноза, которую вгоняешь в пятку при каждом шаге. Впереди уже виднелся медный петух на крыше трактира. Дик зашагал быстрее: в общем зале не заведёшь неловкий разговор, а к себе в комнату эр вряд ли позовёт, значит, придётся молчать и волей-неволей выбросить свою тревогу из головы. Избавиться от неё он всё же не сумел, хотя пытался несколько дней. В какой-то момент, во сне, с нервным смешком осознал, что думает о ней больше, чем о лавине, которая вот-вот сойдёт, и повернулся к Рокэ, точно бросаясь с обрыва в водоворот: — Эр Рокэ, а мой отец… он умер быстро? — Мгновенно, — Рокэ поднял взгляд от рисунка. — Он успел что-то почувствовать? — Вряд ли, но точно вам не скажет даже лекарь. На требующий, отчаянный взгляд Дика он ответил удивлённым — и его зрачки вдруг зло сузились: — Вы забывчивы, Ричард. — Честный поединок, я помню, — Дик заставил себя не опустить взгляд, — но отец хромал. — Каким образом его хромота мешала драться на линии? …На сей раз, очнувшись, Дик долго лежал и разглядывал потолок — узор виднелся всё более отчётливо и наливался зелёным и алым по мере того, как светало. Уснуть мешало не воспоминание о том, как камни перемололи ему хребет, а какое-то растерянное горькое удивление. Матушка. Эр Эйвон. Эр Август. Почему никто не сказал? Расспросить их было нужно непременно, но они были далеко, и после торопливого завтрака и выезда из трактира, дождавшись, пока отряд Проэмперадора растянется цепочкой по пыльному тракту, Дик принялся донимать того, кто мог дать ему ответы прямо сейчас. Рокэ не отмахивался, не отсылал его, рассказывал подробно — к вечеру у Дика пухла голова и он надеялся, что ночью его ждёт передышка. Мысли бестолково метались: Оллары, Раканы, письма у отца в кабинете, негромкие голоса Людей Чести, склонившихся друг к другу головами… Алиса Дриксенская с чашкой отравленного шадди в руке, пистолет в стиснутых пальцах Карла Борна. Заговоры, им нет конца, не распутать… Ворота с грохотом распахиваются, отец выезжает со двора, багряное-золотое знамя Окделлов полощется на ветру… Ренкваха, пузырящаяся жирно-зелёная грязь. Острие шпаги, летящее отцу точно в сердце. Линия. Не Занха. * * * Быть может, Леворукий в самом деле подслушивает желания людей, чтобы исполнить их самым каверзным образом. Если так, Дику, мечтавшему о передышке, уж конечно, не стоило мысленно произносить ничего вроде «лишь бы не умирать сегодня во сне». Потому что вышло по его: он не умер. Как всегда, поток грязи и камней подхватил его, завертел, потащил. Но, барахтаясь, он каким-то чудом удержался на поверхности, почти с краю. Его подбросило несколько раз, с силой швырнуло об обломок скалы, вспороло лодыжку чем-то острым, залепило грязью нос и рот — и выплюнуло в бурую траву. Он дышал. Он лежал на животе, судорожно хватая воздух, отплёвываясь, прокашливаясь. Слёзы текли не останавливаясь, смешиваясь с грязью и пылью, застилая глаза — он не вытирал, не смел даже шевельнуться. Наконец он понял, что лежит неподвижно, его больше никуда не тащит, камни не сыплются на голову. В голове шумело и зудело, и, кроме этого тошнотворного зуда, он ничего не слышал, даже рёва потока, который наверняка ещё бесновался ниже по руслу реки. Уши, казалось, забило грязью — он не решался проверить, вправду ли это так или его попросту оглушил грохот. Навалившись на локти, он попытался привстать на четвереньки — левую ногу ниже колена выкрутило болью. Пришлось неловко перекатиться на бок, поднять голову — штанина, похоже, была в крови. Пока Дик кое-как ощупывал ногу, вздрагивая и ругаясь, пока отрывал от рубашки лоскут и перетягивал лодыжку прямо поверх штанины, солнце уже начало клониться к закату. Время в этом кошкином сне явно текло быстрее положенного, и надо было найти Рокэ до темноты. Он даже не знал, куда ползти, вверх или вниз по руслу. Обычно он сразу же терял Рокэ, когда их сметала лавина, и теперь понятия не имел, где тот мог бы оказаться. Чем раньше Рокэ вырвался из потока, тем больше у него оставалось шансов спастись… наверное. Если только его не швырнуло затылком о камни в самом начале, если он не захлебнулся в первые секунды — ещё тысяча всевозможных «не». Они кололи и жалили Дика, пока он полз, опираясь на правую, здоровую ногу, на исцарапанные ладони. Он попробовал крикнуть, не услышал себя сам. Если только услышал Рокэ, и если он может двигаться… Какова вообще вероятность подобной удачи — если за все их ночи сель не убил Дика впервые? «Их ночи». Внутри что-то сжалось тревожно и горячо, Дик мелко захихикал, тряся головой, сплюнул очередной комок грязи. Мутный взгляд бесцельно скользнул по рыжему переломанному тростнику — и упёрся в чёрный лоскут. …Мелово-бледная кожа под руками Дика была липкой и холодной, пульс толкался в ладонь редко и словно бы не в ритм. На лбу, на скуле Рокэ краснела всего пара царапин, и, ощупав голову, Дик не нашёл никакой раны под спутанными волосами. Прощупал он и плечи, и грудь, и живот — всё было цело, вот только значения это уже не имело: ноги Рокэ от бёдер до ступней придавливала к земле массивная каменная плита. Сдвинуть её, конечно, у Дика не получилось — он малодушно едва не обрадовался. Увидеть, что там, под ней, было бы… Смог бы он вынести? Пришлось бы. Иначе для чего он вообще сюда полез. Глаза Рокэ, широко раскрытые, казались чёрными. Губы едва заметно шевелились — Дик не мог разобрать, но он чувствовал, как Рокэ дрожит, и вытянулся рядом с ним, прижимаясь грудью к его боку, стараясь не причинить новой боли. Рокэ медленно повернул голову, его лоб уткнулся Дику в шею, мокрые волосы пощекотали под подбородком. Чуть повёл головой, потёрся виском, быть может, стараясь устроиться удобнее, и Дик потёрся носом о его макушку. Рокэ дышал тихонько, и его дыхание обдавало Дику ямку между ключиц, согревая, пока не иссякло. * * * Рокэ никогда не требовал, чтобы оруженосец держался поблизости, но чаще всего и не возражал против его общества. И сейчас Рокэ не сказал ничего, хотя временами Дик встречал его взгляд, полный привычной насмешки и какого-то усталого смирения: что, мол, с вами поделать, юноша? Дик понимал, что наверняка обращает на себя внимание и даёт повод позубоскалить; что заметить мог не только Рокэ, но и Эмиль, и молчаливый, наблюдательный Дьегаррон, и даже Жиль Понси, раздосадованный полнейшим невниманием Дика к виршам Барботты. Но справиться с собою он не мог, а может, попросту не хотел, и взгляд его неотрывно следил за гибкой поджарой фигурой Рокэ, тянулся за ней, как тянется за магнитным камнем железный брусок. Чёрные волосы под шляпой и чёрную гриву коня трепал ветер, широкая спина, обтянутая плотным сукном мундира, слегка покачивалась в такт скачке, солнце рассыпало блики по серебряному шитью. Рука в узкой перчатке покоилась на мощной шее коня — у Рокэ тонкие пальцы, их изящество обманчиво, Дик помнил, какая сила скрыта в них, во всём тонком, точно хлыст, жилистом теле Рокэ, и всё же оно тревожило Дика своей мнимой уязвимостью… закатные твари, если бы мнимой! Человеческая плоть уязвима всегда. И Дик смотрел, смотрел на эра — хоть так успокаиваясь, убеждая себя: Рокэ здесь, рядом, он цел. Спину, плечи пригревало, рубашка давно стала влажной. Дик всё пытался выпрямиться в седле так, чтобы она меньше прилегала к коже: меж лопаток раз за разом пробегал озноб, словно от липкого прикосновения холодной грязи, из которой он не мог выбраться, не мог вытащить Рокэ. Нужно было что-то сделать, всё равно, что. Кому вообще под силу справиться со взбесившимися камнями, если не Повелителю Скал? Наяву, там, над Барсовым Оком, Дик слышал их голоса — камни звали, умоляли, проклинали, от их воплей ныла каждая жилка в теле и в голову шибал пьяный восторг, острее, чем от касеры. Он сам был камнем, катился и подскакивал, звонко, злобно хохотал, чуял, что вот-вот его грани смочит кровь — да нет же, он был Диком Окделлом, нелепым, неловким, застывшим у обрыва, вот уж точно как камень, не смея шагнуть назад, не решаясь подойти к самому краю, туда, где стоял Рокэ. Он тогда всё думал, как легко было бы приблизиться, рывком отвести руки назад и с силой впечатать в твёрдую прямую спину. И вспоминал сейчас, и от этих мыслей мутило так, что желудок подкатывал к горлу. Не о том нужно думать — о камнях. Если они звали его, может, и он мог позвать, приказать, запретить? Послушали бы? С силой потерев лоб костяшками, Дик беззвучно, горько засмеялся. Даже если он и впрямь сумел бы повелевать камнями, толку-то. Рокэ не нужно спасение, Рокэ выберется, когда проживёт всё вцепившееся в него прошлое. Каково же ему терпеть, привыкшему перемалывать любые обстоятельства под себя, перекраивать, как… ну да, как перекроил русло Биры. А он, Дик, и вовсе освободится, как только захочет. Рокэ уж точно не станет удерживать. Рокэ… Синеватая жилка на беззащитно откинутой шее, тоненький пульс, серый пересохший рот. Подёрнувшийся мелкими злыми морщинками лоб, короткая усмешка — «пусть не подталкивается»… — Ричард, — донеслось до него, и, вскинувшись, он обернулся. Жиль Понси смотрел на него с укором, нижняя губа обиженно отвисла. — Вы же меня вовсе не слушаете! — Нет, что вы, — пробормотал он, — вы говорили… о вашей любви. Ошибиться было трудно — Понси оживлённо закивал. — Что проку жить, скажите мне, если сердце разрывается? Если, единожды узнав боль предательства, оно уже не излечится? Не лучше ли… Помолчав, он кивнул в сторону Данара, неспешно катившего на каменистый берег сизо-синие волны. Взглянув туда же, Дик слегка придержал Сону. Если сойти вниз и подобрать пару булыжников — всё же потренироваться… Слишком высоко. Здесь, видно, никто не спускается к воде. — Не лучше ли раз и навсегда свести все счёты, обрести вечный покой взамен постылой суеты? — требовательно спросил Понси. Дик качнул головой: — Не лучше. Понси, вероятно, ждал ещё каких-то слов, но Дик молчал, и тот произнёс горько, с чувством неизбежного превосходства: — Простите, Ричард, но вы — солдат, хуже того, солдафон. Где уж вам понять. Приходилось ли вам умирать живьём, задыхаться, истекать кровью, молча, день ото дня, без возможности хоть что-то изменить? Молчите, Ричард? Молчите… Закинув руки за голову, Алва медленно, с наслаждением потянулся. Спина выгнулась, тонкая чёрная ткань рубашки скользнула вверх, приоткрывая белизну впалого живота. Дик заворожено уставился на узкую дорожку курчавых волос ниже пупка, мелькнувшую и пропавшую, и не сразу осмыслил то, что Алва говорил. — Занятно всё же, как умело человек привыкает… Быть может, он и не ждал ответа — запрокинул голову, подставляя лицо солнечным лучам, прикрыл глаза. Но Дик, собравшийся наконец с мыслями, недоумённо осведомился: — Вы ведь не о нас? — Именно о нас, юноша. — Разве можно привыкнуть, — Дик сглотнул, — умирать? Помедлив, Алва пожал плечами. — Умирать, пожалуй, нет. А вот к тому, что смерть обратима, не фатальна, в какой-то момент даже и скучна… Вы ведь чувствуете себя здесь в безопасности, Ричард. — Неправда! — у Дика перехватило в горле от возмущения. — Я пытаюсь… Я всё время думаю об этой лавине, о вас, о том, что мне сделать… — Вот видите, — тонкие губы тронула усмешка. — Завтра мы ночуем во Фрамбуа, послезавтра нас ждёт Оллария, а она кишит интригами куда сильнее, чем Вараста — ызаргами. Ваши добрые друзья наверняка не оставят вас в стороне от придворной грызни, в которую вы и сами столь охотно и безрассудно кидаетесь. И чем же заняты ваши мысли? Чужим сном? Дику очень хотелось съёрничать «сон моего эра — мой сон», но он ответил не сразу. В самом деле, не верилось, что они почти добрались, что война окончательно останется позади, Ворон из азартного, бесстрашного и одновременно расчётливого полководца вновь превратится в надменного скучающего придворного, а сам Дик… Кем окажется он сам? — Я не стану кидаться очертя голову, — медленно произнёс он, вспоминая добродушный, проницательный взгляд эра Августа. — То есть я постараюсь не кидаться. Я хочу разобраться. — И не встанете на защиту благородной, прекрасной королевы по первому зову? — Алва приподнял бровь. Дик вспыхнул: — Её Величество… её могут погубить. Я всё сделаю, только бы оградить её от интриг. Пускай ызарги грызутся, лишь бы её не трогали. — Спасти рыбу из воды, — Алва кивнул, — меньшего я и не ждал от вас. Знаете, юноша, вы давно не бывали в Надоре. Не будем мучить графа Ларака, вашего опекуна, и вынуждать его забрасывать меня жалобными эпистолами. — Вы отсылаете меня? — растерянно спросил Дик. — Сейчас? — Я, безусловно, чудовище, но не настолько кровожадное, чтобы лишить вас удовольствия покрасоваться на торжественном въезде в столицу, — усмехнулся Алва. — Отправитесь через пару недель. Дик поморщился, точно от укола булавкой. Неужели в глазах Алвы он до сих пор стоит не больше, чем придворные хлыщи? — Я вовсе не намерен, как вы говорите, красоваться, монсеньор. Это… тщеславие. — Ну, тогда вы превзошли умеренностью и здравомыслием не только меня и Эмиля, но и старину Курта. Держу пари, до женитьбы он не упускал случая показаться верхом под балконами дам, осыпающих победителей цветами. Дик невольно улыбнулся, пытаясь представить рассудительного добряка Вейзеля юным щёголем, перемигивающимся с красотками. — Словом, вам будет чем заняться, юноша. — Алва скользнул взглядом по высохшему руслу, по макушкам елей на дальнем берегу. Лавина заставляла себя ждать, ещё не было слышно даже отдалённого гула. — Отдохните пока, не стоит больше составлять мне компанию здесь. У Дика в животе что-то оборвалось. Он приподнялся в траве, потянулся к Алве: — Эр Рокэ, почему? Это… из-за того, что я в прошлый раз… — В прошлый раз — что? — Алва нахмурился, и озадаченность в его взгляде тут же сменилась пониманием — но злости не было. — А. Нет, Ричард. Я имею в виду именно то, что я сказал. Выматываясь здесь, вы станете совсем уж лёгкой добычей там. «А вы?» Дик, конечно, не спросил. Смешно было даже сравнить Алву с ним, и всё же… — Если я не буду приходить, я буду представлять, — сказал он. — Я не отдохну. — Проклятие слишком живого воображения, — Алва сочувственно кивнул. — Что ж, я сам виноват. Я давно не творил злодейств, и ты успел забыть, кто я таков. Прискорбно. Впрочем, если твой эр Август не сумеет напомнить тебе, я всегда могу устроить что-нибудь эдакое, скажем, развлечься в своём вкусе с нежной и добродетельной Катари — так, чтобы ты видел. — Эр Рокэ! — Ага, отлично, уже работает. Как думаешь, пойдёт ли её маленькому очаровательному рту кляп, или достаточно будет её связать, раздвинув… — Эр Рокэ!! Синие глаза смеялись. Дик в изнеможении покачал головой: — Не надо, эр Рокэ, я верю, верю, что вы чудовище и развратник. — Точно веришь? — Всем сердцем, — Дик качнулся вперёд, уткнулся лбом в нагретое солнцем плечо Алвы, пахнущее потом и травой. Шумно вдохнул, втягивая запах, и прикрыл глаза. * * * — Вот и всё, — негромко произнёс Алва, когда за последними гостями прикрылась дверь. Дик молча кивнул. Так странно: только что он смеялся шуткам Эмиля и с любопытством слушал Лионеля, пересказывавшего последние новости двора, рассказывал эру Ги о том, как сбил кагетский штандарт при Дараме — и на правах бывалого вояки, кажется, даже позволил себе держаться с братом Катари чуточку покровительственно. Вино горячило кровь, оленина в травах разжигала аппетит, хотелось не умолкая болтать до утра — и вот, всего за пару минут, оживление схлынуло, и Дик осоловело смотрел на огонь в камине, чувствуя, как подкатывает тоска. — Откройте окно, — сказал Алва. — По-моему, я пропитался пудрой Ариго насквозь, хоть он и сидел на другом конце стола. Я благоухаю, точно меренга, облитая сиропом. Дик слегка усмехнулся, выполняя просьбу. Он ничего такого не чувствовал — может, оттого, что сам пропах. Пока он возился со ставней, Алва поставил на стол серебряную чашу, уже знакомую Дику. Наклонив кувшин, перелил немного воды и что-то коротко пробормотал над ней — Дик не понял слов, но ему показалось, это старогальтарский. Отцепив черную с серебром маршальскую перевязь, Рокэ бросил её на кровать и принялся неторопливо расстёгивать пуговицы мундира, не смущаясь своего оруженосца. Мундир последовал за перевязью, и, опустившись за стол, Рокэ закатал рукав рубашки до локтя. — Сядьте, юноша, в ногах правды нет. Или пока разыщите папашу Эркюля, спросите ещё красного, оно здесь сносное. Дик шагнул было к двери, но помедлил, вновь повернулся к Рокэ — тот вынул из ножен свой кинжал, протянул остриём к огню. — Если вам когда-нибудь понадобится пустить себе кровь, прокалите лезвие над огнём, тогда не получите заражения, — заметил он. — Вы что-то хотели? — Вспомнилось, монсеньор, — поколебавшись, отозвался Дик. — В книге была гравюра — я листал давно, ещё в Надоре… Чаша, в которой смывали скверну пролитой крови. Но там было об анаксе, не о Повелителе. — Вот как? — Да, и, кажется, упоминались его тягостные сны… — Дик осёкся. — Это легенда о первом Ракане, я точно помню. Рокэ не повернул головы: аккуратно поднеся кинжал, он уколол палец, дождался, пока выступила крупная тёмно-алая капля, напоминающая спелую черешню, и окунул его в чашу. — Эр Рокэ, — в горле запершило, Дик с силой прочистил его. — Эта легенда — она ведь не может иметь отношения к роду Алва? — А вы готовы всерьёз предположить иное? — Рокэ не спеша отнял пальцы, прижал к белому льняному лоскуту. — Тема очищения встречается в том или ином виде во множестве сказаний у самых разных народов. — Конечно, монсеньор, — пробормотал Дик. Пустившийся вскачь пульс всё никак не хотел успокаиваться — вряд ли стоило пить столько вина натощак. Должно быть, всё то же вино снова потянуло его за язык: — Но вы ведь не ответили. — Считайте, что я вам задолжал, — рассеянно сказал Рокэ. — Если не раздумаете, напомните мне как-нибудь после третьей бутылки и пятой песни, или наоборот. Дик кивнул. Нужно было, наверное, всё-таки выйти, поискать трактирщика, а лучше — выбраться на воздух, освежить разгорячённую голову, или хотя бы постоять у раскрытого окна. Неловко переступив с ноги на ногу, Дик качнулся к двери, и его остановил негромкий голос Рокэ: — Подойди. Дик повернулся, взглянул в лицо Рокэ, по-прежнему отрешённое. Подошёл к столу. Спрашивать ни о чём не пришлось: жидкость в чаше, не так давно напоминавшая смолу, на сей раз потемнела, но не замутилась, осталась прозрачной, и со дна на Дика смотрело его собственное бледное, большеглазое лицо. — Не только присутствовать, но и разделять, — задумчиво произнёс Рокэ. — Не знал, что вы на такое способны. — Я? — выдохнул Дик. Внутри что-то сжалось, грудь сдавило, пульс вновь заколотился — сильно, отчаянно, радостно. — Вы думаете, это я… — А кто ещё? — Рокэ поднял бровь. — Я ожидал, что пройдут месяцы и месяцы. С кем вы договаривались, Ричард, со стихией или с мёртвыми? — Но я не… Я даже не чувствовал камни, — Дик замотал головой, чувствуя что-то похожее на возмущение. — Я ничего не мог! Только… — Только? — Я, наверное, тянулся, — щёки обожгло, — к вам. То есть я пытался почувствовать, мне хотелось… Но у меня совершенно ничего не получалось. — Хотелось, — повторил Рокэ, пожал плечами. — Мне хотелось взять тебя за шиворот и выбросить подальше, чтобы тебе снились шпаги, колоды карт, шелка Марианны, что ещё положено в твоём возрасте. Дик сглотнул. — Может, они простили? Ну, «барсы». Поэтому… — Неистребимое эсператистсткое воспитание, — Рокэ улыбнулся беззлобно и оттого непривычно. — Я говорил вам, ритуал — не просьба о прощении. И не кара, от которой можно откупиться. Я бы сказал, это… нечто о готовности принимать последствия. Брать на себя то, что ты уготовал другому. Невозможно ведь взять на себя — столько, подумал Дик. Даже если справедливо. Если кто и смог бы, донёс, не сломал себе хребет, то только ты, но не один, пожалуйста, не один. — Вы вздыхаете, — заметил Рокэ. — Ещё много, — Дик вновь взглянул на тёмную воду. — Много. Отдохните сегодня. — И вы? — Пожалуй, и я. Иначе завтра на торжественном приёме мы перещеголяем Её Величество бледностью — ей это придётся не по нраву, не правда ли? * * * Высокая фигура в сером ещё мелькала в конце узкой длинной галереи, но уходила всё дальше, дальше, и Дику никак не удавалось поспеть за ней. Ноги скользили на обледенелых плитах, колени ныли, он всё не мог отдышаться. — Мама! — позвал он, хотел крикнуть, но прорвался еле слышный шёпот. — Мама, подожди! Она не обернулась, она была уже у дверей. «Матушка» и «вы», вспомнил он. Граф Горик не должен пренебрегать учтивостью ни при каких обстоятельствах, так говорит матушка, и ментор по этикету тоже так говорит. Он хотел позвать снова, как положено, но деревянная створка со стуком подалась, пропуская фигуру в сером, и тяжело стукнула, закрываясь. Бежать уже было незачем. Дик зашагал медленнее, на ходу потёр немеющие пальцы, подышал на них. Изо рта вырывалось клубящееся белое облачко. Он подумал, что до двери идти ещё очень долго — и почти сразу она выросла перед ним, рыжая, кое-где потемневшая, с массивным, блестящим подвесным кольцом. Оно было высоко, пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть на него. — Мама, — шепнул Дик, поскрёб доски ногтями. Ему не откроют, ему сидеть здесь до рассвета, пока отец Маттео не придёт сотворить утреннюю молитву и выпустить его, продрогшего, шмыгающего носом. Так было, когда матушка увидела на двери в часовню знак Скал — Дик пытался вырезать ножиком такой, как у отца в перстне, но дерево не поддавалось стали, и вышла непонятная загогулина… Дик глубоко вздохнул и принялся распускать шнуровку своей меховой курточки. Пальцы слушались неохотно: без неё станет ещё холоднее, но, быть может, он доберётся до кольца, если ничто не будет стеснять в плечах и в поясе. Доберётся, потянет со всей силы — и створка медленно, тяжело приоткроется. Должна приоткрыться. Вот так, ещё немножко… Нет, кончики пальцев едва задевают гладкий холодный металл, соскальзывают. Если разбежаться, повиснуть… Но ему нужна будет опора, до пола он едва достанет, и пол скользкий. Дик, всё же решив попробовать, без особой надежды шагнул назад — и ойкнул, упершись во что-то спиной. — Подсадить вас, сударь? Рокэ Алва, в черном бархатном дублете, расшитом серебром, в чёрном же отороченном мехом плаще, учтиво снял шляпу, слегка склонил голову. Дик, совершенно растерянный, кивнул в ответ и почувствовал крепкую, надёжную хватку рук на животе и пояснице. Рокэ Алва приподнял его без видимого усилия, и Дик ухватился за кольцо, потянул. Створка подалась легко, беззвучно. Лицо обдало теплом: там, за дверью, горел камин, тихонько потрескивали пахучие сосновые дрова. — Спасибо, — выдохнул Дик в иссиня-чёрные волосы и почувствовал своё взрослое, тяжёлое, сильное тело, свои длинные ноги, почти касающиеся каменной плиты. Рокэ всё ещё держал его, и Дик фыркнул, высвобождаясь: — Эр Рокэ, мне уже не нужно. — В самом деле? — Рокэ насмешливо заломил бровь, но синие глаза блеснули одобрением. — Вижу, вы вспомнили себя. — А вы… — Дик переступил с ноги на ногу. — Это ведь вы. Настоящий. Вы в моём сне? — Надеюсь, я не испортил вам удовольствие поединка с дверью, — Рокэ пожал плечами. — В моей дрёме я вдруг увидел вас очень ярко — и решил взглянуть, в чём дело. — Не стоило беспокоиться, — буркнул Дик, чувствуя, как печёт щёки. — То есть не так… Я рад, что вы пришли, монсеньор, — выдохнул он. — Но это пустяки. Бывает, снится всякое. — Надеюсь, вас хорошо приняли дома, — задумчиво произнёс Рокэ. Под его испытующим взглядом Дик вздёрнул подбородок: — Разумеется! — Прекрасно. Знаете, Ричард, родные места — как старые разношенные сапоги: к ним давно привык, в них так удобно, что порой и не замечаешь, как стёр кожу до крови. Если вам по какой бы то ни было причине понадобится вернуться в Олларию раньше — чувствуйте себя свободно. Хуан и слуги окажут вам должный приём. Дик молча кивнул, опасаясь не то надерзить эру, не то выдать себя излишне горячей благодарностью. Эр может подумать, что Надор для Ричарда Окделла самая настоящая клетка, а ведь здесь бывают и хорошие дни. Матушка, хоть и изредка, а всё же улыбается, и в её глазах мелькает гордость, когда он рассказывает, как бил «барсов». Бледное, хмурое лицо Айри расцветает, когда он зовёт её с собой на прогулку, и они несутся наперегонки, глотая морозный воздух, и из-под копыт летит пушистый снег. И вечером так хорошо сидеть в кресле, в жарко натопленной комнате, завернув ноги медвежьей шкурой, попивая яблочный сидр, скользя взглядом по затёртым строчкам старых баллад — жалея только, что не с кем посмеяться или поделиться вдруг кольнувшей тоской. Не придвинешься вплотную, так, что горячо, не перекинешь ногу поперёк чужих колен, не втянешь ноздрями терпковатый запах благовоний — всякий раз думается непременно о морисских… — Если вас не ждут другие сны, эр Рокэ… — Дик сглотнул. Он не знал, как позвать с собой, как показать, что готов впустить, отдать, поделиться, и было страшно. Рокэ, глядевший ему в лицо всё с тем же задумчивым видом, коротко кивнул — и следом за ним шагнул через порог.