О безрассудной смелости и любви без будущего

Как же сложно сосредоточиться. Белоснежные ханбоки представителей верховной касты привлекают внимание немало, и человеку в здравом сознании не потребуется много усилий, чтобы задержать взгляд на главе и его сыне. Но Юнги едва не отдаёт богу душу, пока умоляет себя смотреть исключительно на главенствующую касту, тем более, когда главный представитель той говорит. Будет большим неуважением отвести взгляд в сторону. То же самое, что широко зевнуть или вальяжно рассесться, раскинув ноги в разные стороны. Но несмотря на это, Юнги совсем не хочется слушать, какая в этом году урожайность, сколько детей породилось в народе и стоит ли поднимать уровень образования, или пускай каждая каста занимается этим вопросом отдельно. Юнги хочется, чтобы мягкие губы Чимина бороздили его кожу денно и нощно, чтобы его веки дрожали от сладкой истомы, и чтобы пальцы юного господина из касты солнца, долголетия и красоты сжимались на его плечах до побеления. Глава делает заминку и наклоняется к подошедшему слуге. Юнги пользуется моментом, смотрит по диагонали от индатриевой касты, к которой сам принадлежит, и во втором ряду среди насыщенных жёлтых одежд видит Чимина. Юноша внимательно смотрит на главу священной четвёрки. Его лицо выражает спокойствие, а пальцы мерно перебирают пояс дорогого, шитого золотом ханбока. И Юнги не просто уверен, он знает, что мысли этого солнечного лучика принадлежат ему, Юнги. Чимина хочется себе надолго, а желательно — навсегда. Чтобы не украдкой по углам, а громко заявить — он со мной. Но кастовый строй не предполагает смешения. Если на палитре смешать два цвета, то можно получить третий. Но если смешать третий цвет с каким-то ещё, уже получится грязь. Просто невнятного цвета пятно, не перенявшее преимущества «родительских» цветов. В этом жизненном укладе — одни только строгость и точность. Потому брак возможен лишь внутри одной касты, и все этот строй в тайне ненавидят. Юнги, равно как и Чимин, имеет право обозначить своим партнёром кого-либо из своей касты. Но сердце его трепещет по другому человеку, и у этих чувств нет будущего. Чимин сталкивается с ним взглядом, робко улыбается, и Юнги первым позорно прячет свой взгляд в подоле тёмно-синего ханбока. Хотя сам же первым начал пожирать взглядом дорогого сердцу человека. После тихого прокашливания, глава продолжает свою речь. Юнги вновь возводит взгляд на касту белоснежных лилий, сидящих во главе зала, и думает о том, что этот старик скоро покинет их мир. Может быть, тогда что-то изменится? * — Времени немного, иди сюда, — говорит Юнги, стоит Чимину тихо зайти в укромную комнатку и прикрыть за собой двери. — Юнги-щи, — вздыхает юноша смущённо, краснея щеками, но послушно льнёт с объятиями. Губы сталкиваются почти сразу, Юнги напорист и жаден, а Чимин отзывчив и чувствителен. От горячих, рваных поцелуев его ведёт, и он послушно обнимает Юнги за шею, желая быть ближе. Юнги рукам даёт волю, сначала сжимая талию, подпоясанную расписной тканью, а уже чуть позже спускается ниже, к пояснице. Они виделись не так уж и давно. Поместье касты солнечной каллы, к которой принадлежит Чимин, находится всего в паре часов пути от двора Юнги, но видеться часто и особенно без дипломатического повода — подозрительно. Но иногда они грешат этим, и за ними закрепилось звание добрых товарищей. Конечно, товарищество и то, как Чимин раскрепощён в покоях Юнги, не имеют ничего общего. Но другим этого знать необязательно. — Я страшно истосковался по тебе, — говорит Юнги, губами касаясь мягкой и ароматной кожи шеи. Чимин согласно вздыхает да так звонко, что кажется ещё немного и он сорвётся на стон. — Будь тихим. Намджун обещал мне открутить голову, если мы себя выдадим. — Сколько у нас времени? — выдыхает Чимин и подталкивает Юнги к напольной подушке. Тот послушно опускается, а Чимин следом — на его колени. — Не так много, чтобы дойти до конца, — губы снова сталкиваются в жарком поцелуе, но Юнги скользит ими к румяной щеке Чимина. — Но это хотя бы что-то. Пышный ханбок Чимина шуршит, когда тот тянется ближе, обводит ладонями линию челюсти Юнги, любуясь, а после жмётся губами к губам. Ничего не отвечает, и так времени мало — тратить его на пустые разговоры было бы крайне смело и безрассудно. Чимин нежен и одновременно голоден. Боится упустить хоть одно касание, хоть один вздох, зная, как мимолётны и редки их встречи. И вот даже так, украдкой — редкость для них. Чимин целует глубоко и настойчиво, обнимает и гладит правильно и хорошо. Так, как умеет только он. Юнги, держа одну руку на талии юноши, а второй упираясь в пол позади себя, чтобы просто не рухнуть, думает, что уже заранее сломан. Всем тем, что они творят, в какой ситуации оказались и как больно будет в конце — он, всё это зная, не трусит. Отвечает на поцелуи так же настойчиво, слизывая с губ терпкий привкус разочарования. Он знает, что первые ощущения от долгожданной встречи уже переросли в боль прощания. Юнги целует шею с трепетом и едва не дрожит не то от голода, не то от восторга. Оттянув ворот ханбока, он обнажает кусочек ключицы и прижимается к ней губами, вызывая у Чимина благодарный вздох. Он обнимает крепче, прижимая к себе. Но время подходит к концу. Двукратный стук в дверь прерывает их, просит заканчивать поскорее. Чимин с тоской во взгляде прижимается напоследок щекой к щеке и поправляет волосы Юнги. А тот на прощание клюёт губами в щёку, после чего выходит первым. — Джин? — Юнги тихо прикрывает дверь и замечает снаружи красивого молодого человека в белоснежных одеяниях. Тот оборачивается с улыбкой. — Можем идти? — Ты что, стоял тут всё это время и подслушивал? — Юнги наигранно злится, но ханбок неловко отряхивает от несуществующей пыли. Однако смахнуть ощущение тяжести чужих бёдер на своих не получается. — Нет. Я только что пришёл по просьбе Намджуна, постучал, а после отвлёкся на красивую орхидею у окна. Видел? Да сдалась Юнги эта орхидея, когда у него там в покоях осталась самая красивая и нежная калла. Но исключительно из приличия он с видом знатока кивает. Конечно, видел. — Все четыре священные касты уже здесь? — спрашивает Юнги, хотя понятно, что да, раз их прервали. — Верно. Я совсем не соскучился по высокомерию киноварных космей, — замечает Джин, и уголок его губ дёргается как бы выражая нежелание видеть представителей касты молодости и деторождения. — Ким Тэхён славный юноша, я знаю, что он тебе понравился. Действительно полон жизни и детского озорства, как и полагается космеям. Юнги не любит долгие бессмысленные разговоры, особенно о политике и других кастах, но с добрым другом перемолоть новость-другую он абсолютно не против. Джин, как и Намджун, его старые товарищи, и разговоры с ними можно считать неформальными, выражаясь порой и погрубее. — После смены их главы многое поменялось в лучшую сторону, не спорю, но несколько сорняков по-прежнему портят прекрасный букет. — Слишком громкие речи. Побойся бога, Ким Сокджин. — Боюсь я только одного человека, и он куда страшнее бога. — Юнги видит, как у молодого человека недовольно дёргается уголок губ. — Отец Намджуна, конечно, суров, но неужели он настолько неблагосклонен к выбору своего сына? Юнги приподнимает бровь. Он был уверен, что будущий брак Намджуна и Сокджина одобрен. У них всё было взаимно, они из одной касты, и Сокджин сумел зарекомендовать себя как достойного человека. Но отец Намджуна умудрялся быть им недовольным, ну и вздор. — Пришли. За поворотом открытые двери просторного зала. Один стол стоит во главе, на пьедестале. Для белоснежных лилий. И три напротив, расставленные полукругом. Для солнечных калл, для киноварных космей, для индатриевых ирисов. — Благородный ирис, мы вас заждались, — группа мужчин в синих одеяниях, как и Юнги, склоняются перед ним в поклоне. Он оставил своих товарищей и слуг отдыхать с дороги в предоставленных им покоях, но сейчас они ждут его под дверями зала. — Пойдёмте за стол, господа. * Ежегодный съезд священных каст нужен, чтобы обсудить итоги года и сделать намётки на следующий. Но ещё — это отличная возможность вкусно поесть, выпить и собрать слухи. Поэтому, когда глава белоснежных лилий завершает свою речь и благодарит гостей за внимание, после чего уходит в покои, остальные разбредаются по залу. Праздные разговоры, неспешная трапеза, бесконечный алкоголь. Всё это сближает и расслабляет. Юнги знает, что несмотря на свой высокий статус, пообщавшись с несколькими важными представителями каст, он станет незаметным для других. Всегда так было. Слуги выносят на столы множество закусок, вин, горячих блюд. Но Юнги интересуют не яства. Обойдя несколько групп мужчин, обсуждающих что-то непристойное на хмельную голову, и поприветствовав собравшихся в кружок замечательных женщин, он оглядывается. Одно конкретное лицо в толпе вычисляется легко и быстро. Чимин общается со своим отцом, чиновником высокого ранга и довольно почитаемым человеком в их кругах. Отец с сыном похожи очень, тут даже догадливым быть не нужно — и так понятно, что сын своего отца. Юнги, сложив руки за спину, с важным видом двигается в их сторону. Чимину наверняка стоит больших усилий не выдать себя перед отцом, когда он понимает, кто к ним идёт. Но его постепенно пунцовеющие щёки Юнги замечает сразу. — Господа Пак, — вмешивается в разговор Юнги и широким поклоном здоровается с обоими, — не против моей компании? — Что вы, господин Мин! — с доброй улыбкой восклицает отец Чимина. — Мы только говорили о вас. — Правда? — Юнги улыбается, окидывая обоих взглядом. Чимин опускает глаза в пол и улыбается скованно, а его отец чувствует себя очень даже раскрепощённо. — Надеюсь, ничего плохого. — О таком человеке, как вы, только хорошо, Мин Юнги. Говорили с Чимином о том, как ему повезло водить дружбу с человеком вроде вас. — О, попрошу, это мне посчастливилось встретить такого искреннего человека, как Чимин. В наше время это редкость, сами знаете, — оба кивают согласно. — Как госпожа Пак? Заметил, что на приёме её не было. — Всё так же, — вздыхает господин Пак, тут же всем своим видом выражая крайнюю озабоченность, — лекари могут только поддерживать её состояние, но не более… — Я соболезную, господин Пак. Если я могу что-то сделать… — говорит Юнги, хотя знает, что ничем он не может помочь. Госпожа Пак давно мучается от неизвестной болезни. Некогда одной из самых красивых женщин в касте, она сильно похудела. Увяла, как цветок на внезапно ударившем морозе. Силы постепенно покидали её. В последний раз, когда Юнги был при дворе семьи Чимина, женщина сидела в саду. Но сейчас, по всей видимости, ей стало ещё хуже. — Я оставлю вас. Чимин, увидимся, — отец кивает им и довольно быстро скрывается за чужими спинами. Заскорбел он по ещё не ушедшей из жизни жене, или же просто решил дать им пообщаться наедине — неизвестно, но Юнги шансом пользуется сразу. — Прогуляемся? — предлагает он, и Чимин кивает. Гул разговоров остаётся позади, но всё ещё слышится на периферии. Это напоминает о том, что они не одни. Нельзя давать себе волю лишь от ощущения, что вы оказались наедине. Чимин идёт чуть впереди, за ним тянется шлейф. Юнги жадно дышит этим воздухом, набирая полную грудь этих крупиц допустимого. Жмурится от того, как же этого оказывается мало. Познав куда большее, теперь он жадничает. В беседке неподалёку от пруда Юнги видит два белых силуэта и без труда узнаёт в них Намджуна и Сокджина. Он на несколько секунд замирает, разглядывая их. Влюблённые, красивые, счастливые. Родом из одной касты, у их отношений есть все права на существование. Правда, однажды Намджун займёт место своего отца, что возложит на их пару определённые обязательства, но пока — Юнги им тихо завидует. Он смотрит в макушку чуть ушедшего вперёд Чимина и с тоской думает, что у них не будет даже чего-то близко похожего. Но, возможно, со сменой правящего лица, что-то поменяется и в их строе? Загадывать нельзя, но у Юнги есть некоторые надежды на Намджуна и его светлую голову. Чимин останавливается у высаженных цветов и опускается к сонно закрывающимся под вечер бутонам. Его маленькие пальцы касаются нежных лепестков так трогательно и интимно, что Юнги ненароком сглатывает слюну. Это наказание. Наверно, он всё же был плохим человеком в прошлой жизни, раз в этой родился в теле человека, неспособного любить кого-то кроме этой маленькой, нежной каллы. — Юнги-щи, это вам, — говорит Чимин, соблюдая субординацию. Будто в самом деле в саду они не одни. Юноша в солнечных одеждах протягивает Юнги только что сорванный цветок. У Юнги волосы дыбом встают от мысли, что ему кто-то точно так же оторвёт голову за порчу хозяйского сада. — Не волнуйтесь, я просил об этом Намджун-щи. Такие красивые ирисы редко где ещё встретишь. И только тогда Юнги обращает внимание на сам цветок. Стройный, насыщенного цвета ирис с пышными лепестками и прочным стеблём. Юнги берёт его, соприкасаясь пальцами с Чимином. Они задерживаются так на секунды, кажущиеся вечностью. Сердце снова заполошно бьётся в груди. — Хотя бы здесь мы можем быть рядом. Вы видите сердцевину цветка? — Хм? — Юнги разглядывает цветок и замечает, что пусть лепестки иссиня-фиолетовые, сердцевина же ярко-жёлтая. На губах расцветает детская широкая улыбка, а в глазах тут же плывёт. Какая нелепица. Чимин тоже в их отношениях ни на что не надеется. Он смотрит с ласковой улыбкой на Юнги и наверняка видит застывшие слёзы, но ничего сделать не решается. Им просто нельзя. Юнги моргает чаще, чтобы эта влага скорее спала. Но улыбка всё ещё на губах, пускай и с оттенком тоски. — Прости меня, маленькая солнечная калла. — За что? — Чимин так искренне удивляется, в самом деле. — За то, что не могу дать больше. — Вы дали мне взаимность. Это значит очень много, поверьте. Чимин звучит тихо и утешающе, а Юнги очень хочется опустить голову на его плечо и вздохнуть от бессилия. Хочется, чтобы тот своими маленькими пальцами прошёлся по волосам, погладил затылок и скользнул подушечками по шее. — Приезжай ко мне на всю следующую неделю. Сам знаешь, после общего съезда работы не так много. — Я бы мог, но боюсь оставлять отца одного. Сейчас… трудное время для нашей семьи. Я узнаю у врачей о прогнозах матери и может быть на несколько дней в самом деле приеду к вам. Прогулка длится не долго. Вскоре они встречаются с Намджуном и Сокджином, которые с улыбкой замечают красоту ириса. И того, что держит цветок, и самого цветка, конечно. Этим они умудряются смутить Юнги, зато Чимин заливисто смеётся, ничуть не смущаясь их компании. Пускай он не так близок с ними, как Юнги, однако чувствует лёгкость и открытость из-за того, что оба знают их маленький секрет. Юнги прячет цветок за ворот ханбока. Вечер подходит к концу, когда слуги сопровождают гостей в их покои. Отец берёт Чимина под руку, стоит им с Юнги появиться в зале. Они выходят вместе со всей кастой солнечных калл, шумно переговариваясь, пока спускаются по каменным лестницам. — Господин Мин, идёмте отдыхать, — в поле зрения появляется слуга в синих одеждах. Один из подданных Юнги. Тот согласно кивает и касается пальцами места, где прячется подаренный ирис. Пожалуй, вечер был не так и плох. Юнги думает об этом, зная, что довольствуется меньшим. Но, кажется, жить в лишениях — главный его урок на эту жизнь. Примет ли он это с достоинством или согнётся под давлением — вопрос не меньший. Он покидает зал вместе со своей кастой, оставляя позади прошедший день. Пускай будет так, как им суждено.