Limitations / Porcelain and Candy Lips

Утахиме привыкла к шрамам. Быть шаманом означало смотреть смерти в лицо и выходить из этих матчей с болезненным напоминанием о том, что они все еще такие же люди, как и те, у кого нет проклятой энергии. Когда она очнулась в больнице после битвы, оставившего на ее лице шрам на всю жизнь. У мужчин шрамы рассматривались как знаки почета, знаки чести, а у женщин они были недостатками, признаками слабости. Несмотря на то, что она победила и изгнала проклятие, которое терроризировало всю деревню в течение нескольких месяцев, разрушительная рана на ее лице и последующая госпитализация будут восприняты как неудача. В эти дни Утахиме не возражала против шрама на лице – он был частью ее самой, и даже если он все еще вызывал у нее косые взгляды разочарования, жалости и даже отвращения, она носила его с гордостью – но шрам тянулся поперек однако ее нижняя часть живота была совершенно другой историей. Она знала, что это было нелогично, но она не могла не чувствовать, что ее собственное тело подвело. Подняв подол майки, Утахиме смогла рассмотреть шрам поближе. Это был не зазубренный порез, как у нее на лице, а гораздо более точный, более хирургический, чистый порез. Он оказался больше, чем она ожидала, хотя со швами потом пришлось иметь дело . Сёко, возможно, могла бы их исцелить, но ее не было рядом в это время, и ей пришлось пройти серию медицинских обследований. Утахиме провела пальцем по шраму слева направо, ощупывая слегка приподнятую кожу. Оно хорошо зажило и уже не было таким болезненным, как в первые несколько недель. Она также не могла удержаться от того, чтобы потыкать жир от которого она еще не могла избавиться, потому что ей нужно было больше времени на восстановление. Роды, откровенно говоря, были тяжелыми, и потребовали экстренного кесарева сечения. Это было напряженное время, особенно для Кадзуи, который не понимал, почему его мама и младшая сестра не могли вернуться домой. Проведя полгода в Токио со своим отцом, он просто хотел, чтобы они все были дома, но, по общему признанию, это заняло больше времени. Даже когда она вышла из больницы, она была расстроена тем, что Нами еще не выписали. Пять месяцев спустя ребенок и мать чувствовали себя прекрасно, Нами была достаточно здорова, чтобы ее можно было забрать домой из больницы после нескольких недель в отделении интенсивной терапии. Кадзуя в основном был с ней дома, хотя она не могла делать многое из того, что делала раньше, ее тело не позволяло этого. К счастью, Годжо смог уменьшить свою рабочую нагрузку после того, как начал присматривать за Кадзуей. Сатору не мог быть единственной опорой общества. Тем не менее, хотя он и проводил больше времени с ней и детьми, им не удавалось проводить много времени вместе наедине. С ребенком, чья проклятая энергия была экспоненциальной, как и с новорожденным . Утахиме не хватало энергии, даже просто поцеловаться с Сатору . Она могла сосчитать, сколько раз она прикасалась к нему интимно. Большую часть ночей они даже не могли провести вместе в постели. Она просыпалась от криков Нами о еде или утешении. Она любила своих детей, но было одно но, Годжо был здесь, и она все еще скучала по нему. Вот только... часть ее тоже испытала небольшое облегчение. Ее тело было уже не таким, каким было, когда она забеременела Нами. После Кадзуи ей удалось более или менее «прийти в норму», приведя свое тело в форму, чтобы убедиться, что она остается такой же сильной, как и раньше. После Нами она не могла этого сделать, и это было заметно: ее изгибы стали немного мягче, тело менее выражено, шрам на животе, растяжки на бедрах и боках, а грудь обвисла от молока. На ней не было ничего, кроме черных трусиков и майки, и все эти недостатки были очевидны в зеркале в ванной, и от этого у нее перевернулось в животе. Вздохнув, Утахиме выключила свет и прокралась в спальню. Она легла на кровать и слушала, как Годжо возится на кухне и таскает конфеты перед сном, как ребенок. Как бы он ни старался этого не говорить, она знала, что для него это тоже странно. Это была их первая ночь без детей: сын и дочь провели выходные с родителями. Им было хорошо проводить время вместе, а также, как сказала ее мать, ей и Годжо было недостаточно времени наедине. Утахиме дала им достаточно молока, чтобы хватило на три дня. Но с каждой секундой становилось все более очевидным, что она чего-то избегает. Или скорее, она избегала кого-то, а именно Годжо, у которого просто кружилась голова от перспективы иметь Утахиме в своем распоряжении. Он даже попросил ее не сцеживать молоко, на что она покраснела и ударила его, чтобы он оставил ее в покое. Иногда он был хуже, чем ребенок, кормящийся кластерами. К тому времени, как Сатору вошел в спальню, Утахиме уже была под одеялом, ее проклятая энергия тревожно грохотала, хотя она и гудела от волнения. Теперь они были старше, им было далеко за тридцать, но что приводило в бешенство, казалось что Годжо с возрастом становился только красивее. На нем были только свободные спортивные штаны, его длинный торс был худым и четким. Рассеянно почесав затылок, он остановился, поймав на себе ее взгляд, и улыбка тронула его губы. — Привет, — протянул он. Утахиме старалась не краснеть из-за такой простой вещи. - Привет. Годжо приближался медленно, но его намерение было громким и ясным. Когда он был близко, она села прямо, позволяя простыне скатываться у нее на талии, и наклонила голову, чтобы он мог обхватить ее подбородок и прижаться губами к ее губам. На вкус он действительно напоминал конфету, подтверждая ее подозрения, но это не помешало ей открыть ему рот, позволяя ему углубить поцелуй. Было приятно целоваться с ним не опасаясь, что тебя прервут. Они могли быть томными и мягкими, ощупывая друг друга, вздыхая друг другу в рот, пробуя на вкус, наслаждаясь, любя. Это было мило. Однако, когда Сатору оперся коленом на кровать и начал тянуть простыню вниз по её ногам, Утахиме заколебалась, слегка оттолкнув его назад. После того, как он окинул ее растерянным взглядом, она сказала: - Свет. Годжо наклонил голову. - Что? — Выключи свет, — пояснила Утахиме. - Зачем мне это делать? — спросил Годжо с искренним замешательством. Он провел рукой по ее щеке и наклонился, чтобы снова поцеловать ее. - Я хочу смотреть на тебя. Но Утахиме снова отстранилась от него, — Годжо, пожалуйста, я… Сатору какое-то время смотрел на нее, явно не понимая покраснения ее щек. Не в силах вынести его взгляда ей в глаза, она униженно отвела взгляд, и он издал единственное : - Ох Проведя рукой по ее щеке, он осторожно повернул ее голову так, что она была вынуждена снова посмотреть на него. — Тебе неловко, Утахиме? Боишься, что я больше не нахожу тебя такой привлекательной? — Я… — Утахиме сглотнула , — Будет… легче… притвориться… - Ты знаешь, что ты по-прежнему самая горячая на свете , да? Годжо был , очень серьезен. — Боюсь, даже горячее меня. Я почти уверен, что надрал самый лучший орешок в своей жизни, увидев на прошлой неделе, как у тебя текли сиськи. Утахиме закатила глаза. - Как романтично. Он ухмыльнулся, ничуть не стесняясь , — Ты горячая, Химэ. Я с большой радостью обниму мамочку моих детей . Тебе не нужно беспокоиться об этом . Одного того, что ты не носишь бюстгальтер, достаточно, чтобы свести меня с ума . — Это не… — Утахиме сжала губы, устремив на него твердый взгляд, который, вероятно, выглядел бы более угрожающе, если бы она не покраснела до самой груди. - Я не беспокоюсь о том, что ты оттолкнёшь меня или что-то в этом роде. Я просто... я не хочу... разочаровывать. Разозлившись, Годжо выпрямился и упер руки в бедра, — Серьёзно, Утахиме, ты ведешь себя нелепо. Ей хотелось огрызнуться на него, как в старые добрые времена, но он тоже не ошибся. Наверное, она поступала глупо, но ничего не могла с собой поделать, когда Годжо всё ещё выглядел так, будто его вылепили сами боги, два родов сказались на её теле. - Ну что ж. Если ты не веришь всему, что я говорю, тогда мне просто придется показать тебе, как ты меня привлекаешь, не так ли? Утахиме настороженно посмотрела на него, но вскрикнула, когда он сдернул простыню с ее ног. - Годжо! — Расслабься, Химэ, — сказал ей Сатору , забираясь на кровать. - Я мечтал об этих ножках уже несколько месяцев. Схватив ее за лодыжки, он тянул их, пока она, наконец, не смягчилась и не позволила ему вытянуть их. Он скользнул руками вверх по ее подтянутым икрам и коленям, раскинув ладони по ее бедрам. У нее перехватило дыхание, когда он медленно раздвинул ее ноги, обнажив черные хлопковые трусики. Его взгляд, однако, был прикован к ее толстым бедрам, рассматривая растяжки, появившиеся за последний год. Он не гримасничал и не жаловался. Вместо этого он наклонился, целуя морщины на ее коже. Подойдя ближе к ее центру, он начал игриво покусывать ее, заставляя ее слегка вздрагивать. - Я одержим твоими бедрами, я могу впиться в них пальцами и оставить синяки, — пробормотал Годжо ей в кожу. Он прижал к ней пальцы, чтобы подчеркнуть это. -Мне нравится, как ты подпрыгиваешь, когда я тебя жестко трахаю, как я могу оставлять следы от укусов, о которых никто, кроме меня, не знает. На этот раз он укусил не настолько сильно, чтобы оставить следы, а ровно настолько, чтобы донести свои слова. Она тихо всхлипнула, закусив губу, чтобы не издать слишком громкий шум. Как раз в тот момент, когда его нос коснулся ее холмика, он поднял голову, заставив ее чуть не закричать. Вместо этого, схватив ее, он потянул ее еще ниже по кровати, так что она оказалась на спине, а он мог нависнуть над ее телом. Он скользнул руками по ее бедрам, пальцы скользнули под подол ее майки и осторожно подтолкнули ее вверх, обнажив ее живот. Он лизнул след от ее бедер до боков, где упрямо оставался жир, который становился все более заметным, когда она носила узкие джинсы. Он целовал полосу ее нижнего белья, покусывая то, что она с горечью назвала верхушкой кекса. Он покусывал ее бок, улыбаясь, когда она не могла удержаться от хихиканья. - Мне нравится хватать тебя за бока и прижимать к своей груди, — сказал ей Годжо. Они — идеальны для меня , и я люблю когда ты сидишь у меня на коленях. Он одобрительно провел по ним руками, сжимая их так, как делал всегда, когда они занимались сексом в вертикальном положении. Он крепко держал их, подбрасывая ее вверх и вниз на своем члене, быстро или медленно, в зависимости от того, в каком они были настроении и сколько времени у них было. - И это , - Годжо вздохнул, приподнявшись на предплечье и проведя пальцем по ее животу. Утахиме отшатнулась от него. — Я знаю, что это… - Что это ? - Годжо поднял глаза и встретился с ней. Она почти таяла под его взглядом, таким напряженным и ярким. - Что это , Утахиме ? Скажи мне. Закусив губу, Утахиме попыталась снова заговорить, но пронзительный взгляд Годжо не отпускал ее так легко. - Это… некрасиво… - Ты глупая , если ты так думаешь и, возможно к тому же слепая, — твердо заявил Сатору , почти достаточно резко, чтобы заставить ее снова вздрогнуть. — Знаешь, что я вижу? Он наклонился, чтобы нежно поцеловать шрам от кесарева сечения, ее сердце трепетало в груди. - Я вижу красоту. Я вижу силу. Я вижу бойца. Я вижу неумолимый дух , - Он снова прижался губами к ее животу, осыпая шрам поцелуями. - Я вижу мать моих детей – единственную женщину во вселенной, с которой я когда-либо сделал бы это – которая боролась изо всех сил, чтобы привести нашу дочь в этот мир . Слезы обожгли уголки глаз Утахиме, и она судорожно вздохнула, изо всех сил стараясь сморгнуть их. — Сатору… — Ее горло было слишком сдавлено, чтобы она могла говорить, она задыхалась от эмоций. Она наклонилась и положила руку ему на голову, ее пальцы скользили по его волосам и царапали кожу головы так, как ему нравилось. -Ты смешной. Годжо тихо рассмеялся, его теплое дыхание обвеяло ее нижнюю часть живота. - Я? Я еще даже не добрался до одной из моих любимых частей твоего тела. Он поцеловал ее живот, подталкивая носом край ее майки, пока он не оказался прямо под ее грудью. Однако вместо того, чтобы поднять материал, чтобы обнажить их, он взял сосок в рот, впитывая материал языком. Она не могла не заскулить в ответ. Это сильно отличалось от кормления ребенка, но Годжо сосал один сосок, играя с другим, пока не почувствовала угрозу разочарования. — Подожди, не надо… С рычанием Годжо наконец натянул майку на ее набухшую грудь, чтобы он мог зацепиться за них, и ничто не блокировало его. Утахиме мгновенно вздрогнула от этого ощущения, зашедшая слишком далеко, чтобы смутиться тем, как она практически ткнула свои сиськи ему в лицо, но она ничего не могла с этим поделать, в то время как Годжо продолжал лизать, сосать и ласкать их, пока она не поняла, что она стекает ему на язык. Удовольствие скопилось и в ее центре, ее нижнее белье, без сомнения, было мокрым от того, как она была возбуждена к этому моменту. - Знаешь, как сильно я был одержим твоими сиськами, когда мы были моложе? Черт возьми, я сходил с ума . Он бессвязно то и дело сосал, и облизывал, каждый порыв его горячего дыхания приводил ее в еще большее неистовство. Ей хотелось сказать ему, чтобы он заткнулся, но она не могла, цепляясь за его волосы, как будто это могло удержать ее от полной потери себя. - Мэй Мэй однажды обрызгала тебя из шланга, когда ты была одета в белую рубашку. Ты помнишь это? У тебя всегда были такие милые, задорные, маленькие сиськи, и я знаю, что ты этого стеснялась, но, черт возьми, когда я увидела, что ты не носишь лифчик… Утахиме очень хорошо помнила тот день – как она кричала на Мэй Мэй, злясь из-за того, что ее форменная рубашка промокла, но потом она заметила, как Годжо и Гето смотрели на нее и осознавали свою ужасную ошибку. Она никогда в жизни не чувствовала себя более униженной, прикрываясь и мчась прочь так быстро, как только могла. - Это было унизительно, — скулила Утахиме. - Было сексуально , — поправил Годжо. - Ты чертовски хорошо знаешь, что делаешь со мной, когда ходишь без лифчика. Мне нравились твои сиськи такими, какие они были – такими маленькими, что они легко помещались в моих руках – но, черт возьми, Химэ, сейчас они могут свести меня с ума. Мне чертовски нравится видеть, как они покачиваются и подпрыгивают, когда мы трахаемся. Удовольствие охватило Утахиме, ее спина выгнулась, ее влагалище отчаянно нуждалось во внимании. — Годжо, — выдохнула она. -Ты нужен мне , во мне. Не отрывая своего рта от одной из ее сисек, Утахиме почувствовала, как он усмехается. - Но я еще даже не добрался до твоей задницы, и это может быть моим любимым. - Ты нужен мне внутри! — запыхавшись, просила Утахиме, прижимая свои бедра к его. Она чувствовала, насколько твердым он был в своих спортивных штанах, темное пятнышко спереди, где из него вытекала преякуляция. Ему это не могло быть удобно, и все же он не торопился, вытягивая ее желание, заводя ее до тех пор, пока оно не стало слишком сильным для нее. Она возилась с лентой его спортивных штанов, стягивая их вниз настолько, насколько позволяла ей ее досягаемость. Годжо усмехнулся. - Такая нетерпеливая, нуждающаяся девочка. Его смех прервался, когда она схватила его твердый член и обхватила его рукой, чтобы накачать его. Он останавился на короткое мгновение, застонав от прикосновения, которое он испытал всего несколько раз за последние пять месяцев. — Ты так сильно скучала по мне? Утахиме горела, слишком нуждаясь, чтобы смущаться. - Да. Он не заставил ее ждать . Она знала, что достаточно мокрая, чтобы принять его, ее тело отчаянно нуждалось в нем . Он стянул штаны до конца, а затем занялся ее нижним бельем, стаскивая его с ног слишком медленно. Когда она раздраженно хмыкнула, он лишь еще раз нахально ухмыльнулся, подмигнув ей, когда перекинул ее нижнее белье через плечо. Снова забравшись на нее сверху, он позволил ей обхватить руками его шею, приблизив его, чтобы поцеловать , в то время как он устроился между ее ног, кончик его члена едва прижимался к ней. Однако, когда Утахиме попыталась пошевелить бедрами, чтобы ввести его в себя, Годжо замер. - Помедленнее, Утахиме. Прошло много времени. Я не хочу причинить тебе боль. Она заскулила, и он чмокнул ее в губы сладким поцелуем. - Поверь мне, я достаточно возбужден , чтобы трахать тебя до тех пор, пока ты не начнешь рыдать, тем более, что прошло так много времени, но нам нужно смириться с этим. Кроме того, я не хочу отрываться через пять секунд после того, как буду внутри тебя. Слегка надувшись, Утахиме кивнула и расслабилась под ним. Вместо того, чтобы извиваться, чтобы заставить его двигаться быстрее, она глубоко вздохнула и закрыла глаза, когда Годжо наконец-то начал вталкивать свой член внутрь нее. Почти сразу же появилось сопротивление, и она знала, что он не ошибся, говоря, что нужно действовать медленно. Прошло много времени, и хотя она родила ребенка всего пять месяцев назад, время разлуки наверняка повлияло на ситуацию. Она задыхалась, когда он медленно вводил свой член глубже в нее, его прерывистое дыхание эхом отдавалось у нее в ушах, пока ему не удалось полностью войти в нее . Ее стены отчаянно цеплялись за него, сжимая его. Он оставался неподвижным какое-то время, выравнивая дыхание, в то время как она тяжело дышала, пытаясь охватить его целиком. Прошло еще больше времени с тех пор, как они это делали, Годжо не мог трахать ее так глубоко, как им обоим хотелось, из-за высокого риска ее беременности. — Я соскучился по тебе, Химэ, — выдавил Годжо, — Чертовски скучал по тебе. — Сатору, — захныкала Утахиме, смутно осознавая, как она дрожит. Годжо осыпал ее лицо множеством неряшливых поцелуев. — Я в тебе, — сказал он, его губы скользнули по уголку ее губ, бессистемно и так же отчаянно. - Полностью в тебе . Вначале он был медленным и осторожным, вытаскивая его из нее, чтобы дать ей возможность дышать, а затем возвращаясь на выдохе. Через некоторое время их тела привыкли друг к другу, и он начал ускорять темп. Он не действовал жестко и беспорядочно, как в молодости, сгибая ее так и сяк, переворачивая ее и заставляя подчиняться его желаниям. Втайне ей тоже это нравилось – то, как он мог легко справиться с ней, как бы сильно она ни корчилась, демонстрация силы и мощи, которая раздражала бы ее на публике – но устойчивый и твердый темп, который он установил, каким-то образом заставил ее растаять еще больше. . - Открой глаза, — сказал ей Годжо. - Посмотри на меня. Она так и сделала, ее глаза распахнулись, чтобы встретиться с ним взглядом, ее собственные тяжелые веки были наполнены желанием. Он выругался себе под нос, но не отвел взгляда, заставляя себя сохранять устойчивый темп. По румянцу его щек и темноте в глазах она могла сказать, что он долго не продержится, но ее это не волновало. Она скользнула рукой вниз , проведя пальцем по своему клитору. Когда ее стены непроизвольно сжали его, Годжо сдавленно рассмеялся. — Ты видишь это сейчас? Утахиме не знала, видела ли она то, что он видел в ней, но она чувствовала это – по тому, как бешено колотилось его сердце в груди, как его твердый член входил и выходил из ее влагалища с сильным чувством потребности, жар его взгляда, когда он смотрел на нее сверху вниз. Она также могла чувствовать это в себе: сильная волна удовольствия нарастала внутри нее. Она хныкала с каждым толчком, приближаясь все ближе и ближе, его дыхание становилось все более прерывистым, пока особенно глубокий толчок и скольжение по ее пальцам не заставили ее выплеснуться. Она кончила с серией криков, неразборчивых звуков, ее рот лишился возможности говорить, а все ее тело сотрясалось от волны удовольствия. Сатору, с другой стороны, не смог бы заткнуть рот, даже если бы захотел, и простонал: - Блядь , ты чертовски хороша Химэ, скучал по тебе, скучал по твоей пизде, ты такая горячая, мне нравится, как ты стонешь подо мной, чёрт… Он вошел в нее с протяжным стоном, вонзившись в нее так резко, что она ахнула, и остался там, пока он накачивал ее своей спермой. Его тело дергалось от потрясений наслаждения, прокатившихся по нему, ее собственное тело с радостью приветствовало все, что он ей давал. «Как приятно», — в бреду подумала она, — снова быть наполненной им. Не то чтобы она когда-либо могла забыть, каков был секс с Годжо, этот мужчина, к сожалению, был лучшим, что у нее когда-либо был, но она скучала по нему и, возможно, даже беспокоилась, что он расстроен ею из-за отсутствия близости и... Усталый смех вытащил Утахиме из туманных посторгазмовых мыслей. Она посмотрела на Сатору , поймав улыбку на его лице, наслаждаясь тем, как его большой палец коснулся уголков ее глаз. - Ты плачешь? Утахиме нахмурилась. - Нет. Возможно, это была ложь, но она отказывалась признать теплые слезы, скопившиеся в уголках ее глаз. Пока Годжо вытирал их, они никогда не падали с ее щек, поэтому она на самом деле не плакала. Обхватив рукой его затылок, она снова потянула его в поцелуй, плавно прижавшись губами к его, серия медленных и нежных поцелуев, пока они оба спускались после пика оргазма. - Либо нам нужно вернуться к противозачаточным средствам, либо меня отрежут, — заявил Годжо. Резко вырвавшись из романтического момента, Утахиме отстранилась и уронила голову обратно на подушку. - Что? Годжо дерзко ухмыльнулся. - Я ни за что не перестану наполнять тебя снова и снова. - Совершенно уверена, что твой клан убьет меня, если тебе сделают вазэктомию, — сухо заметила Утахиме. - Это будет так, как будто я тебя испортила или что-то в этом роде. — Но ты это сделала, — поддразнил Годжо, игриво потерся своим носом о ее нос. - Ты превратила меня в романтика, полного идиота, абсолютного мечтателя. Это действительно очень жестоко с твоей стороны, Утахиме. Я не могу провести ни дня, не думая о том, как сильно я хочу тебя, так что тебе действительно следует что-то с этим сделать. Утахиме потянула его за волосы. -Почему бы нам не заняться созданием пространства для времяпрепровождения в одиночестве? Годжо уткнулся носом в ее шею и улыбнулся. - Я был бы признателен за это. А пока… — Он резко перевернул их, заставив ее ахнуть, тем более что его член все еще был внутри нее. — Ты не можешь быть серьёзным, — фыркнула Утахиме, опираясь предплечьями на его грудь. - Прошло много времени, — заявил Годжо. - И я намерен смотреть на тебя сегодня вечером как можно дольше. Плюс… — Он протянул руку между ними, лаская одну из ее грудей так, что все ее тело закололо. Ее пизда сжала его так, что у него перехватило дыхание. - Я прекрасно чувствую это . Утахиме извивалась на нем, не в силах оставаться на месте, чем дольше он играл с ее грудью. — Годжо, если это попытка быть странным… - О, это не попытка, — пошутил Годжо, каким-то образом умудряясь быть одновременно игривым и серьезным. - Я намерен поклоняться твоим сиськам с тем вниманием, которого они заслуживают, и получать от этого что-то взамен. Она могла бы отругать его, может быть, пожаловаться, но не могла, не тогда, когда он так трепетно ​​прикасался к ней и смотрел на нее так, будто она повесила на небо луну и звезды. Кроме того, он всегда был немного странным, и она любила его за это, так уникально, даже когда он чертовски ее раздражал. Она экспериментально прижалась к нему бедрами, заставив его снова сбиться от дыхания, и улыбнулась ему. Было хорошо быть вместе. Было приятно чувствовать себя желанной, вся ее неуверенность смылась в сиянии такого интимного момента. Еще приятнее было быть любимой за все, что ее составляло, шрамы, отметины и все такое.