Шёпот падающих звёзд

— Там звезда упала! — вскрикивает вдруг Джаст и подскакивает, тыча в небо пальцем. До этого они лежали на траве, пытаясь придумать новые названия знакомым созвездиям веселья ради. — Кто-то успел желание загадать? — Главное, не рассказывайте, какое именно, — хмыкает Альцест, лениво проследив за чужим жестом. Алфёдов думает, что разницы никакой нет, ведь звёзды желания уж точно не исполняют, но своё мнение благоразумно оставляет при себе. Не хочется портить такую тихую ясную ночь. Тем более они так редко собираются в последнее время все вместе. Все при делах, занятые… — Верите в волшебство? — негромко смеётся Сантос. — Ерунда же! — Иногда нужно верить хоть во что-то, — возражает Секби и вздыхает. — Пусть даже в падающие звёзды. А Алфёдов задумывается: что бы он загадал, зная, что это непременно исполнится? Наверное, чтобы таких моментов было побольше: уютных, спокойных, мирных. Когда они болтают о всяких глупостях, почти не затрагивая серьёзных тем, шутят над всем подряд, обсуждают новости или даже сплетничают шёпотом, будто кто-то станет их подслушивать. Так происходит и сейчас, и непонятная, дружеская нежность распускается в груди, накрывает пуховым одеялом и греет, греет замёрзшее сердце, топит злые и обидчивые мысли об одиночестве, помогает воспрянуть духом. Или, думает он чуть позже, когда они остаются с Джастом наедине, загадал бы никогда его не терять. Звучит как-то до приторного слащаво, но что уж поделать, если он по уши влюблён? Так ещё и взаимно… — Ты весь вечер какой-то слишком задумчивый, — сообщает Джаст, беззастенчиво оккупируя своей головой колени Алфёдова. Он улыбается: смотреть на него сверху вниз с такого ракурса забавно. Наклоняется, кусает самый кончик носа, корчит недовольную гримасу. — Что, невкусно? — ехидничает Джаст, поднимает руку и с важным видом «пунькает» в нос. — Не распробовал, — отшучивается Алф и обрисовывает взглядом родное, знакомое до еле видимого шрама на левой стороне лба лицо. Красивый, какой же он нечеловечески красивый. Джаст вздыхает, елозит макушкой, устраиваясь поудобнее, и, подтрунивая, произносит: — Что гложет тебя, старче? — Сам ты старче! — фыркает Алфёдов, ерошит ему волосы, намеренно укладывая чёлку на глаза. Джаст дует вверх, забавно косясь, вызывая тем самым тёплый смешок. Они молчат пару минут, почти не шевелясь. Джаст прикрывает глаза, притворяясь дремлющим, а Алф слушает его дыхание и задирает голову, вновь уставляясь в бесконечный холод космоса. — Что ты загадал? Ну, когда звезда упала? — нарушая тишину, спрашивает он почти кокетливо, пальцами задумчиво перебирая посеревшие пряди в каком-то непонятном пепле. И где только измазаться успел? — Ты что, — смеётся Джаст и ловит его взгляд. — Если я скажу, оно не сбудется. — Да брось, — сводит брови домиком Алфёдов. — Неужели и правда в это веришь? — Ладно, ты прав, — как-то чересчур легко соглашается Джаст. — Тем более этого уже не случилось, так что молчать бессмысленно. — Ну-ка, — даже заинтересовывается Алф. — И что же ты загадал? — Чтобы ты меня не убил, — беззаботно отвечает Джаст. Только звучит это не шуткой, а оголённой правдой, заставляя вздрогнуть от когтистой руки, оставившей мурашки на загривке. — Я тебя никогда не убью, — возражает он. — Ты уже, Алфёдов. Ты уже. — Джаст, несмешно, — хмурится Алф, щёлкает его по носу, пытаясь вернуться в то игривое настроение. Бесполезно. По позвоночнику бродят ледяные мурашки, судорогой холод проходится стальным стержнем между ребёр, заставляя выгнуться. — Я и не шучу, — он улыбается, а глаза — пустые и стеклянные, в них россыпью звёзды прячутся, сверкают в погасшем взоре. — Но ты же… живой, — лепечет Алфёдов, прикладывает ладонь к его груди: в ней послушно, мерно стучит сердце. — Тебе кажется, — легкомысленно возражает Джаст. А потом берёт его руку своей, непривычно ледяной, и кладёт себе на живот. Пальцы тут же оказываются измазаны в чём-то горячем, липком, и Алф подносит их к лицу, силясь унять появившийся откуда-то тремор. Это кровь. Она пахнет солью, морем и полынью, а ещё страхом и, что иронично, жизнью. Алфёдов переводит взгляд на Джаста — фатальная ошибка. У него глаза закатились, побелели, а губы все измазаны в красном. И крови всё больше, больше, больше, она будто поток воды — струится по кистям, омывает локти, лезет глубже, словно клеймо оставляет. Алф скидывает с себя мёртвое тело, начавшее пахнуть приторным душком гнили, подрывается и мчится, не разбирая дороги: ему глаза застилают кровавые слёзы, и всё вокруг окрасилось в алый, словно остальные цвета из мира стёрлись, исчезли, и остался только агрессивный, злой красный. — Это всё сон, — повторяет он себе под нос. — Это всё сон, и я сейчас проснусь. И ничего этого не будет, правда же? Ему никто не отвечает, конечно же, и бежать становится труднее, да и места какие-то уж совсем незнакомые, будто он сюда и не забредал ни разу. Он замедляется, переходит на шаг, осматривается, замечая, что цвета стали обычными, привычными. Рискует посмотреть на руки, и не замечает на них ничего. Словно не было ни мёртвого тела у него на коленях, ни раны в чужом животе, что хлюпала кровавыми ручейками, ни крови, которая измазала всё вокруг. А может, и правда не было, и это всё было лишь кошмаром? А если и сейчас это всего лишь кошмар? Алфёдов щиплет себя за руку, шипит: не рассчитал, слишком сильно — синяк останется. И проснуться хочется до одури, кто бы разбудил, вытащил отсюда. Усталость копится в теле, словно кто-то под ливнем собирает дождевые капельки в маленькую колбочку — та заполняется быстро мутной водой, и такая же муть сейчас плавает в голове. И холодно как-то, слишком зябко, только не разобраться, внутренний это холод или погода на самом деле испортилась. Алф шагает всё неспешней и неспешней, ищет, где можно было бы присесть. Взгляд нашаривает поваленное дерево, и он спешит к нему, усаживается на ствол, с облегчением вытягивает ноги. Закрывает утомлённо глаза, роняет голову на руки. — Вот сюда, — звонко доносится вдруг голос Джаста. — Тут вроде бы сухо. Алфёдов подскакивает, вертит головой: видит недалеко от себя ещё одно бревно, у которого топчётся Джаст. А рядом с ним стоит он сам — только оба они какие-то призрачные, подёрнутые дымкой, и видеть себя со стороны очень странно. Этот день вдруг отчётливо вспоминается: как они решили выйти погулять по свежему лесу, когда солнце всё-таки соизволило выглянуть из-за туч, но потом пошёл дождь, и целоваться под ним было, на самом деле, просто замечательно. — Как думаешь, — спросил Джаст, устроившись на свежеповаленном дереве. — Что будет после смерти? — После твоей или вообще? — шутливо уточнил тогда Алфёдов, подсаживаясь рядом и подбирая ноги. С утра был ливень, и трава спрятала драгоценные прозрачные капли, которыми делилась нехотя, исподтишка цепляла на одежду. — Вообще, — серьёзно ответил он. — Смотря во что человек верил, наверное. Ну, знаешь, работа подсознания, всё такое… — А если ни во что не верил? — перебил его Джаст. — Вот как ты, например. Ты же ни в каких богов не веришь. — Что-нибудь будет, — беззаботно пожал плечами Алф. — Реинкарнация, новая жизнь, что-то такое, может быть. Джаст замолчал, посмотрел на собственную руку, поправил бинт. — А если… — он начал и прервался на мгновение, будто бы в собственных словах не уверен. — Что, если после смерти ничего нет? Только пустота? Просто раз — и тебя больше нет. И ты же этого не узнаешь. — Почему ты о таком вообще спрашиваешь? — не выдержал тогда Алфёдов. — Всё в порядке? — У меня? — почему-то удивился Джаст. — Конечно. — Не похоже, раз ты так усиленно размышляешь о смерти. — Да ладно, — он расплылся в легкомысленной улыбке. — Забей. Алфёдов прищурился подозрительно, но послушно впоследствии забыл этот эпизод. Впрочем, с Джастом он в принципе всегда способен забыть обо всём. Особенно когда тот подаётся вперёд, чтобы зарыться пальцами в волосы, и осторожно, будто от излишней пылкости Алф расплавится, целует его. Как и было, собственно, в тот раз. Настоящий Алфёдов трясёт головой, прогоняет остатки воспоминания, похожего на сладкую дрёму. Бросает вновь взгляд на то бревно: призрачные копии всё ещё целуются, и смотреть на это со стороны так странно, необычно и так смущающе, что Алф подскакивает и продолжает свой путь неизвестно куда. На месте оставаться нельзя, прятаться в этом сумрачном лесу, где осело воспоминание, тоже — нарушать свой собственный покой кажется неправильным. Он по инерции продолжает шагать по дорожке, выложенной жёлтым камнем, удивляясь тому, как быстро наступил день: солнце светит в макушку, печёт, игриво жалит своим сухим огнём. Горло пересыхает мгновенно, и пить хочется до одури, словно он идёт по пустыне, а не по зелёной равнине. Эта резкая перемена в погоде вызывает прилив злости — он срывает с себя пиджак, бросает куда-то в сторону, расстёгивает рубашку на пару верхних пуговиц, ослабляет галстук. Дышать становится капельку легче, но от обнимающей со всех сторон духоты так просто не избавишься: прицепилась, как клещ, и пальцами её не вытащишь, как ни трудись. Ну не мог же Алфёдов и впрямь Джаста убить? Это всё помутнение рассудка, это всё сон, навеянный жарой, или что-то наподобие того видения в лесу. Да и, может статься, он просто свалился в обморок по пути домой, когда шёл откуда-то — и пусть не помнит, пусть, это неважно. Главное, что Джаст жив, он наверняка жив, и Алфёдову просто причудилась ерунда, не стоящая внимания. Перед глазами начинают плыть миражи, когда он замечает сбоку домик с весёлой оранжевой черепицей. Спасибо, что не кроваво-красной, иначе он бы точно подумал, что это всё знаки вселенной. Правда, что они шепчут, он бы не разобрал, но какая разница, если он уже заносит руку, чтобы постучать. Дверь распахивается, и на пороге возникает Ники: непривычно домашняя, в фартучке, с забранными в пучок волосами. — Ты рано сегодня, — даже не здороваясь, подмечает она, улыбается, как своему, как родному, и наклоняется к нему ближе зачем-то, но Алфёдов отшатывается. На её лице тут же распускается растерянность вкупе с огорчением. — Что-то случилось? Ты до сих пор обижаешься? Знаешь, пора бы уже… — Где Джаст? — он перебивает её, не дослушивает. Ники смотрит на него, как на сумасшедшего, как на лишённого ума — если честно, частью души он и впрямь ощущает себя безумием. — Где и последние два года. Алф, ты в порядке? — Она тянется ладонью к его лбу, и Алфёдов уворачивается. — Да что с тобой?! — Где. Джаст? — по слогам спрашивает он, и в груди сердце бьётся истерично, как дикий громадный зверь, которого в крошечную клетку запихнули. И что-то на его лице появляется такое, что Ники отходит на несколько шагов и испуганно лепечет: — На кладбище. Алфёдова в который раз за последние часы — дни? недели? — с разбега вталкивают в болото, заставляют захлёбываться в мутной вязкой безнадёжности. Он делает несколько судорожных вздохов, пока перед глазами мелькают тысячи картинок, и везде Джаст-Джаст-Джаст. Задумчивый, спокойный, улыбающийся, смеющийся, стонущий, кончающий, спящий, сонный, уставший, грустный, разочарованный, обиженный, злой… И мёртвый, с потускневшим взглядом, пеплом в волосах и с кровью на губах. — Он умер два года назад. — Ники за это время оказывается рядом, обнимает за плечи, утешает. Словно имеет право на прикосновения, но Алфёдов слишком занят попытками осознать, отчего забывает её одёрнуть. — Забыл разве? — Да, — он трясёт головой, натягивает маску очаровательного смущения. — Просто кошмар приснился, и я… — Хочешь сходить к нему? — робко предлагает Ники. Алф кладёт руки на её ладони, но стряхнуть отчего-то не решается, только гладит в задумчивости. — Как его убили? — вместо ответа на её вопрос Алфёдов задаёт свой. — А ты не помнишь? — Ники замирает, застывает, и кончики её пальцев холодеют. — Просто скажи. — Ударом ножом в живот, — рассеянно докладывает она, подтверждая промелькнувшую на задворках сознания мысль. — Что с тобой такое? Ты сам не свой! — Мне нужно идти, — подрывается Алфёдов. — Куда? — возмущённо и в то же время испуганно: Ники волнуется, должно быть, но ему всё равно. Оставаться здесь нельзя, ну совершенно нельзя! Это всё не по-настоящему, это всё ложь! Это только мираж, вызванный душным спёртым воздухом, но злить этот обман, это враньё не перестаёт. Ведь не может Джаст быть мёртвым, правда? И Алфёдов не может быть его убийцей, и два года с того момента, как они наблюдали за звёздами, тоже не могло пройти. Так кто морочит ему голову? Кто пытается заставить его думать, что он убил своего парня, партнёра, близкого и важного человека? Да Алф бы жизнь отдал, чтобы Джаста спасти! Он бы мир сжёг, если это помогло бы, уничтожил и обратил в пепел, он бы самого себя не пожалел. Голова кружится, и сознание уплывает так позорно-далеко. Где он находится? Что он здесь делает? Зачем это всё тут? Он будто под толщу болотной воды погружён, его словно в баночке закрыли, как аквариумную рыбку, а баночку обтянули цепями и к батарее прицепили, чтобы не рыпался-не дёргался. И темнота вокруг — страшная, не видно ни зги, и это словно беззвучный совет закрыть глаза. Он послушно жмурится, и внутри маленький белый голубь так жаждет свободы, но его убивает ворона, отбирает законное жилище и о свободе не вопит. Алфёдов судорожно вдыхает воздух, ещё раз и ещё, а потом рискует открыть глаза. И кашляет, задыхаясь горьким дымом, резко подскакивает и пытается понять, где он находится. — Чего так дёргаешься? — тягуче возмущается Джаст откуда-то сзади. Алф замирает и медленно оборачивается. Утыкается взглядом в вальяжно, расслабленно полулежащего на подушках Джаста. В горле мгновенно пересыхает: одежды на нём ни клочка. Мгновением позже Алфёдов осознаёт, что и на нём тоже, и совершенно ясно становится, чем они до этого занимались. — Да так, кошмар приснился… — отмахивается он и сглатывает, взглядом скользя по обнажённому телу. Джаст внимание замечает, улыбается как-то странно, непривычно — обольстительно, что ли? Между тонких пальцев изящно зажата сигарета, тлеющая в ожидании вдоха, и Алф чувствует себя такой сигаретой — жизнь прожить в ожидании касания губ. Джаст затягивается, не отводя взгляда, в котором вспышками пробегает похоть. Внутри Алфёдова бурлит пузырьками шампанского радость от того, что Джаст жив, и всё, что было — лишь происки воспалённой фантазии, ерунда, на которую внимания обращать не стоит. — Как быстро ты успел задремать, — мурлычет Джаст, выпуская облако тяжёлого, горького дыма. — Как давно ты куришь? — с губ вопрос слетает быстрее, чем Алф о нём думает. Джаст вскидывает удивлённо брови, но отвечает, выдержав томную паузу: — С тех пор, как начал с тобой изменять своему парню. Он выглядит так серьёзно, что Алфёдов отчего-то сразу понимает, что это не шутка, и даже умудряется сохранить спокойное лицо, будто ничем не удивлён. Будто знание того, что он всего лишь любовник, не ударяет по нему, словно факт того, что это не его Джаст, не ломает изнутри кости. — И ты никогда не думал над тем, чтобы… — зачем-то начинает Алф, словно сейчас может убедить его всё поменять, вернуть так, как должно быть на самом деле. — О боже, — недовольно закатывает он глаза, вскидывает точёную бровь, и на лицо выскальзывает гримаса скуки. — Я не хочу бросать Зака, ясно? Так что либо мы оставляем всё как есть, либо… — он разводит руками, стряхивает пепел прямо на пол, и продолжать фразу явно не собирается, делая новую затяжку. Алфёдов давит в себе недовольство. Так лучше, уговаривает он себя, так лучше, чем если бы он и правда был мёртв, чем снова видеть стеклянные глаза и ощущать его горячую кровь на пальцах. — Ладно, — как можно беззаботнее жмёт плечами Алф и откидывается назад, на постель. Джаст одобрительно улыбается, тушит окурок и подкатывается к нему, сталкиваясь кожа к коже. Лежит, словно разомлевший на солнце кот, щурится заинтересованно, облокотился на кровать и прижимается боком. Алфёдов искушению противостоять не может: зарывается в волосы, тянет на себя, целует: между ними ток искрит, и касания бьют нежным-нежным электричеством, которого, вот смех-то, мало и недостаточно. Поцелуи кусачие, глубокие, жаркие, и дыхание за считанные секунды сбивается с привычного ритма. Как же Алфу его не хватало. — Вот ты распалился, — мурлычет Джаст, нехотя отстраняясь. Добавляет с сожалением: — На третий заход у нас времени не хватит, котёнок. Пока Алфёдов ошалело переваривает незнакомое доныне прозвище, Джаст успевает соскочить с кровати, начать искать одежду. Алф рассеянно за ним наблюдает: как он прыгает по полу в одних трусах в поисках носков, как потом натягивает на себя брюки и футболку. Всё происходит в считанные минуты, и, кажется, это просто опыт, знакомое и обыденное действие. — Не провожай меня! — посылает Джаст ему воздушный поцелуй и проскальзывает в дверной проход. Алфёдова будто оставили на выжженном пепелище, и убеждать самого себя в том, что это лучше, чем всё, что было до этого, получается с трудом. Потому что Джаст его, пожалуй, и не любит даже — просто отвлекается, просто проводит хорошо время. И Алф предыстории всей не знает, только чувствует что-то похоже на прескёвю — когда на кончике языка вертится до комы знакомое слово, да только произнести вслух ты его никак не можешь — но ощущает себя грязным, использованным, и Джаст унёс с собой его душу, сердце, все органы. Мяты простыни, колючи, впитали в себя запах сигаретного дыма и дурацкой полыни, и Алфёдов зарывается в них носом, дышит-дышит-дышит — а надышаться не может. И в груди сцепились два противоположных чувства: с одной стороны, Джаст жив, и это хорошо, с другой — так Алф долго не протянет. Это болезнь, это как ветрянка, которая настигла в тридцать лет, и переносится она уже не так просто, как в тринадцать; ему уже Джаста не хватает, хотя он только-только ушёл. А истина проста: взаправду любить грозу может только тот, у кого стоит дома громоотвод, и Джаст — гроза, а громоотвода у Алфёдова нет и никогда не было. Приобрести, что ли… По лицу стекает что-то приторно-липкое, и Алф вскакивает, вздрагивает, в панике мчится к ближайшему зеркалу. Заглядывает — и замирает в изумлении. На него смотрит кто-то чужой, какое-то чудовище с безумным взглядом и острой усмешкой, и это выглядит так страшно, так неправильно, и стоило бы отшатнуться, наверное, но он зачем-то продолжает пялиться на нежить за стеклом. Он поднимает руку — отражение повторяет за ним, и осознать, что в зеркале действительно он — невозможно. — Кто ты? — спрашивает Алфёдов, дотрагивается до холодной поверхности. Чудовище на обратной стороне делает то же самое, и это смердящее прикасание почти ощущается на самом деле. Ответа, конечно, не следует, но он и не нужен. И дураку понятно, что зеркало кривое, оно искажает, а не отражает, и смотреть туда — обманывать самого себя, а потому самое верное решение: ударить в него кулаком, всадить под кожу осколки, зашипеть от боли. И разглядывать после этого свои искажения, помноженные на тысячи тысяч копий, и от того, насколько у них всех мрачные кровожадные оскалы, становится страшно, но взгляд отвести слишком трудно. Он будто в злой, взрослый калейдоскоп играет, переворачивая тубус. Голова вдруг начинает кружиться: то ли от того, как долго Алфёдов смотрит в свои искажения, перескакивая с лицо на лицо, то ли из-за того, что на костяшках выступают кровяные капли, которые слишком сильно пахнут смертью. Он закрывает глаза, подтягивает колени к груди и утыкается лбом между ними. Это задавленная, молчаливая мольба о помощи, неизвестно кому адресованная, это попытка зацепиться хоть где-то, вернуться туда, где было хорошо — а хорошо было, кажется, только под боком у его Джаста да у мамы в животе. Тишина вокруг вдруг сменяется шумом деревьев и океана, и он вскакивает, вертит головой вокруг. На нём снова привычный костюм, и Алфёдов теряется, не понимает, что происходит, как он перемещается постоянно и что из всего этого по-настоящему, а что — только выдумка. — О, Алфёдов, привет! — кричит ему Джаст. Голос весёлый, звонкий, бодрый, но какой-то неправильный до жути. И с каких пор они стали здороваться, если живут вместе? — Привет, — неловко отвечает Алф, поднимается с песка, отряхивает брюки. — А я тебя как раз искал, — важно докладывает он. Весь фальшивый насквозь. — Можешь одолжить пару саженцев ели? Алфёдов ошалело моргает пару раз, но кивает и бормочет торопливо: — Да, поищи сам. — Джаст удовлетворённо кивает, благодарит на ходу, а Алф в это время понимает, что быть любовником ещё куда ни шло. Тяжелее быть никем. Ну, может, другом, приятелем, но это всё равно не то, всё равно не так. Алфёдов себя лопнувшей лампочкой ощущает, лимоном, выжатым досуха, сброшенным с высоты маленьким котом, который так старается приземлится на лапки — да только слишком долго летит, чтобы прогнозы на жизнь были утешительными. Мимо него пробегает Секби, машет рукой в знак приветствия — яркий, как солнечный зайчик, и улыбается так, будто улыбку налепили скотчем на лицо. За ним хвостиком бежит Клэш, кричит что-то, и Алф кивает, натягивает маску дружелюбия. Да они же все — ненастоящие. Они все — фальшивки, они все бездушные копии тех, кого он когда-то знал. Да и знал ли вообще? Алфёдов осматривается в незнакомых местах: и картинка пластиковая, идеальная до дури, и от этой приторной притворности его сейчас вырвет наверняка. И он подрывается с места, мчится куда подальше — прочь, прочь от этой фальши, прочь от этого пластикового мирка и друзей-манекенов, прочь от чужого Джаста, прочь от всех мыслей, что разбуженным осиным гнездом летают вокруг и недовольно ругаются на своём языке. Он бежит, не разбирая пути, бежит, пока вокруг не проступают первые нотки темноты, бежит, чтобы не думать ни о чём, и даже не задыхается, даже не устаёт. Он гонится за свободой до тех пор, пока не остаётся одна лишь Дорога — именно так, с большой буквы, потому что кроме Дороги тут нет ничего, только пустота да безвременье. Алфёдов замедляется, пока и вовсе не переходит на шаг. Место странное, слишком тихое, и в каждом глубоком штрихе теней таится неизведанная опасность. Он начинает дрожать — сам по себе, не от холода, а потому, что стоять смирно нельзя. Ему в лицо дышит кто-то настолько большой, значимый, о ком и помыслить невозможно. — Представь, что Смерть — это существо. Внушительная, правда? — раздаётся над ухом мягкий голос Джаста. — Ты живой! — восклицает Алф, оборачивается, успевает мазнуть кончиками пальцев его руки — но тот будто телепортируется на расстояние подальше, так, чтобы Алфёдов не мог его коснуться. — Прости, — почему-то извиняется он. — Тут не принято касаться зависших. — Где — тут? — задаёт дурацкий вопрос Алф, хотя хочется совсем другой, что-то наивно-глупое, что-то о них. Джаст неопределённо поводит рукой, мол, тут, не видишь что ли. — Ты же не это хочешь спросить, правда? — он склоняет голову вбок. Прядка волос заманчиво падает на глаза, и Алфёдову до зуда в пальцах хочется её заправить. Как же он соскучился. — Ты как будто мысли мои читаешь, — смеётся Алф, но лицо Джаста остаётся непроницаемым. Это даже начинает пугать. Алфёдов пробует подойти на шаг — Джаст отступает на ещё один. — Почему ты уворачиваешься? — Комок нервов проглатывается, светится в желудке жёлтоватыми пятнышками, заставляет оглядываться и мять полы пиджака. — Так надо, Алфёдов, — на диво холодно отвечает он. — Ты ещё не пересёк черту. — Какую черту? — От непонимания ситуации в сердце прорастает зёрнышко злости. — Как её перейти? — Это у тебя нужно спросить, — щурится Джаст. По позвоночнику вдруг пробегают мурашки, шепчут что-то об опасности, но от них отмахнуться легко, как от надоедливых мошек. — Придумаешь — догоняй. Он разворачивается спиной и начинает неспешно идти вдаль, всё по той же холодной и тёмной дороге. Алф дёргается — и не может двинуться с места. Паника сковывает тело, заставляет сжиматься в крошечный комочек, дышать тяжело, с надрывом. Тут в одиночестве не выжить, тут в одиночестве замёрзнуть так легко, как дважды два сложить. — Джаст, не уходи! Прошу тебя! — Алфёдов задыхается, он давит судорожные всхлипы. — Пожалуйста! Джаст… Но в ответ ему лишь тишина. Неприятная, давящая на грудь, как могильная плита. Может, всё дело в том, что мёртвые не могут говорить? Но он же живой, он же стоял перед ним, он же говорил с ним, он просто не может быть по-настоящему мёртв, он просто не может быть обманчиво жив. И Алфёдов — не убийца. Не убийца же, правда? — Джаст, погоди! — кричит он и вдруг срывается с места. От неожиданности ноги заплетаются, он почти падает — но оказывается пойман ледяными руками. — Умница какая, — расплывается в странной, неправильной, чужой ухмылке Джаст. Алф дёргается, выпутывается из холодных объятий. — Джаст… — шепчет он, проводит по его щеке — на ладони остаётся слой сажи, отчего-то липкой, противной. Это же не кровь, верно? Не кровь же? — Не кровь это, успокойся, — фырканье насмешливо опаляет ухо. Чужие пальцы проводят по грязи, и та послушно исчезает. — Разве я позволил бы тебе испачкаться в своей крови? — эта интонация странная, знакомая, но из уст Джаста звучит ужасно неправильно, словно его кто-то в зеркале исказил. А что, если это опять не его Джаст? — Кто ты? — осторожно спрашивает Алфёдов, почти на шёпот срывается. — Ты не Джаст. — Уверен? — его собеседник — кем бы он ни был — наклоняется и шепчет, почти шипит коброй. — Я бы на твоём месте начал сомневаться во всём. — Я могу сомневаться в чём угодно, но только не в нём. — Надо же, какая преданность, — мурлычет Джаст-который-не-Джаст. — Это даже лестно. Только, — он отстраняется, будто потеряв интерес, и доводит фразу до конца: — Раз ты Джаста так ценишь, зачем его убил? — Я его не убивал! — От того, как жалко звучит его голос, Алфёдов морщится. — Уверен? — ехидно повторяет «Джаст» вопрос, больше похожий на пытку. — Да! — настолько фальшиво рявкает Алф, что ему становится тошно. А его собеседнику — смешно. — Не обманывай себя хоть раз в жизни, крох. — Вот и попался, — торжествующе ловит его на оговорке Алфёдов. — Джаст меня так никогда не называл. Тот усмехается, заливается ядовитым, чужим, наэлектризованным смехом. Джаст — тот, которого Алф знает и любит — всегда смеётся по-другому: негромко, улыбчиво, и смех его зарождается в груди, тёплой волной тянется к горлу. — Уверен, что никогда не хотел? Да и о каком из Джастов ты говоришь? Ты нескольких видел. — О настоящем, — цедит Алфёдов. — Они все настоящие, — разводит руками «Джаст». — Или, по крайней мере, полагают себя таковыми. Вот как ты, например. — Я настоящий! — срывается Алф на крик. Чужие губы растягиваются в оскале, и он почти слышит, как с них готовится сорваться насмешливо-издевательское «уверен?» Признание опережает собственные мысли, вырывается уставшим выдохом: — Нет, не уверен. Его собеседник вдруг смотрит сочувственно, даже грустно, и Алфёдов теряется. В голове здравых мыслей уже не остаётся — только странный, глуповатый клубок из обрывочных, невысказанных фраз, теней эмоций, останков невыраженных чувств. Он неожиданно осознаёт, насколько сильно устал за всё время, прошедшее с момента начала этой бесконечной пытки. И самое страшное — он даже не может точно сказать, когда именно начались все эти безумные вещи. — Устал? — понимающе доносится до слуха, и в этот самый момент Алфёдову до судорог, до ноющей боли хочется поверить, что это его Джаст, который волшебным образом отыскал его на этой холодной и пустой дороге. — Очень, — выдыхает тоску он. Ноги наливаются свинцом, тянут вниз — Алф покорно опускается на колени, потом — усаживается на пятки. Прикрывает глаза, прячась в милую понимающую темноту. — За что мне всё это? — Иногда очень плохие вещи случаются с очень хорошими людьми, — произносит такой родной голос. И Алфёдов не выдерживает — он обманывается, подаётся вперёд, утыкается лбом куда-то в его бёдра. В волосы зарывается тёплая рука, ворошит ласково, утешает, и так легко сейчас оказывается думать, что это правда Джаст, самый настоящий, знакомый до последнего шрама на теле. Пальцы нежно спускаются к лицу, гладят скулу самыми кончиками, греют мимолётно щёку и обхватывают подбородок. Прикосновение по-незнакомому властное, и Алф распахивает глаза. Джаст — сомнения в том, что это не он, уверенно зарождаются в душе — задирает его голову, наклоняется, расплывается в ухмылке: — Жаль, что это не про тебя. — Что? — непонимающе дёргается Алфёдов, но пальцы цепкие, держат крепко, заставляя смотреть в глаза. — Говорю, жаль, что ты — не хороший человек. Убийца не может быть хорошим человеком, — по мере того, как «Джаст» говорит, его лицо меняется, словно грим стекает жирными, мерзкими каплями. — Не так ли? — на этой фразе на Алфа смотрит его собственные глаза, в которых отражается его искажённый облик. — Верни его! — жалобно вскрикивает Алфёдов, поднимаясь рывком на ноги. В венах вместо крови течёт ненависть к своему двойнику, заставляя наброситься, уподобляясь дикому зверю. Пальцы смыкаются на собственном горле с опасной силой, и выглядит это до дрожи странно и страшно, но клон только смеётся электрическим хохотом. — Привык убивать? — издевательски вскидывает брови его копия. — Верни Джаста! — требовательно повторяет Алфёдов, трясёт собеседника за шею. Тот истерично хихикает и вдруг приближается к самому лицу, наплевав на угрозу удушения. — Вернуть? — разъярённой фурией шипит он. — Ты нас его лишил. Ты! И, прежде чем Алф успевает возмутиться, его утягивает в бесконечность своих-чужих зрачков. Он всё падает, падает, падает, и длится это маленькую вечность. Его выбрасывает через полминуты или, может, через несколько часов — времени, кажется, не существует вовсе — в чёрно-белый ужастик от первого лица. Перед собой Алфёдов тут же видит Джаста — наверное, всё того же двойника, потому что тот смеётся всё так же электрически-напряжённо. — Чего смеёшься? — хмуро огрызается Алф. С лица Джаста сползает последний смешок. — А ты чего ерунду несёшь? Я подумал, ты шутишь! — Какие уж тут шутки, — злится Алфёдов. — Зачем ты меня сюда притащил? Думаешь, я совсем и идиот и поверю, что ты настоящий Джаст? — Но я и есть… — с самым невинным видом обманывает его клон. Если бы Алфёдов не знал и не видел двойника собственными глазами, он бы, может, и проникся, но такая наглая ложь тут же выводит из себя. — Прекрати притворяться им! — рявкает он. «Джаст» изображает из себя напуганного, но делает шаг вперёд, протягивает руку — Алф отшатывается. Он не понимает, чего в нём больше: страха, потому что клон способен, кажется, на что угодно; злости, ведь то, что враньё опознано, очевидно, и к чему этот маскарад — неясно: или, в конце концов, боли, потому что Джаст мёртв, и видеть его живым, желать обманываться вновь и вновь — невыносимо. — Алфёдов! — зовёт лже-Джаст его голосом, его глазами и его теплотой, и Алф наконец-то понимает, что в нём преобладает. Ненависть, чистая, концентрированная ненависть льётся по жилам, сворачивается змейкой в сердце и кусает, выпускает свой смертоносный яд. — Ты не в себе, давай спокойно… — Замолчи-замолчи-замолчи! — кричит Алфёдов, отходя ещё на несколько шагов подальше. Добавляет жалобное: — Сбрось его обличье! — Успокойся, пожалуйста, — и голос — мёд, голос слишком сильно похож на до боли родной, знакомый до каждой нотки мягкого диапазона, и Алфёдов спотыкается, падает на землю. — Осторожнее! — клон приближается, и в груди паника обнимает ненависть со спины, молит поторопиться, иначе потом поздно будет. — Зачем ты надо мной издеваешься? Зачем? За что ты мучаешь меня? — как в лихорадке выпаливает Алф, и в словах слышит позорные слёзы, а внутри хоровод водят присоединившиеся страх, злость, безнадёжность и отчаяние. Лже-Джаст угрожающе нависает над ним, заносит руку — это всё, как в замедленной съёмке, и Алфёдов успевает нашарить рукоятку выпавшего из кармана кинжала. Времени на раздумья не остаётся, и он с размаху вонзает острие в живот двойника. Время возвращается на круг своего течения; клон Джаста неподдельно изумляется и валится вперёд. Алфёдов подхватывает его рефлекторно, укладывает на землю аккуратно. — Алф, — хрипит двойник, и на его губах выступает алая кровь, выбиваясь из успевшей стать привычной чёрно-белой картины мира. Алф оглядывается, наконец замечает, что вокруг ночь, а находится он в лесу недалеко от базы. Их с Джастом базы. Их дома. — Джаст? — шёпот выскальзывает против его собственной воли, пока Алфёдов судорожно пытается убедить себя в том, что это клон, как он до этого и думал. Не выходит. — Джаст, господи, я… — Ты в себе, — облегчённо улыбается Джаст, кашляет — по подбородку сползает ещё один сгусток крови. Алф заботливо его стирает, осторожно кладёт его голову себе на колени — бессмысленно, но зачем-то необходимо. — Джаст, я… Боже мой, — Алфёдов в панике крутит головой, пытаясь найти хоть что-то, что может помочь остановить судьбу, не позволить жизни Джаста затянуться, зарасти, как ранка на чьём-то теле. — Там звезда упала, — счастливо бормочет Джаст, глядя в небо. Алфёдов смотрит только на него, не замечая, что по щекам льются слёзы, а в груди тесно от сдерживаемых всхлипов. Глаза, в которых отразились звёзды, ловят его собственные. Джаст подмигивает ему и советует хрипло: — Загадывай желание, — он замолкает, будто размышляет над тем, что хочет сказать, и в итоге шепчет с глупой в такой момент улыбкой: — Загадывай желание, крох. То, что он больше не дышит, Алфёдов чувствует на молекулярном уровне. И не знает, что делать, — хочется только выть, но он скулит тихонечко, не находя сил на настоящий крик. Он действительно убийца. Он на самом деле убил своего самого близкого и дорогого человека. И как после такого жить? — Ты бы загадал желание, — доносится сзади его собственный голос. — Ну… вдруг поможет. Алфёдов бережно закрывает Джасту глаза — в них, пустых и стеклянных, застыло холодное звёздное небо. — Прости меня, — говорит он негромко, пальцами укладывает встрёпанные волосы, будто это имеет хоть какое-то значение. — Прости… — Твой «прости» ему уже не помогут, — сообщают сзади. Алф аккуратно переносит голову Джаста с колен, гладит по лбу, заправляя прядь, а потом медленно встаёт, вытирает мокрые от слёз щёки и удачным, ёмким ударом впечатывает кулак в свою-чужую скулу. «Его» лицо озаряется издевательской насмешкой. — Это ты виноват! — на грани истерики рявкает Алфёдов. Клон смеётся, дёргает плечом в приступе гомерического хохота. — Только я — это ты, понимаешь? Мы одно целое, Алфёдов. — Ты лжёшь! Ты — не я. Ты меня обманул, заставил думать, что это ненастоящий Джаст! — Алфёдова бьёт крупная, нервная дрожь, почти приступы. Он ненавидит, как же сильно он ненавидит! Как же, мать его, больно. — Это из-за тебя он умер, — равнодушно возражает двойник, продолжая сжимать кисти Алфа — даже непонятно, когда успел их перехватить. — Не перекладывай собственную вину на плод своего воображения. — Что? — мигом пересохшим горлом переспрашивает Алфёдов, растеряв весь запал ненависти. — Это ты его убил. Ты, и никто другой. Своими собственными руками вонзил клинок в его тело. Полный разрыв брюшной аорты — хороший удар с точки зрения техники, если хочешь знать. — Не хочу, — перебивает свой монотонный голос Алфёдов. — Тебе понравилось, признай, — голос клона стекает до обольстительного мурлыканья. — Чувствовать себя вершителем судьбы, ощущать чужое бессилие… Разве не заманчиво? — его губы растягиваются в жутком, кровожадном оскале. — Заткнись! — вскриком просит Алф. Его копия не слушается, продолжает угодливо шептать что-то обманчиво-маняще, пропитанное запахом смерти и страха. — Замолчи, замолчи, замолчи! — Не нравится? — холодно уточняет его искажение. Он дёргает Алфёдова на себя, наклоняется к уху: — Думаешь, Джасту понравилось, когда его убил человек, которому он жизнь был готов доверить? — Замолчи, — почти скулит Алфёдов. Вина разрывает грудную клетку, и стучат об рёбра сотни тысяч всхлипов, сдавленных рыданий и истерик. — За-мол-чать? — отчего-то злится его копия. — Ты молишь самого себя о молчании? — Ты — не я! — О нет, милый, — каплей воды на раскалённом добела камне шипит его клон, отступая на шаг. Алф мешком валится на землю, опирается на руки, поднимает упрямо голову. — Ты — это я, и я — это ты, и он — это ты, — рядом появляется ещё один «Алфёдов», на которого уже знакомый двойник указывает ладонью: — И ты — это он, и я — это он, и так до бесконечности, понимаешь? Мы не осколки одного разбитого зеркала — мы его отражения. Мы одинаковые, Алфёдов. — Ты врёшь, ты всё врёшь! — Он закрывает уши руками, жмурится изо всех сил, чтобы под веками кровавые салюты взрывались. — Это всё не по-настоящему, это всё только в моей голове, — он качается вперёд-назад, боясь открыть глаза, боясь столкнуться с собственным искажённым лицом, от которого уже не избавиться так просто, как в предыдущий раз. А если то зеркало ничего не искажало? Что, если оно просто отражало искажение? Что, если он сам — такое искажение? — Я в порядке, со мной всё хорошо, я не схожу с ума, — как мантру повторяет Алфёдов, пока откуда-то сверху не раздаётся далёкий, холодный шёпот: — Да? Тогда почему ты разговаривал с пустотой? Алфёдов распахивает глаза, оглядывается судорожно вокруг — ни единой живой души. Только безразличные звёзды в небе. — Кто здесь? — глухо спрашивает он. Ему никто не отвечает — и тишина эта мёртвая, тяжёлая, как могильная плита, которую опустили на жадно дышащую грудь. Алфёдов задирает голову — там звёздное облако пускает дым, там звёзды горят и пламенеют, прежде чем упасть. И он вдруг ощущает себя таким же горящим светилом, которому суждено упасть, чтобы какой-то человечишка загадал желание. «Это ты виноват. Ты — убийца. Ты виноват», — с каждой упавшей звездой шёпот становится громче, чётче, ближе; Алфёдов не понимает, откуда тот идёт, не знает, как умудряется различать в бессвязном бормотании слова, да и задумываться об этом — слишком сложно. В его глазах между отражёнными звёздами натянуты тончайшие нити ужаса, они похожи на паутину, в которой он уже барахтается, только запутываясь сильнее и сильнее с каждым телодвижением. Его душа уже там, в этой липучей пустоте между звёзд; он в голом вакууме космоса, где нет кислорода, чтобы вдохнуть, ему тесно, эти оковы слишком узкие, и чересчур мало места в герметической невесомости, чтобы можно было жить. С неба падает ещё одна звезда, опять шепчет, напоминает Алфёдову о Джасте, и эту нахальную безумицу схватить бы ладонью, но звёзды колючие, как ёжики, только бояться ими уколоться — глупо; не менее глупо, наверное, вот так за ней всё равно гнаться; падать, спотыкаться — и всё равно бежать, перебирать ногами в пустоте — погодите, в пустоте? — хотя всё правильно, он же летит, пусть вниз, с обрыва, пусть недолго, но летит; и, наверное, Джаст тоже был звездой, и, пожалуй, он не будет злится, когда они встретятся, и Алфёдов его найдёт даже в пугающе-гулком небытии, потому что, ну, он его любит, правда любит, а любовь — безумие, любовь — болезнь, и совершенно нормально, наверное, что Алфёдов сошёл с ума, да и виноват не он, а шепчущие что-то звёзды — бормочут что-то, глупые, — ну какой из него убийца? — а вина в груди, эти алые кислые вспышки, это же просто случайность, совпадение, совместное падение, ничего серьёзного; а всё это — лишь летящая попытка окончательно не сойти с ума, и, честно говоря, кроме вопля боли, ужаса отчаяния, у него, в общем-то, отлично получается; и Джаст простит, обязательно простит, Алфёдов же загадал желание — тут столько падающих звёзд на краю мира, что ему грех не сбыться; а ещё тут холодно, так холодно, и греться не обо что, кто бы спас, принёс тепло в душу, потому что у Алфёдова гореть не получается, и это глупо, наверное, но какая, к чёрту, разница, если Смерть и впрямь существо, если рана Жизни уже затягивается на её теле, затягивается медленно — и почему так медленно, если отовсюду хлещет алая кровь — или опять кислые вспышки вины, кто ж сейчас разберёт? — и почему сердце продолжает истошно биться, цепляться за бесполезный, жестокий, грубый мир, хотя смысла в этом нет? — и когда там уже конец, когда рубец затянется и перестанет ныть, ныть противнее комара, усевшегося под ухом? — и разве смерти можно так алчно жаждать? — и откуда так мыслей много в голове, им бы замолчать, заткнуться — разве Алфёдов не умер ещё, разве вечность обречён умирать? И вертятся бесконечные вопросы в утихающем, угасающем сознании, вертятся, как спиннера подшипник, как колесо детской заводной машинки, и звезда всё падает, падает, па

да

ет

И наутро найдут тело — так странно, правда, странно и смешно, когда человека называют бездушно телом и отводят стыдливо взгляды, будто смерти боятся, а ведь она ждёт всех, не делает исключений — и убийцу Джаста не отыщут, поймут только, что Алфёдов пропал, но на него и не подумают: «они же, ну, любили друг друга?» И за край никто не заглянет, не заступит, да и откуда там обрыву взяться, если всю жизнь здесь было лишь болото? Посмотрят на склонённые к воде ветви ивы, да и уйдут с пустотой в груди, так и не узнав горькой правды: Там звезда упала.