Солнце встает на Востоке

"Приди ко мне когда-нибудь. Хоть на минутку, хоть на часок. Я знаю, ты этого жаждешь."

***

Ноги ступают по гладкому сланцу плитки. Эхом холодно отдаются мягкие шаги. Епископ Смерти не спит, и не может уснуть уже несколько столетий. Смыкая веки он ощущал на себе чей-то хищный взгляд. Мания преследования. Террор. Паранойя. Даже в Лимбо он не мог скрыться от чьего-то призрачного присутствия. Словно он был загнанной в угол дичью. Кто знал, что можно напугать Бога? Хотелось убежать. Убежать далеко в ночь. Туда, где его гладкая шерсть перестанет блистать на свету. Туда, где на него любовно посмотрят и нежно окутают в шелковую шаль. Туда, где его всегда ждут. Где он наконец будет в безопасности. Как жаль, что Нариндер остался совсем одинок в этом мире. Сладкая духота Дарквуда после летнего дождя. Шелест влажной травы, и темнеющая синева неба. Нариндер желал провалиться в ее глубокую тьму, но он никогда не сможет до нее допрыгнуть. Он продолжал бежать по бескрайнему полю так, словно это могло унять тревогу. "Приди ко мне." Придерживает полы мантии и рассекает акры полей, лесов и запустелых улиц, одаривая заброшенные владения ныне покойного младшего брата взглядом. Словно мимолетный бриз он встревоженно мчится, мчится до Ануры, мчится сквозь камыш и вереск. И он знает, что случится в конце его пути. Ноги всегда приводят Смерть в одно и то же место. "Хоть на часок." Там он обретает покой. И по пробуждению от мимолетного сна он слышит неизменимый шепот, ласкающий уши. Все начинается сначала. Лишь через сотни лет сдается и снова бежит. Бежит у шепота на поводу. И чувство дежавю преследует его. То же небо, тот же запах, касание травы его шерсти, щекочущее под ложечкой чувство. Все, чтобы снова заснуть. Где он уже ощущал подобное? "Я этого жажду." Мягкий песок утягивает вниз, но Смерть противится. Ночь кончается. Все должно случиться сегодня. В прыжке преодолевает дюну за дюной, и мечтает о том, чтобы когда-нибудь увидеть водную гладь океана. И ощущает, что прощается с этими землями навсегда, но как будто бы не в первый раз. Ему никогда не удается достойно попрощаться. Тяжелый взгляд трех алых глаз заставляет белый песок виться в пышных клубах меж ламинарий. Нариндер обязан успеть. В Шелковой Колыбели морозно. Сквозь трещины в камне свистит воздух, нежно и тревожно, уводя Нариндера в призрачные дали витиеватых неухоженных коридоров храма. Безмолвный шелест епископской робы обращает на себя внимание восьми глаз дремлющего столетиями создания. Один за другим алые огоньки одаривают своим спокойствием безликую тень на стене, заждавшиеся, изголодавшие. — Зачем ты приходишь сюда раз за разом? — искренне спрашивает вкрадчивый голос, когда кости хрустят под ногами ночного гостя. Нариндер знает, что милый господин перед ним просто издевается. Его он видит в своих снах. В них облаченный в молочную дымку паук приподнимает вуаль с лица, и Смерть даже так не может разглядеть его черты. Незнакомец пахнет по-особенному, вырисовывая в голове нежные пастельные пейзажи, будоража давно забытые чувства. Паук щелкает хелицерами, и Нариндер не слышит голоса. Хищно улыбается коту, но есть в этой хищности своя нежность. Тоска и боль овладевают ими. И вот этот незнакомец прямо перед ним. Тощая продолговатая фигура Смерти грузно вырисовывается в полумраке. — Я не знаю, кто ты, — сипит Нариндер, качаясь, словно стебель цветка на ветру. Его ссутуленный силуэт тревожно подбирается ближе к узнику этого храма из болезненной фантазии. — Зато я знаю тебя, — паук щурится и не шелохнется, точно боясь спугнуть пришельца. Лунный свет пробивается сквозь полуразрушенный купол зала. Опадает на чужую голову как вуаль из видений, оглаживает твердый матовый хитин, и Нариндер представляет, словно это его собственные руки. Словно это они и были когда-то давно. Истощенный лик Смерти выходит к свету, и милый господин ахает. Его веки дрогнут, и почему-то Нариндера это вовсе не удивляет. — Расскажи обо мне, — сухо просит кот. В воздухе витал страх. Запах милого господина напротив приятно смешивался с беспокойством его души. Нескрываемый ужас оставляет сладкий привкус на небе. Смерть невольно облизывает потрескавшиеся губы. — Тебя зовут Нариндер, — тихо щебечет узник. — Пятьсот лет назад ты умер здесь. — Еще, — хрипло тянет кот, верно получая удовольствие, оставаясь на месте, чувствуя, как каждое с трудом изрыгаемое слово из обезвоженной глотки заставляет нутро паука трепетать. — Я был твоим братом когда-то, — не сводит взгляда восьми глаз паук так, будто если ослушается — погибнет. Нариндер застыл. В тишине не слышно даже дыхания, и воздух гудяще давил на хитин. — Я был влюблен в тебя. — А я? — широкая улыбка раздвигает кожу впалых скул. Незнакомец мнется и щурится. Смерть подбирается ближе, и луна сдвигается на Запад. Нариндер готов поклясться, что видел проблеск слез в чужих глазах. — Я не знаю, — наконец опускает голову паук. Он не может лгать ему. Кот наклоняет голову, словно понимает его, но в полную меру согласиться с этим чувством не в силах. Нутро наполняется любопытством, неаккуратно расплескивающимся по сторонам. — Почему мы здесь? — бесшумно ступает он. — Просто спроси, как меня зовут, — шепчет узник и знает, что брат услышит. Он молчит некоторое время, прежде чем встретиться со Смертью лицом к лицу. Паук хотел было попятиться, но чужой взгляд приковал к себе. — Мне все равно, как тебя зовут, — коготь холодно проводит линию от хитиновой скулы к подбородку, и три затуманенных безумием глаза уставились на господина напротив. — Ты для меня всего лишь чувство, которому я не могу дать названия. Улыбается, но теперь холоднее и шире, неестественно искажая идеальное лицо, которое не могли испортить усталость и худоба. — Я хочу уснуть, — шепчет Смерть, опускает блестящие глаза, подводит руки к груди. — Потому что я устал от тебя. Паук отворачивается, когда ком встает в его горле и подбирается тошнота. Он морщится, будучи на пределе. Невыносимая горечь, виной которой он стал сам. — Ты снишься мне и зовешь меня, — кот выдавливает воздух, гулко кашляет. — И я устал от того, что ты всегда рядом. Сгинь. Дай мне уснуть. И с каждым словом чувство дрогнет, припадая к полу. — Я не могу убить тебя. Но ты делал это со мной ранее, не так ли? — Нариндер склоняется над павшим ниц братом, но не может заставить себя коснуться его дрожащей спины. Хотя точно помнит, что уже так делал без особого труда. — Да. — Повтори. — Я не могу. Нариндер хмурится и поднимает взгляд ввысь. Звезды никогда не говорили с ним. Безразлично мерцали там, в глубине бескрайнего пространства ночи. Нариндер всегда обращался к ним, когда чувствовал себя одиноко. И они одаривали его лишь горделивым взглядом из-под ресниц. Они молчат и сейчас. Но никто уже никогда не захочет услышать их ответа. — Я не могу, когда ты просишь вот так. Милый господин заливается бесшумными рыданиями и давится слезами, задыхается в всхлипах. И Смерть не ощущает сожаления или жалости. Но ощущает, что это происходит впервые. Воздух, состоящий из затхлого страдания, разбавляется чем-то свежим. — Это должно было случиться сегодня. Как и пятьсот лет назад. — Не все должно идти так, как ты говоришь. — Каждые пятьсот лет. Ты, меч, мое хладное тело. Одно и то же. Твоя победа. Моя печаль. Твоя попытка вырваться. Мой сон, сотканный из ихора. Паук не поднимает головы, но ежится, напрягается, изворачивается. Он не хочет слышать его, не хочет думать о нем. О своей вине. О его трагедии. — Ты мое незабвенное чувство. Ты ключевой инструмент цикла. — Скажи мое имя, — требовательно выдыхает паук. По щекам его струятся слезы, звонко ударяются бриллиантами об пол. Взгляд бешеный и мечущийся, и воздух снова становится душным. — Скажи мое имя, Нариндер! — Я не хочу разрывать эту цепь. Ибо ты никогда не станешь чем-то большим для меня. Ты мое сожаление белоснежного сна. Смерть одаривает узника прощальным взглядом, чувствуя, как земля вырывается из-под ног. Тело бросает в холод, и в груди становится легко. Последнее, что он ощущал и что он видел — чужие злобу и раздражение, ненависть и горький укол вины. Нариндер закрывает глаза, когда в ушах звенит чужой крик. Желанный покой берет его под руки.

***

Костлявые пальцы раздвигают молочно-белые волны пространства, и тело дрейфит в спокойствии прохлады песка. Такой родной незнакомец, до боли похожий на узника из храма, одаривает Нариндера улыбкой, и под облачной вуалью он наконец может разглядеть лицо. И тогда Смерть вспоминает его имя, столетиями вертевшееся на языке. — Я тоже был влюблен, Шамура. Кот улыбается брату в ответ, лучезарно смеется, но никогда не прикоснется, даже если вытянет руку, никогда не подберется ближе, даже если побежит. Он никогда не успевает добежать. Солнце встает на Востоке.