A Sweet Man

Январь 1919 года Где-то во Франции       Чертовски холодно. Чертовски холодно уже долгое время. Четыре долбаных года. Всегда слишком холодно или слишком жарко. Все равно особой разницы никогда и не было. Но сейчас — сейчас холодно, скорее всего, так его пальцы просто-напросто замерзнут и отвалятся, и нет гребаных поездов, нет транспорта, и нет ничего в этом крошечном проклятом месте, зовущимся местными деревней. Никакая это не деревня. Кучка домов у черта на куличиках.              Он опоздал. Да, он и сам знает, уж спасибо. Он опоздал, и вот почему все остальные уже уехали, не считая его и какого-то мальчика. Так уж теперь обстоят дела. И, что ж, он ведь ползает в дерьме уже четыре года, так что с какого перепугу что-то будет иначе? Он делает глубокий вдох и опускается на расшатанный стул в помещении, предположительно являющимся таверной в безымянной деревне непойми где во Франции, а затем переводит взгляд на мальчишку.              — Кажется, мы чуть-чуть опоздали, — говорит он.              Мальчик пристально на него смотрит. Недоумок несчастный, похоже, пытается показаться жестким, но у него не слишком выходит. И, говоря начистоту, Альфи не уверен, что сам сейчас кажется жестким. По ощущениям он провел здесь целую вечность. Это, мать его, чудо, не иначе, что он все еще жив. И теперь их всех, наконец-то, забирают обратно в Англию, а он, черт возьми, застрял во Франции с мальчишкой, который с ним даже не разговаривает.              А еще здесь, конечно же, ходит грипп. Чертова испанка добивает тех, кто каким-то образом умудрился протянуть четыре года в гребаных траншеях. И теперь они мрут в лазаретах как треклятые мухи. Да, мир ебанулся, вот что произошло. И мальчик пялится на Альфи так, будто не может для себя решить, на чьей Альфи стороне.              — Застряли мы здесь, приятель, — говорит мальчику Альфи. — Мы проебали поезд.              Мальчик не кажется столь в этом убежденным.              — Чем ты был занят, кстати? Потому что я вот просто сюда шел. Словил осколок в колено в тысяча девятьсот шестнадцатом, и до сих пор мучаюсь. Я шел слишком медленно. А чем ты занимался таким, что не успел на поезд? В лесу заблудился, что ли?              Мальчик облизывает губу. Он красивый. Чертовски красивый, даже в своей перепачканной форме, и Альфи, наверное, не должен этого замечать.              — Ты что, говорить не умеешь? — говорит он, пытаясь не выглядеть так, будто рассматривает губы мальчика. Такой красивый мальчик, скорее всего, смог бы понять природу подобного взгляда.              — Да, умею, — говорит мальчик. В его голосе резкость и надменность. И усталость. Чертовская усталость. — Если хочу.              — Справедливо, — говорит Альфи и делает глубокий вдох, откидываясь на спинку стула. — Слушай. Наше отсутствие, должно быть, заметили. И кто-нибудь за нами вернется. Другой поезд, может. Через несколько дней. Мне так кажется. Но до тех пор мы застряли здесь. Поэтому мы могли бы и представиться друг другу, не думаешь? — Ему стоит встать и пожать мальчишке руку. Чтобы сбить недоумка с толку. Но он слишком устал. Он ходит уже... четыре года, наверно. Колено ноет, и эти чертовы ботинки никогда не приходились ему по вкусу. — Альфи Соломонс. Можешь звать меня Альфи.              Мальчик, прищурившись, глядит на него еще несколько секунд.              — Томми Шелби.              — Томми Шелби, — говорит он прежде, чем успевает остановиться. Красивое имя. Звучит красиво. Он даже хочет произнести его еще раз, но в кои-то веки придерживает язык за зубами. — Чем ты занимался?              — Копаю туннели.              — Копал, — говорит он и кладет ногу на ногу. — Ты копал туннели. Все уже закончилось.              Мальчик смотрит на него какое-то время, затем встает и подходит к шкафу, содержащему всю выпивку. Там осталось не так много. Мальчик берет полупустую бутылку джина и опорожняет ее в пыльный стакан, после чего зараз все выпивает. Что ж, ладно. Ладно, тогда.              — Я был капитаном, — говорит он так, как будто мальчик и сам не может догадаться по его форме.              Он видит, как мальчик выпрямляется, бедолага. Наверное, не может это контролировать. Четыре года он провел, выполняя приказы других людей, пользующихся своим служебным положением и говорящих ему укокошить себя к чертовой матери во имя королевы и страны, и да, такая хрень ломает человека. Но это не означает, что мальчику нравится, когда им помыкают, Альфи легко может заметить, что это совсем не так. Мальчик просто ничего не может с этим поделать.              Томми. Мальчик сказал Альфи свое имя, ему следует, черт побери, его использовать. С людьми, чье имя ты знаешь, проще иметь дело. Ему это уже давно известно. Может, как раз поэтому он и есть чертов капитан. Хотя сейчас-то какая от этого польза, учитывая, что война окончена, а он застрял во Франции?              — И как тебе? — спрашивает он, кивая на бутылку, которую до сих пор держит Томми. — Томми?              Томми кажется удивленным тем, что Альфи помнит его имя. Дурень. Альфи помнит все.              — Неплохо.              — Полагаю, ты не в курсе, что случилось с владельцем этого бара.              — Не знаю, — говорит Томми. — Грипп?              — Ага, — медленно произносит Альфи. Чертов грипп. — Нам следует поискать что поесть. А потом нам следует поискать комнату для ночлега, пока мы ожидаем кого-то, кто нас отсюда заберет.              Томми кивает. Проклятье. Может, дело в капитанской форме, а может, мальчик слишком устал, чтобы думать самому, и только и ждал, чтобы кто-то отдал ему приказ. Ублюдок определенно кажется уставшим. Наверное, Альфи мог бы у него кое-что попросить. Возможно, он добьется своего, если подберет подходящий тон.              Но нет. Черта с два. Альфи устал говорить людям, что им делать, да, он заебался. Предполагалось, что эта война продлится до рождества, и так и случилось, не считая дополнительных четырех лет.              Он ерзает на стуле, отчего кажется чуть-чуть меньше. Он все еще куда крупнее, чем мальчик, и им обоим это известно, но он не особо может с этим что-то поделать.              — Предлагаю держаться вместе, — говорит он. — Может, наверху есть комнаты.              Томми кивает.              — Нам не обязательно останавливаться в одной комнате, — говорит Альфи. Чего он не говорит, так это того, что он был бы не против подобного расклада. Он вполне уверен в способности Томми и так прочесть это по выражению его лица.              — Ладно, — говорит Томми. Он не выглядит удивленным, раздраженным или отвращенным. Он выглядит лишь уставшим.              Что ж, чертова война длилась долго.              — Ладно, — говорит Альфи и встает. — Ладно, пойдем и посмотрим, сможем ли мы найти себе две приличные комнаты. А потом мы будем ждать, пока эти ублюдки не удосужатся забрать нас домой. Откуда ты, кстати?              — Из Англии, — говорит Томми.              Альфи закусывает губу, но слишком поздно — легкая улыбка успела прокрасться. Проклятье. Он уже и забыл, как она ощущается на лице.              — Ах, какой сюрприз, а я-то уж подумал, из ебаного Тимбукту.              — Бирмингем, — говорит Томми. Если Альфи не показалось, мальчик почти слегка улыбается. Лишь слегка. Но все же.              — Бирмингем, — медленно произносит он, — злачное местечко, очень злачное. Извиняюсь, приятель. Я сам из Лондона, ага, очень хочу посмотреть, как город изменился за это время. Не был там года два, кажется.              Томми немного покачивает головой, как будто показывая таким образом, что ему жаль, что из всех возможных мест Альфи случилось быть родом именно из Лондона. Альфи фыркает. Ему чертовски нравится этот ублюдок, ага? Ему чертовски нравится этот мальчишка.       

***

             Комната маленькая и не слишком чистая, и в ней присутствует запах пыли и, к тому же, возможно, смерти. Сделай бы он предположение, то догадался бы, что кто бы тут ни жил либо умер от гриппа, либо переехал куда-то в другое место после его вспышки. Он ложится на матрас, который не то чтобы хорош, но все еще куда лучше многих мест, где ему доводилось спать в последние годы.              Наверно, он вернется в Лондон. Что ж, вот это мысль, и в самом деле. C момента окончания войны прошли месяцы, а он все еще торчит здесь. Все это занимает так много времени, он вроде как начинает думать, что, может, все там уже повзрывали или типа того. Может, нет уже никакого Лондона, может, нет никакой Англии, и причина, по которой они не могут забрать своих солдат обратно, заключается в том, что им не хочется, чтобы те увидели случившееся.              Но сейчас есть люди, которым известно, что он все еще торчит здесь, а еще здесь копатель туннелей, который выглядит так, будто остался наполовину зарыт и так и не выкопался и будто ждет, что кто-то придет по их души. Вот во что он собирается верить. И это то, что он собирается сказать Томми. Утром, когда он спустится вниз и, скорее всего, обнаружит ублюдка опустошающим очередную бутылку джина. Да, есть нечто в глазах Томми, предполагающее, что он такой человек. Наверно, до войны таким не был. Но нет смысла размышлять о временах до войны, ведь так, учитывая, что вернуться назад никак нельзя.              Он закрывает глаза и пытается уснуть, и вот тогда он слышит шаги в коридоре. Он тянется за пистолетом, но это всего лишь мальчик. Наверняка это мальчик, который крадется по коридору, и Альфи еще какой игрок, и он, черт побери, поставил бы свою жизнь на то, что мальчик не собирается стрелять ему в лицо. Он отпускает пистолет и остается в постели, а потом дверь приоткрывается. Томми не заходит, только стоит в дверном проеме. Слишком темно, и Альфи не видит его лица, но не настолько темно, чтобы он не мог видеть, что это мальчик там стоит. Он все еще довольно-таки уверен в том, что ему не собираются стрелять в лицо, но только в этом он и уверен.              — Что-то не так? — спрашивает он, стараясь придать голосу спокойствие и совсем не удивленность, как будто красивые юноши приходят искать его приятной компании каждую вторую ночь.              — Нет, — говорит Томми, но не уходит.              Какого черта, думает Альфи и медленно садится на кровати.              — Ищешь что-то? Бухло?              Томми качает головой, а потом делает глубокий вдох.              — Ну, если у тебя...              — У меня ничего нет.              — Ладно, — говорит Томми, очевидно огорченный, несчастный засранец. И все еще не уходит. Не за выпивкой он пришел.              Альфи закусывает губу.              — Не спится?              — Да.              Хорошо, теперь хоть что-то.              — Как давно?              — Не знаю. Неделями. Я сплю несколько часов каждую ночь, но...              — Недостаточно, понимаю. — Альфи делает глубокий вдох. На самом деле, он не понимает. Он не из тех, к кому другие приходят за утешением, чтобы поговорить о своих проблемах со сном. Он не знает почему, ведь поговорить он может. Но вот так все обстоит. Его немного побаиваются. Он это знает и этим пользуется. Но Томми все еще стоит в дверном проеме, как будто пришел к Альфи, чтобы излить свою чертову душу. — Хочешь это обсудить?              — Да нет.              — Ты в комнату ко мне пришел, дружок.              Томми не отвечает, и, что ж, это было немного грубо. Но Альфи чертовски устал, и он не в настроении гадать.              — Ну так, в чем дело? — спрашивает он.              Секунду Томми стоит неподвижно, затем делает шаг поближе и закрывает дверь.              Твою мать. Что ж, не очень удивительно, что Томми смог прочесть что-то в лице Альфи, ведь очевидно, этот ублюдок умен и, к тому же, чертовски красив, и он годами воевал в проклятой войне во Франции. У Томми была возможность осознать, чего некоторые мужчины могут от него хотеть, имей он такие наклонности. Но это... ну, посреди ночи прийти в комнату Альфи, сказать, что не хочешь разговаривать, подойти ближе и закрыть дверь... похоже на предложение.              — Приятель, — медленно произносит Альфи.              — Заткнись, — говорит Томми.              Что ж, Альфи не собирается затыкаться, ведь так? Он чертовски любит поболтать.              — Что ты делаешь? Ты говоришь, что не хочешь это обсуждать. Потому что, на самом-то деле, я не знаю, что еще я могу для тебя сделать, если ты здесь не за разговором.              — Не знаешь?              Альфи делает глубокий вдох. Что ж, наверное, он может себе позволить быть чуть прямолинейнее. Его эта тема никогда не смущала. Но он видит лицо Томми в приглушенном свете, пробивающемся сквозь шторы, и мальчик смотрит ему прямо в глаза. Это нервирует, вот это что. Красивые мальчики так на Альфи не смотрят.              — Если ты не хочешь ко мне в постель, — говорит Альфи, — может, тебе стоит уйти.              Томми не сдвигается ни на чертов дюйм.              — Ладно, — говорит Альфи, по большей части для того, чтобы успокоиться. — Тогда ладно. Хочешь сюда? В этом дело?              — Ты должен сказать мне.              — Что?              — Ты должен сказать мне, что делать, — говорит Томми, в голосе его впервые слышится неуверенность.              — Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что делать.              Томми кивает. Альфи уверен, что у того покраснело лицо, но он не видит цвета, не в такой темноте.              — Правда?              Томми опять кивает.              — Но что, если... — медленно произносит Альфи и садится на край матраса. Он сидит, а Томми стоит, и он не то чтобы чувствует, что обладает таким образом силой, совсем нет, но, может, в этом и суть. И он не то чтобы не может отыграть роль, если хочет. Ему просто нужно быть уверенным, какая именно это роль. — Что, если я скажу тебе вернуться в свою комнату и лечь спать?              Томми фыркает.              — Ты настолько в себе уверен?              — Да, — медленно произносит Томми. — Ты смотрел на меня.              — Здесь больше не на кого смотреть, — говорит Альфи. Это слабая отмазка, и он это знает.              — Ты хочешь, чтобы я ушел? — говорит Томми таким голосом, будто ему насрать, что бы там Альфи ни собирался сказать. Но он пришел в комнату Альфи. И он все еще здесь.              — Нет, — говорит Альфи. — Скажи мне, о чем я могу попросить. Скажи мне, что бы ты сделал.              — Нет, — говорит Томми.              Это похоже на долбаную игру. Или ловушку. Это не должно заставлять Альфи чувствовать себя более живым, но, что же, он тот, кем является. Всегда был.              — Я не причиняю людям боль, — говорит он. Он надеется, достаточно прямолинейно для того, чтобы донести посыл. — Это не по мне. Я не хочу случайно это сделать.              Томми склоняет голову набок и смотрит на него, и он смутно задается вопросом, какого хрена они собираются делать, если окажется, что Томми нравится позволять людям причинять ему боль. Ведь это попросту... это попросту неприятно, ладно, и Альфи не хочет этого делать, но он думает, что станет. Если Томми захочет.              — Что, если я хочу тебя трахнуть? — спрашивает он. Лучше покончить с этим.              — Хорошо, — говорит Томми.              Альфи сглатывает.              — Хорошо?              — Да.              — Это в силе?              — Ты мне скажи, — говорит Томми, чертов ублюдок. Альфи пытается вести себя по-хорошему, не так ли, пытается быть деликатным, а Томми просто... просто стоит там и смотрит на него так, будто точно знает, чего Альфи от него хочет. И он прав. Он чертовски прав. Альфи хочет поставить его раком на кровати, хочет, чтобы тот снял всю одежду, уткнулся лицом в подушку и дрожал, вбирая член Альфи.              — Значит, ты это делал раньше?              Томми кивает.              — И тебе понравилось? — спрашивает Альфи, стараясь, чтобы это звучало так, будто он говорит гадости. Судя по тому, как Томми слегка напрягается, прежде чем вновь расслабиться, он уверен, что тот видит его насквозь. — Видимо, нет.              — Я не спрашивал...              — Скажи мне, — говорит Альфи, и это уже не предложение. Он знает, как заставить людей что-то сделать, не так ли? Он был чертовым капитаном на войне так долго, что едва ли помнит, кем был до этого. — Скажи мне, нравилось ли тебе это когда-либо.              Томми качает головой и выглядит при этом так, словно хочет пнуть Альфи в пах за то, что он спрашивает. Но он меньше Альфи. У него не было бы ни шанса, и он это знает. И, если быть с собой совершенно честным, Альфи полагает, что как раз поэтому Томми здесь, с ним, а не решает проблему своей рукой в своей комнате.              — Почему тогда даешь мне попытку?              — Мне не спится, — говорит Томми.              — Это не причина.              — Конечно, причина.              — Это плохая причина.              Томми облизывает губы. Да блять. Альфи пора прекращать пялиться на рот этого ублюдка, иначе он сделает именно то, что Томми от него хочет.              — Хорошо, — говорит он, — я расскажу тебе правила. Правила таковы, что если я сделаю что-то, что тебе не понравится, ты мне об этом скажешь.              Томми открывает рот. Ох, рот это красивый.              — И, — вклинивается Альфи, — не думай, что я не замечу, если ты сжульничаешь. Ведь я понимаю, когда люди пиздят. И если я поймаю тебя на лжи, я сразу все закончу.              Томми смотрит на него и моргает.              — И если тебе что-то не понравится, но в этот момент ты не сможешь говорить, не знаю, если ты будешь в позиции, в которой разговаривать невозможно, ну, я скажу тебе, что ты сделаешь. Ты ударишь меня.              У недоумка на лице появляется скептическое выражение. Этот вид ему очень подходит.              — Да, это верно, — говорит Альфи, — ты ударишь меня. Или пнешь. Какой бы части твоего тела ни случилось быть свободной для чуточки дружеского насилия. Ты мне, блять, скажешь, если тебе что-то не понравится, и таково мое условие.              Томми глядит на него так, словно не может понять, почему Альфи дает ему условия, вместо того чтобы ухватиться за возможность его трахнуть, не задавая вопросов. Как будто обычно он бывает с людьми, которым особо нет дела до мелочей, такой, как, например, понравится Томми или нет. Это немного грустновато, да, Альфи не станет отрицать. Ему кажется, в душе он раньше был добрым человеком, но годы войны это стерли. И нельзя отрицать, что то, как Томми на него смотрит, оказывает на него и иное воздействие.              — Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что ты согласен, — говорит он, ерзая на матрасе, — или иначе я выгоню тебя из комнаты, чтобы подрочить.              — Хорошо, — говорит Томми и не двигается, значит, пожалуй, выбирает первое.              — Хорошо? — говорит Альфи, сощуривая глаза. Томми похож на как раз такого человека, который станет менять правила в ходе игры. Впрочем, и сам Альфи как раз такой человек, так что он может поменять правила обратно.              — Да.              — Ладно. Лезь в кровать.              Томми вздрагивает, а затем нечто как будто падает с его плеч, наверно, невидимый груз. Недоумок в самом деле делает это, просто чтобы кто-то им покомандовал, не так ли, ради гребаного шанса на чертову секунду не думать самому. Мальчик, несомненно, похож на мыслителя. Бедняга. Но он будет удивлен, ведь Альфи бывал с мужчинами раньше, он делал это много раз и обычно получает удовольствие от того, что тому, кого он в настоящий момент трахает, нравится то, что он делает. Да, возможно, в душе его еще есть доброта.              Томми забирается на кровать, двигаясь немного неуклюже, и зрелище это прелестное, да, еще какое. Он устраивается на четвереньках лицом к матрасу, опуская глаза на простыню, даже не оглядываясь, очевидно думая, будто знает, что будет дальше. Альфи позволяет ему остаться там на несколько секунд, позволяет мальчишке думать, что он знает эту игру, и... что ж, возможно, Альфи делает это и для вида. Всего на секунду.              Затем он прочищает горло.              — Не так, милый. На спину.              Томми сверкает на него глазами.              — На спину, — говорит он довольно вежливо. Не то чтобы оба они не знали, что это приказ. — Сейчас, пожалуйста. И брюки сними. И подштанники.              Томми таращится на него, но делает, что он попросил, и, да, так уже лучше. Мальчишка очень сильно старается не выглядеть озадаченным, но очевидно не может разобраться, почему Альфи заставляет его это делать, ведь в голове его это так не работает, нет, точно нет. И это весьма печальный факт. Но, возможно, это будет приятным сюрпризом. Или, возможно, если ему действительно не понравится, он сдержит обещание и даст Альфи ногой по лицу, но, что же, Альфи не особо желает такого поворота. Ему вполне нравятся его оставшиеся зубы, уж спасибо. И ему очень хотелось бы заняться с этим кретином сексом.              Он залазит в кровать, хватает колени Томми и раздвигает их. Томми лишь слегка сопротивляется, да, это ему явно знакомо. А затем он усаживается между ног Томми, опускается на локти и твердо кладет руку на изгиб бедра Томми. Томми, мать его, дрожит, но не возражает.              — А теперь, — говорит Альфи, — делай, что хочешь. Можешь схватить меня за волосы. Или плечи. Только скажи мне, если тебе не понравится. — Ага, как будто это произойдет.              Он, черт возьми, надеется, что нет.              Он не дожидается ответа Томми, перед тем как хлопнуть кретина по бедру, затем хватает упомянутое бедро и вбирает член Томми в рот.              О, да. Это сработает. Это сработает для них обоих. Он слышит чертово удивление в звуках, которые Томми пытается не издавать, и, предположи бы он, то догадался бы, что пацану никто раньше не отсасывал. И ему вроде как хочется отпиздить всех тех ублюдков, которые имели возможность переспать с Томми и не приложили никаких долбаных усилий доставить ему, мать его, удовольствие, но также это весьма хорошо, ведь стандарты низки, а он, ну, довольно устал. Он прошел чертову войну, он спал в проклятой грязи годами, он чувствует запах смерти и дерьма, что бы он ни делал, и в голове его проносятся картинки, что становятся только более реальными, когда он закрывает глаза.              Так что на высоте он не будет, ведь так? Но, судя по всему, ему и не придется, ведь через несколько секунд оцепенения Томми одной рукой уже хватается за его волосы, а другой за плечо, и у него создается впечатление, что засранец силится не трахать его в рот. Какая жалость. Ведь в конце концов произойдет именно это. И на этот раз его не особо волнует, если все пройдет быстро. Возможно, утром они попробуют еще раз. Тогда он заставит Томми кончать медленно, да, вот что он собирается сделать, но в этот раз он хочет заставить ублюдка сойти с ума и кончить так быстро и сильно, что после тот и не поймет, что произошло. И, кроме того, у Альфи ноет колено, и ноет шея, и челюсть у него ноет, и он не сможет долго продолжать.              Нежно и любезно он шлепает засранца по бедру, и Томми подается в его рот со столь красивым хриплым стоном, что звук его причиняет ушам Альфи боль. У Томми очень растерянный голос, и это чертовски очаровательно, да, Альфи заставит его почувствовать себя так хорошо, как тот и вообразить себе не может, да, у ублюдка не хватит фантазии представить вещи, которые Альфи заставит его почувствовать. Альфи разберет его по частям, Альфи прижмет его к постели и заставит принять его, нежно и любезно, очень нежно, потому что нежности в этом мире недостаточно, ведь так, недостаточно, черт возьми, никогда не было, но последние четыре года на земле творился сущий ад, не так ли, чертов...              Томми кончает ему в рот со звуком, похожим на крик. Что же, Альфи и раньше заставлял мужчин кричать. Он немного сглатывает, по большей части от неожиданности. Он слегка отвлекся под конец, не так ли. Он только надеется, что Томми не заметил, а то будет неловко. Ему нравится считать себя хорошим любовником. Он выплевывает оставшуюся сперму на пол, а затем садится обратно. Он задыхается, и ему слишком жарко в одежде, и сейчас с проклятым коленом полный пиздец, но выражение лица Томми компенсирует все это и больше.              — Так что, — говорит Альфи, изо всех сил стараясь скрыть свое тяжелое дыхание, — тебе не понравилось?              Томми глядит на него, рот его открыт, а лицо раскраснелось.              — Если захочешь, — говорит Альфи, — утром можем повторить. Я человек щедрый, правда. Человек хороший. А ты красивый. И поправь меня, если я неправ, но мне кажется, большинство мужчин, которым ты давал себя трахать, вели себя не очень хорошо. И мне кажется, тебе не хватило мозгов ожидать от них большего. Ты просто подумал, что так уж обстоят дела с такими вещами. И это неправда. Поэтому, если захочешь, мы можем попробовать еще раз, пока ждем поезд, который, нахуй, отвезет нас отсюда домой.              Томми сглатывает. У него красивое горло, ладно? Поэтому Альфи и пялится.              — Но сейчас, — говорит Альфи, возясь со своими штанами. — Сейчас я хочу, чтобы ты посмотрел на меня. Вот так.              Томми сглатывает еще раз. О, твою мать, какое зрелище.              — Я могу...              — Нет, нет, нет, — говорит Альфи, — нет, сейчас ты ничего не можешь, потому что ты только что кончил мне в рот. Я не хочу слышать о том, что ты можешь сделать, я хочу слышать о том, что ты чувствуешь себя настолько выебанным, что и пальца не можешь поднять. И я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Я хочу видеть твои глаза.              — Мои глаза, — говорит Томми. Голос у него такой, будто он пережил кораблекрушение. Или войну.              — Да, твои чертовы глаза. Я хочу... — Альфи останавливается и делает глубокий вдох. Что ж, это займет недолго. Пожалуй, ему стоит стянуть штаны, но также он не хочет испортить простыни, поэтому он продолжает.              — Хочешь, чтобы я разговаривал? — спрашивает Томми. В его голос возвращается немного резкости, как раз вовремя.              — Да. Да, ладно.              — Потому что мне кажется, что тебе нравится мой голос, — говорит Томми, и Альфи чуть ли не хохочет, вот только звучит это сильно похоже на стон. Да, чертовски верно. Он, мать его, знал, что ублюдок смышлен. — И мне кажется, тебе нравится думать, что ты сломал меня, — говорит Томми, — мне кажется, тебе нравится думать, что ты был первым, блять, человеком, который был ко мне добр, вот как, это то, от чего ты кончишь? Не то чтобы ты не был насчет этого чуточку прав, но, правда, ты смотришь на меня сверху вниз, крупный мужчина, капитан, мать его, ты заставляешь меня думать, что ты можешь удержать меня, если захочешь, а потом то, что ты хочешь, чтобы я сделал на самом деле, это чтобы я подумал, что ты самый милый человек во всей ебаной Англии.              — Я не... — начинает Альфи, а потом оказывается вынужден прикусить язык, поскольку кончает себе в руку.              Он смутно чувствует, что Томми над ним смеется. Но по-доброму. Он собирается спустить это ублюдку с рук, но только потому, что тот только что кончил Альфи в рот и до сих пор лежит без брюк, вывалив все на всеобщее обозрение.              — Ага, точно, — говорит Томми и не пинает Альфи в колено, когда он устраивается на матрасе рядом с Томми. — Ты не пытаешься быть милым и все такое.              — Я убивал людей, — говорит Альфи с полузакрытыми глазами. Голова его полна грязи, в которой он ползал последние годы, и когда он придвигается чуть поближе к Томми, то запах Томми он может ощутить чуть ли не на вкус. — Я убил больше людей, чем могу сосчитать. Я не милый.              — Да, я тоже.              — Это место, — говорит Альфи, оборачивает руку вокруг Томми и утыкается носом Томми в шею. Тот не отталкивает его. — Это место — гребаное кладбище.              — Да.              — Эти четыре года...              — Да, — говорит Томми, дыша в его руках. О боже, они почти обнимаются. Вот беда. Он целует Томми в шею. — Что ты делаешь? — спрашивает Томми.              — Скажи мне прекратить.              Томми молчит.              — Ладно, — говорит Альфи, хватает подбородок Томми и тянется, чтобы поцеловать его в губы. Ублюдок на вкус как джин. Просто пиздец. Он снова целует Томми. — Мы сделаем это еще раз, — говорит он у рта Томми, — утром. И, возможно, вечером.              — Хорошо.              — Пока не придет поезд.