Индиго

Индиго — цвет от синего до фиолетового, названный так по названию страны Индии, из которой он родом. Ингдиго — мистификация, якобы, цвет ауры людей с отклонениями. Иногда Намджун был уверен, что его аура именно такого цвета, именно такого спектра, с отклонениями. Точнее, не аура, а он. Как еще объяснить все, что с ним происходит?.. Чудная методистская церковь приняла его в детстве, когда он остался совершенно один — отца не помнил, юная мать сбежала, а бабушка, увы, отправилась на небеса. Священник забрал парнишку в приход неподалеку, дал ему кров, дом, семью. Намджун рос статным, красивым, да еще и весьма умным, и единственное, что немного удручало падре — его стеснительность, социофобия и цвет кожи. Приёмный отец Намджуна был чёрным. Сам Ким — интроверт, немножко социофоб, с упоением изучал слово божие с детства во всех его проявлениях, как науку, но из уважения к приемному отцу выбрал методистов, пошёл по его стопам. Из него получился чудесный юный священник — вдумчивый и ответственный, очень знающий доктрину, он долго раскачивался на проповедь, но когда он ловил мысль за хвост, то невозможно было не поверить ему, не заслушаться его речами. — ...И гнев господень настигнет каждого, кто согрешил! Прости нас, господи, ибо не ведаем, что творим, не понимаем, да снизойдет твоя мудрость на нас... — твоя мудрость!... — подхватывал приход. — Каждому по вере его, по нуждам его, по любви его! Любите, братья и сёстры, бог есть любовь! — Бог есть любовь! — вставали с мест прихожане. — Аминь! Тот счастливый день! — Начинал Намджун. — Счастливый дееееень.. — продолжала паства. — Когда Иисус смыл с меня все грехи! — Все грехииии.. — Он научил меня молиться и бороться! Дальше кто-то из прихожан обязательно вставал и начинал петь, эти строки подхватывали, все пританцовывали и пели. Намджун всегда был зачарован этим таинством, силой музыки и любви, которую отец упорно называл "Божьей силой" или "Любовью господа". После того, как все допевали, Намджун осенял всех знамением, и стремительно уходил. Церковь была его домом, и раз отец скоро и рано рукоположил его, он поставил в церкви "тардис", как ее называли некоторые прихожане — темно-темно синюю будку для исповеди. Вообще, она должна была быть черной, но рабочий перепутал краситель, так как доделывал все в поздний час, и будка осталась синего цвета. Учеба, изучение музыки, божьего слова и людей отнимало все свободное время Намджуна. Только один день в неделю он проводил вне церкви, считая это своим выходным. Среда. Неприметное заведение под названием "Дети Индиго" скрывается на самом видном месте: довольно шумный городской район, туристы и гуляки, вокруг рестораны и караоке. Неприметная дверь, за которой музыка, бар и танцпол, всегда полупустой, а потому не слишком привлекательный для случайных зашедших. Здесь не спрашивают. Здесь предлагают. За барной стойкой дверь, вроде бы в санузел, даже знаки есть. В длинном коридоре приглушенный синий и красный свет, как в любом клубном туалете, но двери дальше — уже, выше и явно ведут в никуда. Это стенные шкафы с обозначениями "занято" и "свободно". В каждом шкафу — нужно внимательно смотреть на указания! — свои особенности. На красном нарисованы наручники, на желтом — комбинезон с прорезями на груди, на голубом шаловливый язык, словно это вовсе лого одной известной группы. Ли Ёнбок, он же Феликс, каждую среду ходит сюда. Вот этот синий шкафчик — то, что ему нужно. На нем даже написано "Glory" и нарисована черная дыра. И каждую среду... О, боже... — Боже, да. Иди сюда и трахни меня, сейчас. Ты ведь знаешь, я здесь для этого! Феликс плывет. Голос с той стороны, такой глухой, полушепчущий, властный, что невозможно устоять: — Да, знаю. И жду тебя каждую среду, детка... Подставляйся. Ты готовился? Признавайся, ты ждал, готовился, и весь день ходил с игрушкой, верно? В ответ возня и поскуливание, после чего, Феликс точно знает, он будет обласкан губами и языком со всевозможной страстью, после чего его буквально трахнут через пресловутую анонимную glory hole, насаживаясь на его не слишком большой, но увесистый и симпатичный член. Черт его знает, почему чувак так подсел, может, ему нравятся пять родинок по всей длине?.. Или отсутствие волос? Феликс в другие дни очень-очень занят, а еще только по средам здесь этот чувак. Он не знает ни как его зовут, ни как он выглядит, только голос. Уже второй месяц! Это пятая их встреча, а он с каждым разом удивлен тому, как чел подготовлен, как он узок, и как стонет. Была даже мысль записать это на диктофон, но если кто-то вдруг услышит... Впрочем, это идея. Только бы не забыть! Сегодня без предварительных ласк губами, только жадные пальцы, которых почти не видно, адреналин, который хреначит по венам от чувства страха, желания, незнания, а потом ооо, черт... — Не двигайся! — приказ. — Говори со мной. Феликс знает. Многие сперва ошарашены его голосом, низким и бархатным для ангельской мордашки, плюс он специально говорит ниже обычного: — Какой хороший детка! — с той стороны медленно насаживаются, ощущая, как он каменеет под этой лаской. — Да, я весь твой, я только для тебя, прихожу только к тебе, и так счастлив трахнуть тебя, оу, да, пожалуйста, двигайся так, еще, еще, как хорошо... — Назови меня грязным. — Мой грязный развратник, тебе нравится отдаваться неизвестному, да? Ты течешь при мысли о том, как кто-то незнакомый трахнет тебя через дырку в шкафу, верно же? Этот синий шкаф является тебе во снах, я уверен. Ох, детка, давай же, помоги себе рукой, я хочу ощущать, как ты сжимаешься вокруг меня, ох, стой, двигайся не так резво, я же ох... Ох.. не могу!.. Я сейчас! Оооо, боже, спасибо... Спасибо тебе!.. Феликс всегда предупреждает. Незнакомец всегда только сильнее прижимается. Он всегда предохраняется, но Феликсу бы хотелось верить, что там, на той стороне, чуваку тоже хорошо, хотя бы вполовину хорошо, как ему самому. Он каждую среду уверен, что это — ненормально, и это нужно прекратить. Он каждую среду идет домой, не оставаясь в баре после того, как ему шепчут "Спасибо". Он каждую среду проходит мимо церкви, надвигая на глаза кепку, шапку или просто челку, чтобы не видеть осуждающих его огоньков свечей. И каждую среду ему снятся поскуливания, приказы тихим глухим властным голосом и синие стены. Намджун каждую среду идет домой медленно, после того, как выпьет большой капуччино на миндальном молоке, стараясь обойти церковь по как можно большей дуге. Бог есть любовь. Как называется то, что он делает каждую среду? Можно ли назвать это любовью?.. Ли Ёнбок идет домой. Сегодня суббота, и погода шепчет — осенний день светлый, разноцветный, но холодный ветер облизывает нос и кончики пальцев ровно настолько, чтобы они слегка покраснели и немножко замерзли. Привычная дорога надоела, и он сворачивает, куда ноги ведут, влево, вправо, прямо, влево... Пение из церкви зачаровывает его. Нет, это не служба, такого не бывает. Он слышит чудный госпел, и прямо сейчас сильные голоса разносят мелодию по округе, и пианино, и, кажется, ударные?.. Что, в церкви? Любопытство сгубило кошку — и Феликса. Он заходит, и вдоль стены пробирается на такое место, чтобы не отсвечивать и спокойно наблюдать. Прихожане стоят, почти все — кроме почтенных стариков, да и те раскачиваются в такт, и половина из них темнокожие, вторая половина — белокожие всех разрезов глаз. Феликс смотрит с улыбкой, потому что невозможно не улыбаться, слушая, как падре зачитывает... постойте, священник читает рэп?!.. — Каждый день с тобою, с верой и любовью, он оберегает, направляет, помогает, почитай писаниееее, писаниеее!.. Ты никогда бы не узнал, что такое любовь, если бы тебя не любили! Чтобы получше расслышать слова, которые сплетались с общей мелодией и текстом, Феликс подошел поближе; какая-то леди взяла его за руку в порыве, чтобы качаться рядом и петь. Невозможно было не петь! Феликс просто подпевал, без слов. Постепенно люди успокаивались, обнимались и общались, кто-то уже собирался домой. Но многие стояли в очереди на исповедь в смешную кабинку, почему-то синего цвета. — Вы новенький? — пожилая леди в строгом костюме вежливо уточнила у Ёнбока. — Да, мэм! Никогда прежде не был на подобных службах. Это было потрясающе! Его обступили прихожане — приветливые и доброжелательные, очень разные на вид, но объединяемые одним и тем же улыбчивым флером. — Проходи. Нашего падре зовут Ким Намджун, сегодня можно исповедаться. Проходи, я пропущу тебя. — леди с легким поклоном предлагает Феликсу пройти, и он отчего-то соглашается. Темная краска, небольшое помещение, смущение и неплохая звукоизоляция: как только за ним закрылась дверь, гул голосов прихожан стал похож на далекий гул то ли реки то ли телевизора. — Святой отец, — негромко и даже робко начал Феликс. — Спасибо. Спасибо вам! — он вежливо кланяется у себя в половине, продолжая говорить: — Это было совершенно потрясающе, я впервые на такой службе. Можно мне прийти еще? Я буду соблюдать все правила, что вы назовете мне, святой отец. Феликс говорит что-то еще, рассказывая о себе, а Намджун замирает столяным столбом, изваянием, мрамором. Его прошибает с макушки до самой задницы, иначе не сказать, потому что прямо перед ним, вот сейчас, стоит его Среда. Его грех, его боль, его наказание. Его незнакомец из синего шкафа. — Как тебя зовут, дитя? — тихо, глухо, отчетливо. Феликс обмирает. Он против воли подчиняется тому самому голосу: — Ли Ёнбок... — Повтори, пожалуйста? — Намджун слегка повышает голос. — Ли Ёнбок... детка. Мне очень нравится цвет этой исповедальни. И твой голос. И каждая среда. Индиго — цвет от синего до фиолетового, названный так по названию страны Индии, из которой он родом. Ингдиго — мистификация, якобы, цвет ауры людей с отклонениями. Иногда Намджун был уверен, что его аура именно такого цвета, именно такого спектра, с отклонениями. Но теперь он точно знает, что не один. — Дождись среды, Ли Ёнбок. Только тогда я Дитя Индиго, только в этот день я могу что-то предложить тебе, помимо слов и принятия. — Дождусь. Феликс идет с работы. Сегодня среда, и погода шепчет — осенний вечер нежный, разноцветный, но холодный ветер облизывает нос и кончики пальцев ровно настолько, чтобы они слегка покраснели и немножко замерзли. Сегодня он спросит, чем же так понравился. Может, пятью родинками?..