Сшивание

Ноги знают, куда так стремительно бегут, несмотря на то, что голова полностью отключена. Крылья сами знают, куда лететь, несмотря на то, что дорогу Володя каждый раз забывал. Каждый раз забывал и каждый раз, как в первый, возвращался к знакомому зданию, которое повисло где-то в облаках. Зависло в небе, отрицая законы физики. Как будто в этом мире они хоть раз существовали. У Вовы странное чувство, когда он снова смотрит на эту порядком надоевшую за последнее время панораму, словно видит ее в первый раз: белый, местами потрескавшийся кирпич, приоткрытая обветшалая дверь, а за ней выглядывает темнота. Больница знакома и одновременно кажется такой неизвестной, абсолютно чужой. Он не хочет туда идти, но во взрослой жизни, даже загробной, есть слово «надо». Он приоткрывает вход. Ржавая дверь режет слух протяжным скрипом. Вова приостанавливается, но все равно довольно быстрым шагом идет к ресепшену на первом этаже. В целом, на первом этаже хоть что-то можно разглядеть только благодаря ресепшену. Яркая, иногда мигающая лампочка над столом освещает бледно-зеленые стены, за которыми давно не ухаживали, и они, словно злясь и скалясь от обиды, покрылись трещинами; краска на них облупилась. Володя знает, сколько лампочек на потолке коридора первого этажа разбито и заполнено насекомыми. Он считал и пересчитывал много тысяч раз, и он старается не думать о том, как много в них осталось продуктов жизнедеятельности гадких мокриц, пауков и мух, силуэты которых можно было разглядеть на светлом фоне больничных стен, полов и потолков. За стеклом стойки ничего не видно, но Володе и не нужно здороваться или пытаться кого-то там разглядеть, он давно потерял к этому интерес. Просто берет деревянный талончик с непонятным черным символом, выжженным чьими-то умелыми руками, и смотрит в сторону прохода в коридоры. Лестничные пролеты вместо привычной прохлады обладают влажной духотой из-за просачивающегося сквозь щели и различные лазейки тумана, и Кашу раздражает, что волосы пушатся, вьются и в общем устраивают дебош, пока он идет вверх, вниз, налево, направо, вверх тормашками сворачивая наверх, вниз, юго-западно, южно-северно. Он постоянно держит руку в правом кармане, чтобы не потерять талон, а то туда, куда надо попасть не сможет. Его мутит, когда коридоры меняются, сдвигаются. Ему жутко, когда тусклые лампочки то лопаются, то части, мигая, включаются. Наконец-то он видит нужную дверь. Стоит лишь открыть. Повернуть ручку. Шестой-третий этаж впускает его в свою прохладную мрачную обитель. Тяжелая дверь хлопает, и эхо бьется о кафель и облезлые стены. Здесь уже не прохладно, как на верхних этажах, а очень холодно. Да так, что, ступая босыми ногами, Вова чувствует, как ползут по ногам мурашки, закрадываясь под длинную белоснежную рубаху. Она висит на его теле словно простыня, вечно пахнущая свежестью. Не пачкалась, мыть не надо, прикрывала интимные зоны и на том спасибо. Хотя насчет последнего, там, в общем, и прикрывать нечего было: между ног абсолютная пустота. Для Вовы все равно это имело значение, ему было бы неловко, если бы каждый мог разглядеть его новую, еще более несовершенную, по его мнению, оболочку. Володе в своем новом прикиде не нравилось только то, что он выглядел несовременно, а рубаха была как будто девятнадцатого века, хотя он уверен, что на дворе... на дворе... двадцать пятый год или вроде шестьдесят пятый... Просто нигде здесь нет ни календарей, ни часов, и, кажется, Вова забыл, когда он лишился прежней жизни... В стенах бесконечного коридора повисли рядком черные двери, как та, которая его сюда впустила. Володя стремался каждого мимо проходящего силуэта, который время от времени сливался с дверьми. Просто они облачены в черные медицинские халаты, все обычно высокие или плотно сложенные, их лица при сумраке почти не разглядеть. Шли как по линеечке и по коридору распространялась напряженная тишина, когда они оборачивались на Вову. Глаза, изредка моргающие на стенах, стали атрибутом почти всех этажей. Конечно, Он будет наблюдать. Еще бы. Каша и не сомневался, ведь Он очень любопытен. Его, разве что, в кабинетах нет. Вова не привык ни к чему в этом странном месте, но с существованием Вездесущих очей в какой-то момент просто смирился. Каша чувствовал себя некомфортно, потому что среди шагающих туда-сюда Врачей являлся самым настоящим фриком, буквально белой вороной. Ему не нравились эти стремные взгляды, выворачивающие его наизнанку, не нравилось лишнее внимание к нему, хотя он знал, что не особенный – они так на всех ангелов смотрели. На деле ему не нравилось это больше всего, потому что они были единственными, кто мог... По скорее бы попасть в нужную дверь и ощутить тепло. Ему хуево, и помощь прямо сейчас просто необходима. — Артем! — он врывается в кабинет, проходя сквозь дверь. Наконец-то он здесь. Тусклый холодный коридор заменяет просторный кабинет, освещаемый теплым светом от настольной лампы. В нем максимум простоты и хлама, но родного хлама: рабочий стол, с разложенной шахматной доской и с расставленными на ней фигурками, в незаконченной испанской партии, бумажки, стикеры, пустые банки из-под Редбулла, энергетиков и тому подобного; всякая другая хуйня; странного происхождения иконы по стенам, высокая табуретка с другой стороны рабочего пространства, напоминающая чем-то барный стул, койка с пледиком, окно и ебучие бирюзовые шторки. — Ой, Вовчик, привет, — Калюка улыбается и очень доброжелательно его осматривает. У Артема этот изучающий проф. деформированный взгляд был приятным. Улыбка с лица Врача почти сразу же сходит, когда он видит, что у Вовы лопнувшие сосуды ползут по глазным белкам, взгляд воспален, и на щеках проступили потемневшие вены. Он никогда своего ангела таким не видел. Калюка медленно встает с инвалидного кресла. Подходит к Вове поближе, чтобы подступиться к нему, аккуратно приобнять и успокоить. Состояние пациента нестабильное, и Бугор перманентно испытывает проф. деформированное желание привести самочувствие пациента в норму. Это как рефлекс. Он перед Вовой на приемлемом расстоянии: не слишком далеко, не слишком близко. Главное – это хладнокровие и осторожность, потому что Артем знал, что это может закончиться тем же, чем закончилось в прошлые разы. Ему этого не надо. Он опирается спиной о свое рабочее место, делая внимательное лицо и склоняя голову набок. Щурит глаза, приподнимает уголки губ вверх, спрашивает: — Что такое? Что-то случилось? — он вовсе не имел ввиду физическое самочувствие, на это похуй; Вова его понял. — Я... Иванов не хотел вообще-то показывать то, что он по-настоящему думал и чувствовал. Но в последнее время ебни стало слишком много, и невзначай это само вырвалось из него беззвучным плачем и таким ужасно виноватым взглядом. Он думал, что сможет нормально рассказать, почему ему так хуево в этот день, но произошедшее слишком его надломило, и комок в глотке наконец-то исчез, перестав мучить и превратившись в слезы. Такие простые и человечные. Вова давно не плакал. По ощущениям очень долго такого себе не позволял. — Иди ко мне, — Артем подходит ближе и очень бережно его обнимает. — Ну. Все хорошо. Я рядом... — он ласково гладит по голове, ероша русые волосы. Володя чувствует, что рукав чужого халата намок от его слез и становится очень стыдно. Хотя стыднее, чем то, что он расплакался в процедурном кабинете прямо перед своим хирургом, уже быть не может. Он не хочет, чтобы его жалели или успокаивали, потому что его душит мысль о том, как отвратительно он выглядит со стороны. Но ему очень важно, чтобы хоть кто-нибудь сейчас побыл рядом, а потом сделал вид, словно ничего не было. Бугор один из «кто-нибудь». Володя считает, что не заслуживает такого отношения, и Врач подозрительно слишком ласков для таких формальных взаимодействий, которые постепенно мешаются с более теплыми чувствами. Этого не должно быть, но это получается. Где-то в глубине не очень глубокой и не очень хорошей души Володя испытывает благодарность, потому больше не категоричен не пытается убежать, уйти от ответов и спрятаться. По-своему, но он чуть-чуть доверяет. Когда дыхание Вовы приходит в норму, Калюка произносит: — Рассказывай, ангелок, че с тобой. Вова молчит пару секунд, поджимая губы, собираясь с силами и мыслями. Он судорожно выдыхает, чтобы наконец-то открыть рот и сказать то, что его так сильно покоробило: — Я проводил за какой-то промежуток времени несколько своих друзей в Ад. Сегодня еще одного. Мне стало плохо. Я почувствовал тревогу и вину, — сбито говорит Каша, шмыгая носом и все еще не отстраняясь от чужого тела. — Последним был твой брат. — фраза так и осталась висеть в воздухе не прокомментированной. Он просто думает о том, как опухли глаза и покраснели щеки, как по-уебански выглядит его лицо. Он просто хочет умереть, потому что плохих мыслей стало слишком много, а то, что вокруг него сейчас – невыносимо. В целом не хочет говорить на эту тему, но объясниться необходимо. И выбор, как всегда, отсутствует. — Почему вину? — Тема продолжает гладить его по голове. — Я мог бы тоже выбрать Ад, но решил выбрать другое... Я даже поговорить с ними не могу, потому что они не могут узнать меня... Не помнят, кем я был для них... Мне больно, — сбито произносит Володя, шмыгая носом еще раз. Слезы застыли. Высохли на коже, оставив после себя красные полосы. Стало чуть легче, но ненамного. — Я, конечно, не мозгоправ, но по-моему, твои друзья хотели бы тебе лучшего, — касается рукой шеи, гладит между лопаток. — Здесь мы изменились, но внутри мы все еще люди. Все, что ты продолжаешь испытывать – нормально. Эти слова ударили в голову, и Вова замер, прокручивая в голове произошедшее событие еще раз.

×

×

×

Обычно это были: педофилы, которых убили в заключении, люди, умершие по случайности и очень много людей из стран третьего мира. В том числе дети из Африки. На сотом ребенке Володя устал даже улыбаться на свои шутки о рассортировке товара. Иногда попадались убийцы, маленькие мальчики, роженицы, иногда и насильники, которым отомстили в наилучших русских традициях. Иногда люди, занимающиеся нелегальной торговлей, бизнесом, продажами. Мерзкие, противные, худые и толстые, без конечностей и целые, покаянные и неприкаянные. Кто-то был предрасположен к искуплению, кому-то была дорога лишь в Ад, иногда в Рай. Володе повезло, ему можно было выбрать. И он сделал свой выбор. В свою пользу. Эгоистично? Да. Но в то время он все еще ощущал себя живым, все еще хотел для себя лучшего. Если бы он знал заранее обо всех последствиях, которые будут преследовать его бессонными днями и ночами, наверняка Иванов бы предпочел другое. Уж кого он не ожидал здесь увидеть, так это: Влада, Брамо, Зелю и всех остальных... Не прям, чтобы он всех увидел, но шанс того, что Каша смог бы когда-либо проводить до Врат кого-то из знакомых стремительно сокращался к нулю, учитывая такие современные проблемы, как гуманизм и перенаселение. Но это Он его так наказывает. Наверняка Его проделки. Вова убеждается в этом с каждым блядским днем. В Мафане почти ничего не изменилось. Только лицо заплыло от отеков, а взгляд ужасно потерянный и уставший; круги под глазами, небритая морда, скопленный жирок в боках и животе. Кроме крайне заебанного выражения морды и преобладания желтого в цветовой гамме, в целом мало что изменилось, хотя... Несмотря на сохранность общих черт лица, по которым Вова смог его идентифицировать как бывшего друга и коллегу «по цеху», было заметно, что он постарел: несколько седых волос и заметные возрастные морщины. Когда они еще были в одном мире Володе казалось, что хуже уже некуда, но это он зря так считал. Интересно, сколько ему лет? Сейчас наверное плюс-минус сорок или чуть больше. Вова улыбается, когда Калюка встает в полный рост и прикрывается перед ним. Не похоже на типичного Влада. Перед Вовой он бы не прикрывался и так шибко бы не стеснялся, если только... Все люди, сюда попадающие, одинаковы и идентичны. Володя в последнее время прекратил различать между собой этих героев нашего времени. Надоели эти растерянные, иногда мразотные ебла. Надоели эти одинаковые реакции на то, что они оказались голые перед херувимчиком, сахарным пупсом... Как его только не обзывали. Раздражало. Влад был исключением, потому что когда-то они были знакомы и даже близки. Вот только от его реакции становится даже не забавно, не мерзко, не поднимается в Вове злость, а только какое-то разочарование и опустошение, когда Володя смотрит в знакомые потускневшие глаза и понимает, что как и все остальные – Брамо, Саня, Зеля, Мамура – он его не узнает. Не узнает совсем, смотрит и реагирует на него так, как будто это не они с ним в одной бане мылись, в сауне шалили, как будто не с ним стримы проводили и угарали в Дискорде, словно Вова абсолютно незнакомый ему человек, чужой. Хотя Калюка много раз после его смерти рассматривал их совместные фотки, не до конца веря в случившееся... Запоминая снова и снова чужое лицо... Дни превратились в недели, месяца, а потом в года. Хотелось убежать от чего-то, что рушило их жизнь. После смерти друга все вокруг изменилось, Шпана изменилась и превратилась в незаживающую, кровоточащую рану. А главное, они прекратили быть прежними. Но ведь это нормально иногда сходить с пути истинного? Главное вернутся. Только у многих из них не вышло. И по мнению Всевышнего это абсолютно их вина, в которой они должны покаяться, утонуть и позволить этой воде размыть себе кости. Каша оценивает это по градации юмора, как самый охуенный; Всевышний. — Ты кто такой? — Влад морщится и выдает ничегонихренанепонимающую физию, шлепая прямым вопросом по лбу и оглядывая незнакомого мальчика с ног до головы. Не узнает. — Я тот, кто должен тебя проводить. — А че плачешь? — Грустно, — Вова вытирает лицо рукавом рубашки, чувствуя, что его начинает хуевить; он не может ничего рассказать. — А куда проводить? — не вдупляет Мафа, осматривая, на этот раз, развернувшиеся перед взором окрестности. Облака, облака и еще раз облака. Сверху, где тучи образуют просвет, виднеется светлое небо, только очень-очень бледное. За бело-серым туманом ничего не видно, но, на удивление, воздух свеж настолько, что ноздри щекочет. Влаги минимально, ничем не пахнет. Деревьев, полянок, тайги или каких-либо животных нет. Чисто, сухо, лишь ноги немного холодит. — Возьми меня за руку и узнаешь. Влад, все еще прикрываясь, смотрит вниз. Земли не видно, но под ногами чувствуется какая-то твердая поверхность. Его ноги обволакивают белые барашки пара. — А как я стою? — он отвлекается на реально интересующие его вещи. Бывший коллега аккуратно опускается вниз и погружает пальцы в облака под собой. Он удивленно смотрит, как его рука свободно уходит дальше, в пустоту, напичканную дождевыми испарениями, которые не поддаются привычной физике и потому не оставляют на руках или ногах капли росы. — Я тебе по-дружески не советую падать. — Круто! — Влад перемещает взгляд на Володины крылья. — А че они настоящие типа? Вова делает взмах. — Вау! А у меня такие будут? — Возьми за руку, и я тебе скажу. — Ладно. Ты вроде не цыган, — Мафаня протягивает руку, но зырит все еще не особо доверчиво. — Кстати, а можно вопрос? — Ну. — А если за твой хуй взяться, что я узнаю? — Ничего. — Почему? — Потому что его нет дома. Володя жмет ему руку, видя эту тупую удивленную рожу, и улыбка сама тронула губы. Ладно, теперь чужая реакция забавит, и Иванов на секунду даже забывает, кто они друг другу теперь. Чужие воспоминания ползут по венам, захватывая душу. Это больно. Перед глазами проносятся все события от начала до самого конца, и он видит то, что произошло после собственной смерти. Не первый раз. С Саней также было. С Брамо и со всеми остальными. Он видит их судьбы, впитывает и анализирует все, что они когда-либо делали, и его рука дрожит, а вены темнеют. Но с Владом какой-то особый случай. Вова в жизни так себя плохо не чувствовал. Господь, ну и пиздец он там увидел. У многих в Шпане не получилось вернуть жизни на круги своя. Чаще всего в этом месте Вова видит каждого из них в последний раз. Эта мысль в сотни раз хуже грехов бывшего друга. Они обрывают рукопожатие. Вова сжимает свою руку, чтобы утихомирить ноющую тупую боль, которая следовала от кончиков пальцев до самой души. Влад тем временем смотрит на свою руку, пытаясь понять, что это только что было. Это было такое странное ощущение, словно его прочитали как открытую книгу. И он до сих пор не в курсе, куда он попал. — Идем. — Володя красноречивостью не блистал ни сегодня, никогда. — Ты так и не ответил, где я. Иванову, если честно, каждое слово давалось с трудом. Да и нельзя ему давать четкого ответа. Говорить в целом не хотелось – ком в горле. — Просто пошли со мной. Все будет в порядке. — Нет! Я не знаю, где я, а с незнакомыми чуваками я не собираюсь никуда ходить, — завредничал Калюка. Володя повернулся на него и многозначительно окинул долгим взглядом. — Давай ты просто доверишься мне? — А ты точно не цыган? После очередного многозначительного взгляда Володи Влад прикусывает нижнюю губу, метает косые взгляды в разные стороны, а потом в упор пялит на Иванова. Разглядывает его, это место. Думает, соображает, пытается найти отговорки или какие-то иные варианты, но ничего для противопоставления не находит. Володя знает эти эмоции великой думы на чужом лице. Он удивляется тому, что все еще помнит эти привычки, понимает эту мимику. Вова ловит себя на том, что очень по ним всем скучал и, может быть, отчасти здорово, что он смог их увидеть, хоть и при таких отвратных обстоятельствах. Кто знал, что та ссора будет их последним диалогом. Ему жаль. Владу, думается, тоже. — Ладно, хорошо. Других вариантов, я так понимаю, нет. — Иванов кивает ему. — Только не обманывай меня. Володя вновь кивает, зная, что обманет. Это считается ложью во благо, ложью по правилам этого нового дивного мира, но почему тогда внутри все так виновато сжимается? ...Влад, доверившись, послушно идет за ним следом. И они снова держатся за руки. В последний раз.

×

×

×

Вова хочет думать, что Влад его еще раз простит... Пожалуйста... Бугру после нескольких минут объятий стало неловко, и он медленно отходит от него на пару шагов. Они сталкиваются взглядами. Каша отворачивается, стеснительно прикрывая заплаканное лицо руками, не ожидая, что именно так снова спуститься в реальность, что его так резко выдернут из прошлого, оставив кровоточащие раны. — Извини. — Воф, все хорошо, — смотрит на него также нежно и все также рад его видеть. — Налить тебе чего-нибудь? — А что есть? — Вова снова пытается вытереть лицо рукавом рубахи. — Чай, кофе, — ему гостеприимно улыбаются. — Хотелось бы тебя на этот стол, но газировка в приоритете. Артем на этот раз улыбнулся несколько по-другому. Заигрывающе? Или Каше уже настолько ебано, что начались галлюцинации? Володя подходит ближе, садясь напротив инвалидной коляски. Под его задницей обычная деревянная табуретка. Единственное только, что она чуть выше обычных табуреток; совершенно не вписывается в интерьер. Казалось, словно в кабинете Врача мебель и предметы притащены абсолютно из разных вселенных. Бугор не обращает внимание, что Каша двигает его документы и прочий мусор, чтобы расчистить место. Тема роется где-то в нижних ящиках стола, чтобы найти последние банки содовой. — Держи, — он воодушевлено ставит напитки на стол. — Спасибо, — Вова вскрывает жестянку с характерным щелчком, — ...что угостил. — Не люблю, когда пациенты грустят перед потрошением, — снова одаривает добренькой улыбкой Врач, открывая сахарную бомбу со смачным шпыхом. — А куда делось твое кресло? — Вова поглядывает на инвалидную коляску, на которую присел Артем. — Без малейшего понятия, — будничным тоном говорит Калюка, отпивая газировку. — В последнее время я растеряшка. — Понятно. А шахматы?... — Недавно увлекся ими! — он стукнул по столу в воодушевлении так, что фигурки на игральной доске подскочили. Бугор выдал абсолютно безумную улыбку, что Володю аж передернуло. Один Темин глаз, вздувшись от черепно-мозгового давления, прекратил держаться мышцами и уставился против воли владельца куда-то вниз, а второй с глухим ударом покатился по рабочему месту. «Здесь мы изменились, но внутри мы все еще люди... — сказал Артем, обнимая Володю и перебирая волосы на его русой шевелюре.» Внутри чужих глаз нет мяса или сосудов, а лишь сплошная чернь. Пиздец. — Ой, ты не мог бы подсказать, где мой глаз? — Калюка состроил потерянную мордашку, пытаясь нащупать зрительный орган руками. — Вот там, да не, не, правее, нет, в другую сторону. Артем, это не право, — Вова мог бы и сам пододвинуть глаз ему под руку, но он брезговал. — Да, сюда, нет, обратно. Бля, Артем, зачем ты только что сделал зигу? — Ой. Нашел. Спасибо, Воф. Так лучше? Чужие глаза встали на место, и мордашка Бугра снова выглядит по-человечески. Вова просто постарается не вспоминать о недавно случившемся трешаке. — Я тебя напугал? Прости, пожалуйста, я мало общаюсь. Только с тобой, когда ты приходишь, и, кажется, мне становится тяжелее это делать. — Нет, просто... Я удивился. Не привык. Володя никогда к этому не привыкнет. Но он улыбается, потому что Тема слишком забавный и расстраивать его совсем не хочется. Они в молчании допили содовую. Каша хотел оттянуть момент грядущего лечения, но отхаркнул сгусток темной жижы и понял, что тянуть время себе дороже. — Прям совсем все плохо, — говорит Артем, осматривая его. Вова все еще сидит на злосчастной табуретке, свесив ноги и иногда болтая ими от скуки. Перед тем как снять рубаху, Бугор расслабил его чуть-чуть: размял плечи, погладил по спине, пощекотал крылья так, что Володя их распахнул и с него слетели несколько потемневших перьев. До этого он молчал и смотрел куда угодно, только не на этот черный халат, темную прическу и светлые глаза, которые иногда по приколу разъезжались в разные стороны. — Спасибо. Надеюсь умру в мучениях. — Да не за что, — Калюка выдает очередную обаятельную улыбашку. Перья, слетевшие на пол, были изуродованы. Их странный серый оттенок выделялся на фоне белоснежной массы крыльев. Когда они ложились на вздувшийся в некоторых местах ламинат, они выглядели еще более жалко, словно какой-то мусор или остатки от убитой птицы. Артем достает брюшистый скальпель, и углеродистая сталь заблестела на свету. Он включает прохладный свет, льющийся с длинных ламп на потолке, снимает черные перчатки. Его бледные руки словно сделаны из фарфора. Вроде человеческие с длинными пальцами, обычными ногтями, с правильным количеством фаланг и выраженными костяшками, но что-то в них было не так. Без рубашки Володе стало немного прохладней. Любое резкое движение со стороны Артема, и некоторые участки кожи покрывались мурашками. Ему странно сидеть без одежды на этой высокой табуретке. Он пытается расслабиться, подумать о том, что ничего плохого не произойдет, что только вначале больно, но дело в том, что при анале тоже так оправдываются, а в итоге пиздец... Слишком много усилий для того, чтобы было хотя бы нормально. Тут идентично. Это не первый раз, надо просто подумать о чем-то другом, успокоиться. Подумать. Успокоиться

О чем-то другом...

Думать О чем угодно

Мысли...

Когда Вова слышит этот шорох вскрытия упаковки, до его ушей доносится металлический тихий звук лезвия. Непонятно: мерещится это ему из-за страха или это реальная реальность. Все равно все силы Каши уходят на то, что он старается не паниковать. Вова вжимается в табуретку, чтобы просто с криком не выбежать из кабинета. Казалось его пальцы, которые впиваются в деревянную поверхность сиденья, сейчас станут с ней одним целым; кончики пальцев и ногтей побелели от напряжения. — Если что-то беспокоит, обязательно расскажи мне, — голос Калюки раздается прямо над ухом, пока он аккуратно вытаскивает из Вовиного кармана номерок. В прошлые разы, исключая те моменты, когда он ебашил дикие и абсурдные попытки закончить жизнь прямо в этом кабинете, Вова действительно сбегал. Конечно, он снова возвращался, конечно, суициднуться не получалось, потому что Калюка был рядом, но даже у Врача есть предел терпения. Теме не хотелось больше растрачивать в пустую время: ни свое, ни чужое. Теперь Вовин номерок лежит в его кармане, а значит максимум Вова может попытаться снова заселфхармиться или начать совершать очередные попытки «увольнения с работы». Это у него вряд ли получится полноценно осуществить, пока Артем на смене. Теперь пациент в ловушке, он заперт и ждет, когда скальпель войдет в тело, болезненно разделяя кожу и рассекая остатки человеческой плоти. Страшно. Хочется сбежать. Здесь все чужое Хочется . . . Домой. Ему кажется, что он заперт в этом мире и, возможно, это его персональный своеобразный Ад. Володя не может нормально дышать. — Хорошо, я скажу, если что-то будет беспокоить, — голос звучит сипло и неуверенно; Каша поджимает губы. Артем удерживает его, пока делает надрез. Володя все равно дергается в крепком хвате, дышит вперемешку с болезненными стонами, потому что спина горит огнем. Острая боль расползается тысячей импульсов. Невыносимо настолько, что Иванов впивается зубами себе в руку, чтобы хотя бы попытаться нытье оставить при себе. Хирургически точный разрез идет по позвоночнику обширной, не особо глубокой раной почти до самого копчика. Лезвие проходится по той же траектории еще раз, пока кожа не начинает ощущаться как слезающий костюм, и скальпель не проваливается внутрь. Артем сжимает рукоятку с засечками, чтобы не потерять инструмент. Никаких преград внутри Вовиного тела нет: ни скелета, ни мышц, ни жира. В нем тускло светится сферообразная душа и пульсируют остатки человеческих волокон, время от времени ритмично сокращаясь и качая абсолютно прозрачную кровь. Врач аккуратно вынимает скальпель, прекращая держать Вову и откладывая хирургический нож в сторону. Из раны маленькими струйками вытекает чернь. Темин желудок начинает отзывчиво урчать, когда оба глаза фокусируются на этом кадре: на аппетитно распоротой спине, на грешной черноте внутри чужого тела, на подрагивающих крыльях и бледной на контрасте коже. Вове становится легче, хоть его и посещает отчетливое ощущение, что рана кровоточит; и это правда – из поврежденных сосудов вытекает прозрачная жидкость. Вспоротая плоть напоминает раскрытое лоно. Он еле вытерпел эту пытку. Перед глазами картинка начинает крутиться и расплываться, его тошнит и он пропотел. Стало холодно настолько, что Иванов аж дрожит, ощущая этот холод каждым перышком, каждым волосом. Почерневшие вены начинают отчетливо пульсировать на шее, висках, ребрах и бедрах. Пульсирует и голова так, что это отдает в глазницы. Он слышит, как сердце пытается вырваться из груди. Это невыносимо. Просто невыносимо. — Пожалуйста... излечи меня, — тихо просит Вова. Его голос мягкий и низкий. Умоляющий. Кто Артем такой, чтобы проигнорировать такую прекрасную просьбу? Особенно, когда он голоден. Вова держится теперь не за сидушку табуретки, а за рабочий стол рядом. Он дрожит от этого чувства наполненности, когда обе руки погружаются в него. Его буквально распирает изнутри. Если бы у него было сердце, его бы посетило ощущение, что оно вот-вот может выскочить через рот. — Пожалуйста... — голос на этот раз звучит задушено, глаза снова щипет, Володя выгибается и двумя руками опирается о край стола. Были бы у него ребра, Артем бы их разломал нахуй. Был бы у него позвоночник, Артем бы от него избавился, распилив и раскрошив в пыль. Его уши разбил бы изнутри чужой крик. Хорошо, что Володя наполовину пуст. Быть ангелом-жнецом в каком-то смысле плюс. — Тише, все хорошо, мой ангел, все в порядке. — были бы у дипломированного Врача свободны руки, он бы обязательно вновь погладил Иванова по голове. Калюка сливается с грехами в одно. Руки, которые были некогда бледными, чернеют, поглощая жуткие воспоминания других людей из оскверненного тела. Он освобождает Вову от грехов. Лечит. У Каши вены и артерии снова начинают приобретать здоровый цвет. Белки глаз светлеют, но его лицо все еще нездорово бледно. Белоснежные крылья вздрагивают, когда руки Артема погружаются чуть глубже в тело. После поглощения всей черни, Володя чувствует эйфорию, которая всполохами осела в каждой клеточке тела и в глубине широких зрачков. Артем касается того, чего по идее касаться не стоит. — Можно потрогать тебя здесь? — он движется к месту между лопаток, наблюдая за реакцией чужого организма. Голова еще кружится, хотя теперь Каша начинает различать каждую всратую икону на жутких белых стенах. Вова чувствует себя странно. Он старается не смотреть на картины, на эти нечеловеческие лица, которые смотрят, смотрят, смотрят неживыми глазами. На них неровности, значит, давно висят. Вова чувствует себя странно. — Тем, не надо... — Мне же нужно довести дело до конца? Надо восстановить баланс жидкости в организме. Я буду очень аккуратен. Володя разглядывает деревянную поверхность стола и через пару секунд раздумий отвечает: — Будь... Боль отходит на второй план, когда Калюка дотрагивается до уплотненной сферы, сияющей мягким голубым светом. Внутри прозрачно и как-то пусто, хотя если приглядеться, можно было увидеть, что оно наполнено чем-то, и в этой консистенции расплываются бледные галактические диски. Это сама суть, душа. Артему она нравится, красивая. Ее хочется изучить поближе, узнать ее, приласкать и уберечь, потому что она похожа на что-то несущественное в масштабе вселенной, жизни и смерти, но очень важное в масштабе их с Вовой. Она бьется в его руках, словно сердце. Володе не нравится чувствовать себя уязвимо, но это превращается в незначительность, когда удовольствие от фантомных касаний заполняет его тело так, что он не знает, куда себя деть. Куда деть крылья, которые против воли делают привычные взмахи и, прижимаясь к телу, снова расправляются на всю длину? Куда деть ноги, которые будто вросли в жердь табуретки? Куда деть руки, которые царапали деревянную поверхность стола? Грязное ли это удовольствие? — Я могу продолжить? — интересуется Артем, смотря на то, как душу обволакивает плоть, равномерно сжимающаяся и расширяющаяся; сжимающая Темины руки. Может ли он получать такое удовольствие, которое заставляло мозг плавится? — Можешь, — Вова тяжело дышит. Пропустят ли его в Рай после такого лечения? Чувство неправильности заставляет в груди растечься тревогу, но Володя обнаруживает в себе остатки человека, ведь не имеет никаких сил или желания отказаться. Гедонизм – основа людей в той или иной степени. Как бы его не выкорчевывали из людской башки, как мерзкий сорняк с грядки, пока Вова не станет одним из Райских, это в нем останется длинным ветвистым корнем. Ему страшно, но он не откажется. Уже нет, потому что от осознания того, что он может испытать, вариант отказа поблек. Хочется вздрочнуть по-человечески, даже если таким странным способом, потому что Володя давным-давно забыл, какого это испытывать оргазм, ощущение от мастурбации или ощущение от секса с любимым человеком, базовые вещи. Даже если после такого дорога в Рай закрыта. Хотя Его здесь наверняка нет, Каше параноить это совершенно не мешает. Вова прекрасно осознает, что грешит, но... с каким удовольствием. Единственные мысли в голове про длинные пальцы, про бледные руки, которые прямо сейчас внутри него: гладят, трогают, пальпируют каждый сантиметр души. Она становится все чувствительнее и чувствительнее; то размякает, то снова сжимается в плотный шар. Володя шумно дышит и в конце концов очень тихо стонет, опираясь лбом о свою руку. Артем замер от удивления, ведь это было не похоже на то, что Вове снова больно. Прикосновения охватывают все тело: от кончиков пальцев ног до макушки. Каша выгибается, все внутри дрожит, натянуто, словно гитарная струна. Он позабыл, как ощущается мастурбация в человеческом понимании, и то, что происходило, не было на это похоже. Скорее это было интимнее, болезненнее, но намного-намного лучше. Настолько хорошо, что Вова отчетливо стонет еще раз, чего обычно не бывало никогда. Ну, из того, что он помнит, когда был человеком. Каша пытается прикусить кожу на руке, чтобы заглушить грешные звуки из собственного рта, но не может, словно все мышцы ослабли. Он может лишь горячо дышать, грея охладевшую кожу. Он уверен, что сейчас даже не сможет встать на ноги, потому что они будут блядски дрожать. — Можно взять тебя? Пожалуйста, — спрашивает Артем. Его рожа со стороны выглядит максимально смущенной, но то, как он смотрит на то, что держит в руках… Жаль, Володя не видит этот взгляд полный восторга, восхищения и вожделения по масштабам сравнимое с чем-то действительно необъятным. Бугор тоже давно не испытывал таких ощущений, и его зрачки готовы поглотить всю радужку глаз. — Попробуй. — Вову поглощают амбивалентные мнения: ему хочется, но он не знает, какие у этого действия будут последствия; но он делает выбор, не слушая осторожность. Калюка аккуратно вынимает из него руки, крепко держа чужую душу. От нее до раны тянутся ниточки прозрачной крови. Володя почувствовал себя ужасно пустым, будто у него отобрали все жизненно важные органы, и он буквально стал пол внутри. Это ощущалось дискомфортно. Около разреза остались остатки черноты грешников, но вне ангельской оболочки они уже не представляют угрозы. Рана кровоточила, из поврежденных сосудов струилась кровь, и свет, преломляясь, оставлял отблески на бледной коже и мясе, которое можно было разглядеть внутри рассеченной плоти. Оно пульсировало прямо, как сфера в бледных руках. — А если я попробую на вкус, станешь вырабатывать больше крови? — Не надо! Не!... Иванов выстанывает нечленораздельную фразу. Его словно окатил жар, когда Бугор касается сферы языком, слизывая выступающую кровь. Душа в его руках засветилась ярче, и он почувствовал, как собственные ладони стали скользкими. Он сжимает ее длинными пальцами и снова лижет, целует, вжавшись губами. На вкус она, как теплый лед. Без вкуса, буквально тает в руках, с каждым движением сильнее сокращаясь и увеличиваясь в объеме. Вова хнычет вперемешку с рваными вздохами-выдохами. Бугра это абсолютно не смущает. Крылья трепещут и с них временами до сих пор слетают темные перья. Артем упивается развернувшейся картиной, где Иванова мажет по столу и плавит от получаемого удовольствия. — А если куснуть? — НЕТ! Все, все, хватит!... Володя рефлекторно закатывает глаза, приоткрывая рот в очередном неприличном звуке, который застрял где-то в глотке. Крылья встрепенулись и распростерлись над телом, прикрывая плечи. Они мелко задрожали, когда Калюка пробует немного сжать зубами сферу. Он ее чуть сжимает в руках, поглаживая большими пальцами, и она правда стала очень мокрой, скапливая в себе все больше жидкости. Она становилась все мягче и податливее, потеряв способность уплотняться. Окончательно растаяла в Теминых руках. Вову буквально изгладили, изнежели в цепких оковах, и Артем выжимает из него все соки. Он сжимает душу, и Володю посещает фантомное ощущение, будто тело со всех сторон прижало огромным весом; сдавило грудину, и Иванов даже не мог вздохнуть. Просто замер, чувствуя странный ток, пробежавший по телу; кожа покрылась мурашками. Калюка взглядом провожает кровь, стекавшую в рану и заполнявшую обезвоженное тело. Видит, как застыл изможденный сосуд и понимает, что испытывает нечто, похожее на удовлетворение. Такое, после которого стоит просто лечь и подремать, выпить чаю или побродить по больнице. Такое, после которого в голове пусто и никаких мрачных или тревожных мыслей, переживаний. Каша не уверен, что то, что он испытал, был оргазм. Хотя в этом месте исцеления, между Чистилищем, Раем и Адом, все возможно...

×

×

×

...На щеках проступает здоровый румянец. Вове стало лучше. Они молчат, пока Артем его зашивает, используя хирургическую иглу и иглодержатель Лангенбека. Иванов чувствует, когда игла проходит сквозь кожу и мясо, но молчит, терпит. Это не так больно, как было до, когда его вскрывали и баловались с его душевной пиздой, чтобы он смог побороть малокровие. Холодный свет все еще горит, освещая мебель, вещи, расчищенное место на столе, сдвинутые доки и пустые банки из-под напитков. Иконы все еще смотрят, ловя чужой взгляд своими темперными глазами. — Я буду скучать, — тихо говорит Артем, не отвлекаясь от работы; его бы смутило, если бы они столкнулись взглядами. Хорошо, что Вова повернут к нему спиной. — К тебе больше никто не ходит? — Кроме тебя у меня больше никого нет. Слова ударили. Не больно, но ощутимо. Странно так. — Врачей сейчас много, пациентов гораздо меньше, — продолжает Бугор. — Я никуда не денусь. — Нет, все равно окажемся по разные стороны баррикад. Только эти разные стороны будут более далекие, чем сейчас, — Артем намекает на свое дальнейшее перерождение в реальном мире. — Я уверен, что ты обязательно окажешься у врат в Рай. — Думаешь? — Ты знаешь, в кабинете никого, кроме нас. — Тогда я тоже буду ждать встречи с тобой. — Будешь навещать меня до самого конца? — Калюка отрывается от сшивания обнаженной спины, и его глаза искрятся в холодном свете. — Да, — тихо отвечает Володя, смотря из-за плеча на дохуя довольную морду. Они замолчали. В кабинете повисла неловкая тишина. Каша отвернулся обратно, чувствуя небольшое смущение и возбуждение, наползавшее на щеки. — Ой, у тебя крест перевернулся. Мне поправить? — у Бугра снова один глаз отъехал вниз. — Заткнись и штопай. Калюка все равно переворачивает его обратно. Блин, Володя даже не вспомнил, что он все это время на нем висел.