Моё письмо тебе

      Закатные лучи ложились мягким золотом на стены и пол, сияли в искусных узорах резных окон. Место погрузилось в ленивую, мечтательную тишину, разбиваемую лишь редкой трелью птиц, стрекотом насекомых и ленивым покрякиванием уток в пруду. Полупрозрачный тюль над кроватью поднимался точно плавные и ласковые волны, стоило ветру проскользнуть в комнату, принося с собой душистый запах цветов. Молодой Император сидел перед низким столиком, задумчиво глядя на пейзаж из окна.       Бумаги на столе перед ним были исписаны тушью, вновь и вновь безуспешно перебранные слова ютились рядом друг с другом. Неуверенные, незаконченные.       Чан Гэн бездумно поправил длинные, струящиеся рукава – даже спустя годы ношения Императорских одежд порой всё это казалось излишним, отягощающим. Особенно в такие моменты. Не сдержав тихого, весьма неизящного вздоха, он вновь бросил взгляд на неловкие слова, безжалостно марающие бумагу. Маски животных, вырезанные рельефом на ножках стола, смотрели на него с почти ощутимым негодованием.       Как можно было достать свои чувства, уместить их в маленькие вертикальные и горизонтальные черты, передать их другому человеку? Казалось бы, с годами это должно было стать легче, но раз за разом Чан Гэн находил себя в затруднительной ситуации. Чувства не желали быть скованными, запертыми в словах на бумаге. Слова звучали оборвано и Чан Гэн раз за разом ощущал, что ему будто бы приходилось что-то безжалостно упускать, недоговаривать. Возможно, в конце концов это и не было таким важным – они всегда были людьми действия друг для друга.       Но Гу Юнь был далеко на севере, затянутый обязанностями в работу, словно в крепкий механизм. Император прилежно находился в столице, выдерживая встречи с чиновниками, точно со стаей диких гусей. Очередная вынужденная разлука вертелась на сердце тихим, ручным тайфуном.       Кисть, когда-то подаренная маршалом, вновь оказалась в его руке, замерла в нерешительности, словно робкий и незнакомый зверь.       Где-то снаружи послышалось очередное кряканье уток и всплеск воды: еще в прошлом году птицы решили поселиться в заново облагороженном пруду на территории их поместья. Чан Гэн не любил посторонний резкий шум, но Гу Юнь, удивительным образом, нашел в своём сердце весьма уместную нежность для маленьких созданий.       Кажется, куда бы Чан Гэн ни посмотрел, везде безмолвно витало его присутствие, след его руки, его мыслей. В шкафу лежали его вещи, среди накопленных за годы украшений Чан Гэна лежало приличное количество подарков от него. Одна половина постели пустовала и порой, лежа ночью на грани бодрствования и сна, Чан Гэн почти мог услышать его сонный голос, желающий ему спокойных снов, как если бы тысячи ли между ними не имели совершенно никакого значения.       Мысль об этом нежно бередила легкую ссадину, рожденную расстоянием. Даже не слишком полюбившееся ему кряканье уток – от одного их звучания Чан Гэн тут же, как во сне, видел искренне игривую улыбку Гу Юня, слышал его тихий, глубокий смех. Он стоял на слегка покатом берегу, ива укрывала его своей тенью ласково, бережно прятала от тяжести полуденного солнца. Сверкающие блики воды приникали к его лицу, играли озорно в его улыбающихся глазах. Стояла такая жара, что пот струился по затылку и всё вокруг было похоже не мираж. Он стоял лениво, облокотившись о ствол дерева, в руках у него был свежий хлеб и он раз за разом отламывал по кусочку, чтобы кинуть его тогда еще робким уткам.       Чан Гэн не был уверен, как они сумели так быстро привыкнуть к весьма неспокойной натуре Гу Юня. Но он мог судить по себе и после всех лет их знакомства: было в нём нечто такое глубокое, широкое, полное внутренней силы, что он раз за разом обращал в такую же безбрежную заботу и защиту, будь то военное или мирное время. Чан Гэн сам, словно наивная утка, с замиранием сердца желал приникнуть к этой ласковой, бережной руке.       Сейчас Гу Юня рядом не было, но всё вокруг продолжало дышать им.       Чан Гэн достал новый чистый лист, взглянул на него беспомощно, мечтательно. Внутри клубилось сильное, неуемное желание через слова прикоснуться к дорогому человеку.       Он опустил кисть в тушь, другой рукой придерживая широкий рукав. Дальше кисть двинулась по бумаге, точно продолжение его тела, соединенная прямо с сердцем.

***

      “Всё, чего в моменты такой разлуки желает моя душа – это написать слова, способные коснуться твоего сердца, даже если сто тысяч ли разделяют нас. Почувствуешь ли ты бережность моей кисти, ласкающей эту бумагу? Моё волнение и трепет, когда твой образ вновь и вновь посещает мои мысли? Мою тоску по тебе? Ты далеко на севере и у меня слишком много обязательств, но я не смею перестать мечтать о тебе одном.       У меня всё хорошо, столица спокойна и не требует твоего волненья. Утки в нашем пруду скучают по твоей заботе, денно и нощно посылая мне свои жалобы. Без тебя рядом слышать их совсем не так уж радостно, но я знаю, что ты посчитал бы их отрадными.       Их тоска по тебе, однако, совсем не сравнится с моей.       Благоприятна ли ситуация на севере? Достаточно ли ты питаешься и хорош ли твой сон? Я мечтаю, чтобы ты заботился о себе так же, как я бы позаботился о тебе. Посылаю тебе на север с этим письмом частичку себя, в надежде, что она подарит тебе покой.       В эти ночи, лелеешь ли ты мысли обо мне так же сильно, как и я лелею их о тебе? Знай, что ты ни разу не покидаешь моих мечтаний.       Пусть дорога будет легка, а погода милосердна к тебе, и мы вскоре сможем встретиться вновь.”