Красное платье

      Микеланджело никогда нельзя было оставлять одного — даже на пять минут. Потому что первую минуту он бы честно стоял на том месте, где его оставили, на вторую начал бы ходить по кругу, пытаясь поймать несуществующий хвост, на третью минуту не вытерпел бы и сгонял за пиццей, на четвёртую бы её съел. А уже через тридцать секунд на месте, где он до этого стоял, полыхал бы пожар размером с двухэтажный дом. Каким образом он бы его устроил, а главное зачем — не важно. Просто констатация факта — пожар наверняка бы случился, причем самый настоящий. И это даже не преувеличение или выдумка — реальный, блин, случай. Микеланджело никогда нельзя было оставить даже на пару минут — поэтому тот факт, что они в принципе разрешили ему уйти куда-то совершенно одному, кажется просто невероятным. Тем более, если это «куда-то» — важная миссия по спасению целой планеты и, возможно, даже Вселенной. Тем более, если его отсутствие будет не просто превышать пять минут, а уходить далеко за грань этого времени. Оставить Майка одного на две сраных недели — это ведь самоубийство в первой инстанции, не иначе. Его и на четыре с половиной минуты одного оставлять было нельзя, что уж говорить о бóльшем сроке. Но тем не менее. Они его оставили. И теперь вместо двух недель отсутствия они потеряли брата на гребаный месяц. И Раф, честно, винит в этом Лео. Потому что нельзя было оставлять это крикливое недоразумение одного, тем более на незнакомой им планете — и плевать на то, что младшему брату пора бы «научиться самостоятельности»: какая к черту самостоятельность, если он визжит, как девчонка, всякий раз, когда случайно поскальзывается в канализации?! Вместе с этим он винит и себя. Потому что ему стоило ещё на этапе разработки плана имя брата из отдельной строки вычеркнуть и кому-нибудь его дописать: пусть идет только с кем-то и точка. И плевать на все аргументы Лео — понадобится, так он сам этого нерадивого с собой возьмет, даже если тот сильно мешаться будет. Но он этого не сделал — и это исключительно его вина. Раф, наверное, не винит только Дона: тот сразу сказал, что идея плохая, но развивать свою мысль никак не стал и, после окончательного решения отправить младшего брата в одиночку, лишь глумливо пожал плечами, будто заранее предвкушая весёлую прогулочку в поисках этого зеленого безобразия. Справедливости ради стоит отметить, что Лео уже раз триста успел пожалеть о своём решении и с первого же дня, когда брат не вернулся в назначенный срок, начал тревожно разгуливать по комнате, тем самым еще сильнее нервируя Рафа и даже Дона, который изначально, в общем-то, беспокойства не проявлял и даже, кажется, не собирался. Полного окончания месяца они, в итоге, с решения всё того же Лео, дожидаться не стали и отправились в назначенное брату место самостоятельно. И, честно, Раф ожидал чего угодно: от рассказов про то, что брат заблудился, расплакался и остался в этом городке жить, и до новостей, что его бесславной смертью зарезали где-то в подворотне за слишком длинный язык, причём во всех смыслах. Раф ожидал чего угодно, но никак не того, что его отправят… В бордель. — Хм, — женщина с внешностью антропоморфной и ужасно жуткой капибары внимательно вгляделась во всех троих, ненадолго замолчала, будто припоминая что-то, и наконец ответила на удивление будничным тоном. — Да, я видела мужчину, немного похожего на вас, пониже правда… Где он? Ну, точно не могу сказать, но я видела, что он регулярно ходит в местный публичный дом. И ушла, оставив всех троих с отвалившейся после услышанного челюстью. Нихера себе новость. Оставили, называется, брата одного, чтобы он самостоятельности научился. А он по проституткам шарахаться начал!! У Лео, кажется, от этой новости случился микроинфаркт — Дон старался хихикать как можно тише, что у него, в общем-то, очень плохо получалось. Раф просто стоял в шоке, пытаясь переварить полученную информацию. Его брат. И по борделям. Майк в борделе. Ну аху- Да Раф себе такого разврата в жизни не позволял — он вообще был сторонником одной любви и на всю жизнь; а тут Майк. Что вообще в голове у этого оболтуса творится?! Дон отсмеялся довольно нескоро, но после этого всё же удосужился сделать хмурое и осуждающее выражение. На Лео просто лица не было. Не от испуга — а от гнева. И негодования. У Рафа, в целом, эмоции были те же — но внешне они, на удивление, не проявились. Даже странно. Точнее, верный намек на то, что когда он своего нерадивого братца за шкирку схватит, то взорвется так, что все здание разлетится к чертям со всеми проститутками в виде фейерверков. Они ему важное дело доверили, а он… без комментариев. Просто без комментариев, такой идиотизм даже обсуждать не следует. Сразу в бан этого идиота. Сразу в пожизненный бан. Незаметно проникнуть в здание борделя оказалось совсем просто — по сравнению с теми операциями, что они проводили, так вообще совершенный детский сад. Проблема состояла в том, чтобы отыскать этого гения развлечений и надавать ему по самое не балуй — для этого они, путем недолгого голосования, решили разделиться и начать патрулировать коридоры — благо, основных оказалось всего три, не считая холла. В конце концов, брат хоть в одном из них должен был появиться (для безопасности собственной задницы ему, между прочим, стоило бы направиться к Дону: в этой ситуации он явно был настроен к младшему брату более благосклонно, чем остальные), а там уже и дело с концом. Можно, конечно, начать открывать все двери подряд, но, во-первых, поднимется слишком много шуму; во-вторых, это явно не очень приличное действие по отношению к итак неуважаемым проституткам; а в-третьих, кто знает, чем там Майк… На двух пунктах, в целом, можно и остановиться. Выжидание — одно из самых неинтересных частей засады, которое Раф откровенно недолюбливает. Но делать нечего — приходится молча терпеть, всматриваться И думать, что он скажет брату при встрече. Ну, что он долбоёб — это первое. А ещё кретин и инфантильное дитя, которое больше никогда в жизни без присмотра даже на улицу не выйдет. Про секс непонятно с кем — да в принципе про подобные взрослые занятия с кем-то в его-то возрасте! — вообще без комментариев, за такое даже трёх сильных затрещин будет мало по башке надавать. Хотя там еще и Лео руку приложит — уже и не так мало. Дон, кажется, ругать младшего брата особо не собирается и в целом относится к ситуации с несвойственным ему юмором — а зря. Ему б тоже стоило разочек этому тупице навтыкать — может, у того бы мозгов прибавилось. Хотя бы до такого уровня, чтобы больше по борделям не шастать. Раф слышит шаги со стороны лестницы и напрягается, сильнее подбираясь и прячась за деревянный столб, поставленный скорее для красоты, чем для опоры — балок под потолком, на одной из которых он и сидит, в несущей конструкции вполне предостаточно, чтобы здание нормально стояло и функционировало. Шаги на лестнице громче не становятся, но явно приближаются — будто их обладатель старается идти тише и аккуратнее обычного. Это уже шестой посетитель за прошедшие три часа — но никто ещё подобным образом не передвигался. У Рафа предчувствие, что это тот, кто ему нужен, поэтому он мысленно уже подготавливается брата за шкирку схватить и вытащить отсюда от греха — уже наверняка совершенного, но об этом лучше не думать — подальше. Но Рафу приходится сбавить боевой настрой, когда на лестнице, вышагивая прямо и не по своему статусу грациозно, появляется очередная женщина лёгкого поведения. Даже не женщина — девушка. По походке видно, что ещё совсем молоденькая — двадцати ещё нет даже рядом. Раф собирается отвести взгляд, потому что не очень красиво пялиться на женщин, особенно незнакомых, и особенно если ты не за этим сюда пришёл — но всё же собственную мысль не исполняет и продолжает смотреть из своего укрытия сверху. Не потому, что девушка красивая — её лица не видно совершенно — а потому, что одета она во всё красное. Даже наличие местами белой вышивки ситуацию не особо спасает: наряд до того кричащий, яркий и эксцентричный, что взгляд невольно приковывает, даже если ты смотреть не хочешь. Нет, одежда не открытая — вроде — скорее, даже наоборот: подол по полу длиннющим шлейфом волочится, рукава не в меру длинные, закрывающие руки по самые кончики пальцев. На голове такой же красный капюшон — к платью, видимо, пришитый; а больше-то и ничего. Но менее эффектной от этого девушка явно не стала. Раф всё-таки заставляет себя отвести взгляд — стыдно должно быть так бессовестно пялиться — и собирается уж было мысленно расслабиться и продолжить ждать. Но тут же осознаёт, что шагов больше не слышит. Никаких. Ни удаляющихся, ни приближающихся. Он аккуратно смотрит вниз — девушка стоит посередине коридора и вперед, кажется, двигаться не собирается. Раф полностью ныряет за столб ровно в тот момент, когда она поднимает голову — хоть он и не видит, куда направлен её взгляд, но нутром чует, что смотрит она ровно в ту точку, где он находился секунду назад. Он не шевелится, не дышит и не вылезает — в коридоре висит такая тишина, что неподготовленному человеку захочется повеситься от ужаса. Но Раф привык — поэтому он молчит, ждёт И незаметно тянется к саю. Но руку тут же убирает: убивать девушку, которая даже самых простейших приёмов не знает — низко и мерзко. Уж лучше просто аккуратно вырубить. Тишина всё ещё абсолютная и непоколебимая — ничего не происходит, всё стоит на своих местах. А атмосфера вместе с тем накаляется до предела протянутой через всю комнату струны. Которая лопается, когда Раф слышит мягкий девичий голос прямо из-под столба. — Там небезопасно прятаться, выходите лучше, — Раф уверен, что девушка стояла намного дальше. Когда она успела подойти настолько близко? Он сжимает зубы — если она его увидит, вырубить её незаметно станет сложнее: вдруг закричит? Но убивать её он не намерен — уж лучше позорно сбежать. Девушка ответа не получает и продолжает говорить — совсем негромко, будто заговорщически: — Не бойтесь, я Вас не сдам, у нас часто незванные гости. Хотите, я Вас чаем угощу? Если же Вы предпочтёте уйти, то я проведу Вас через чёрный ход, чтобы у Вас проблем с охраной не возникло — они не жестокие, но очень не любят, когда мимо них без разрешения проходят, — голос у девушки приятный, тихий, успокаивающий, зазывающий за собой. Не детский — но и явно не взрослый. Раф хмурится — только чаепития в таком заведении ему в этой жизни не хватало. Несчастная девчонка — как же бедняжку жизнь угораздила своё тело кому ни попадя продавать? Настолько в семье всё плохо? Он ей не отвечает, всё ещё мысленно надеясь, что она уйдет — та, однако, уходить и не собиралась: — Вам лучше всего посетить моих сестриц с позволения хозяйки. Они ведь Вас сами не примут, если Вы не покажете им билетик, — девушка молчит ещё некоторое время. В голосе её появляются нотки угрозы, но такой тихой и скрытой, что даже заметить тяжело. — Выходите, иначе я сама Вас достану. И это не шутка. Я считаю лишь до трех, учтите это. Раф поджимает губы и вздыхает едва слышно — она точно крик поднимет. Придётся несчастную вырубить, иначе проблем не оберёшься. — Один… — девушка начинает считать. Раф по звуку прикидывает, где примерно она стоит. — Два… Я не шучу, выхо- Раф стремительно и резко прыгает сверху, в одну секунду приземляется около девушки и тянется рукой к шее, чтобы наконец вырубить упрямую следопытку. Его больно бьют по руке чем-то деревянным и твердым — Раф от неожиданности одёргивает ладонь и не успевает даже толком сообразить, что произошло, как ему в лицо прилетает хлёсткая затрещина, такая, что перед глазами на мгновенье чернеет — а сразу после его грубо и четко пинают в пластрон, впечатывая панцирем в столб, за которым он только недавно прятался. Ну круто, его избила какая-то проститутка — кому расскажи, не поверят или засмеют. Впрочем, он сам виноват: не стоило так быстро отбрасывать мысль, что она минимальные приёмы самообороны не знает — сам же за свою наивность только что поплатился. Девушка давит ему ногой на грудь — бить её все ещё как-то не очень хочется (это не Карай, которую никак, кроме как врага, воспринимать невозможно), но выбора видимо, не остаётся. Он собирается одним ловким рывком толкнуть её и наконец обезвредить, более уже не церемонясь — он на миссии, в конце концов, какие уж тут церемонии. Но тут слышит имя, которое выводит его из колеи на долгие две секунды: — Раф? Он поднимает глаза и наконец смотрит девушке в лицо. На ней такая красная помада, что платье меркнет и теряет свой былой благородный цвет. Это, в целом, первое и единственное, что Раф может видеть — остальное остаётся скрыто капюшоном. В воздухе чувствуется сильный, бьющий в нос аромат цветочного парфюма. Девушка убирает с его груди ногу, и Раф наконец замечает, что слово «приличный» её наряду подходит исключительно процентов на пятьдесят — помимо слишком броского цвета, платье, оказывается, имело очень длинный разрез у ноги, почти полностью эту самую ногу обнажающий. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она. Раф наконец приходит в себя — где-то на подкорке ему становится ужасно неловко, что он тупо пялится на девичью ногу — и снова смотрит на девушку. Голос её всё ещё очень тихий и, кажется, невероятно удивлённый. Раф впадает в ступор — она не нападает, не кричит, не убегает и явно его знает, хотя он уверен, что на этой планете, полной самых разнообразных существ, ни с кем не знакомился, имя никому не называл и уж точно с проститутками не спал. Тогда кто это и какого хрена здесь происходит — тот ещё вопрос, на который, увы, у него ответа нет. Да и времени подумать явно не остаётся — оба слышат внезапный щелчок, резкий стук открывшей двери и быстрые, спешащие шаги. Раф дёргается к лестнице, намереваясь как можно скорее скрыться — лишний шум ему сейчас явно поднимать не стоит — но девушка ощутимо хватает его за руку, совсем не по-женски толкает назад и шепчет быстро, но внятно: — Стой, Раф, ты сделаешь хуже! Собственное имя отрезвляет, и Раф действительно останавливается — скорее рефлекторно, чем сознательно — и поддаётся чужой, довольно сильно руке, вновь прижимаясь панцирем к изрядно поднадоевшему столбу. Девушка тянется вперед, к нему — в ее руке появляется сложенный деревянный веер (так вот чем она его ударила!) и без всякого стеснения прижимается так близко, что между ними не остаётся и миллиметра свободного пространства. Ткань щекочет кожу — Рафу хочется скривиться и оттолкнуть столь беспардонную девицу, но его останавливает внезапно появившая из-за угла женщина лет сорока, похожая внешне на крайне странную, но экзотическую помесь крокодила и кошки. Это она десяток секунд назад выбежала из комнаты — слышно по сбивчивому дыханию. Женщина смотрит на них внимательно, настороженно, даже испуганно — девушка в красном оборачивается к ней и спрашивает всё таким же тихим, но искренне удивлённым голоском, будто актёрское мастерство — то, что она применяла всю свою жизнь: — Что-то случилось, сестрица Битти? Взгляд женщины от этого тона смягчается, заметно теплеет и тут же становится беспристрастно спокойным — она всё еще разглядывает Рафа, но уже без явной тревоги — и отвечает негромко: — Нет, сестренка, я просто услышала шум в коридоре и решила проверить, не случилось ли что. Девушка в красном хихикает тихонько: — Все хорошо, сестрица Битти, — она кокетливо улыбается и прижимается к Рафу ещё сильнее, уже чуть не залезая на него. — Просто гость оказался немного нетерпелив, сама понимаешь. Женщина чуть улыбается в ответ и кланяется Рафу: — Прошу меня простить. Веер больно и требовательно царапает руку — Раф гримасничает на это — и поспешно отвечает: — Ничего страшного. Женщина перестаёт кланяться — Раф смотрит на неё, ждёт, пока она уйдёт, чтобы наконец разобраться со всей этой абсолютно непонятной ситуацией без свидетелей. Внезапно раздаётся щелчок, и перед его глазами оказывается расписной веер, вмиг закрывая весь обзор и вынуждая наконец прекратить слежку за той, еще не ушедшей женщиной — девушка почти мгновенно хвается свободной рукой за его шею и тянет Рафа на себя. Вес ткани с рукавов начинает чувствоваться раздражающим кожу грузом. Их лица оказываются так близко друг к другу, что соприкасаются лбами — будь Раф менее закостенелым из-за нескончаемых рукопашных боев, то наверняка смутился бы и раскраснелся, как последний влюблённый мальчишка. Тем не менее, дышать он перестаёт. Так, на всякий случай. Капюшон девушки мягко съезжает с головы — становятся видны её невероятно яркие, голубые глаза. Девушка сверлит его взглядом, но молчит, будто в своем молчании одной лишь силой мысли пытается донести что-то невероятно важное. Они стоят так, не шевелясь, до тех пор, пока Раф наконец не слышит отдаляющиеся от них шаги и закрывающуюся на внутренний замок дверь. Девушка всё так же не отпускает его, веер не убирает, будто скрывает их двоих от посторонних глаз, но свою голову отстраняет. Шепчет: — Правда не узнал? Раф смотрит на нее и молчит. У него нет знакомых проституток, не было и, он надеется, никогда не появится. Он отрицательно качает головой. — Ну ты и дурак, — девушка будто действительно обижается и вдруг неожиданно довольно мурлычет. — А если так? Она моргает, и от голубых зрачков остаётся лишь белоснежно-белая пустота. Раф мгновенно давится воздухом и невольно округляет глаза — девушка, явно довольная своей проделкой, издевательски ухмыляется, даже не скрывая своего ехидства. Нет, не девушка. — Майк?! — одними губами выдаёт Раф, а в глазах у него такое непонимание и ужас, какое он в жизни ещё не испытывал. Ему кажется, что он либо сошёл с ума, либо спит. Третьего не дано. Точно не дано. Девушка — Майк — довольно хихикает и снова приближается непозволительно близко, но на этот раз лишь для того, чтобы едва слышно прошептать: — Прошу меня простить, но Вы меня с кем-то точно перепутали, — голос до того тихий, что пробирает до мурашек. — Моё имя Михаэлла, я молодая куртизанка, и сегодняшнюю ночь Вы проведёте со мной. *** Проходит десять минут, прежде чем хохот Дона наконец стихает. Раф его веселья не разделяет — уж слишком просто и откровенно несерьёзно брат отнёсся ко всей этой ситуации. В Лео радости не больше, чем в Рафе — будь брат чуть менее отвлечён на другое, обязательно бы испепелил Дона взглядом за слишком развязное поведение. Тот никогда себе даже лишних слов не позволял, а тут хохочет не переставая; иногда, конечно, можно, но грань тоже знать надо. Но Лео слишком занят, чтобы его останавливать: у него — у них — есть проблема похуже. Майк бесшумно ставит на стол поднос — глаза его вновь скрыты капюшоном — ловко, но аккуратно расставляет на нем чашки, берётся за чайничек — все трое неотрывно следят за его движениями, и Раф ловит себя на мысли, что это — странно. Вся ситуация здесь — странная. Его брат — проститутка. И это даже комментировать никак не получается. Он поэтому и не комментирует — лишь молча наблюдает. У Лео выражение лица такое, будто он к этим чашкам притрагиваться не собирается даже из вежливости — зато Дону процесс наполнения фарфора отваром явно оказывается интересен. Чай льется из узкого носика тонким идеально бесшумным потоком — Рафу остаётся только удивляться, как в абсолютной тишине комнатки не слышно даже лёгкого позвякивания расписной крышки. Раф отворачивается от созерцания чайной церемонии и начинает рассматривать комнату — она оказывается довольно просторной: большая кровать с палантином, шкаф из неизвестного дерева, два диванчика напротив друг друга с огромным количеством подушек и маленький столик между ними. Отделка довольно простая, лишь с единственной вырвиглазной деталью. Красное платье одним лишь своим присутствием продолжает окрашивать стены языками пламени. Рассматривать больше нечего, поэтому Раф возвращает свой взгляд к столику — Майк заканчивает разливать чай, без единого стука кладет чайник на поднос, берет в руки одну из чашек и… Нет, не пьет — а встаёт и мягким жестом подносит её Лео. На лице того проскальзывает эмоция, которую Раф, честно, считать не может — зато Дон, видя её, упирается локтём в подлокотник дивана и незаметно закрывает ухмылку кулаком. Если он снова начнёт смеяться — Раф лично ему выскажет. Потому что это всё не смешно. Совершенно не смешно. Лео берет чашку в руки с явной неохотой и даже недоверием — Майк отходит назад, к подносу, чтобы взять вторую чашку и отдать Дону: тот без всякого зазрения совести принимает её, отправляет брату лёгкий кивок в знак благодарности и чуть улыбается. Губы в красной помаде расплываются в ответной улыбке. Раф с него в шоке — уж не бывал ли Дон в борделях до этого?! Когда очередь доходит до него самого, Раф тушуется и медлит, прежде чем взять горячий фарфор в руки — на брата он не смотрит. Да и как ему в лицо смотреть? Ради чего? Раф даже при самом близком рассмотрении брата не признал — от того, что лишний раз на это красное чудо взглянет, мало что поменяется. «Красное чудо» в это время снова отходит к столу, к подносу, но за чайник более не берется — вместо этого наконец снимает капюшон и складывает руки перед собой, как самая наипокорнейшая дева. То, что Лео оказывается в непосредственной близости к младшему брату, последнему на пользу явно не играет, нагружая и без того мрачную атмосферу — но тот этого будто не понимает: смотрит на братьев так искренне удивлённо, что Раф не может не подивиться. Испуга на чужом лице нет. Стыда, впрочем, тоже. Раф наконец обращает внимание на глаза и, в целом, начинает понимать, почему брата изначально не признал: стрелки на его веках до того заковыристые и узорчатые, что, во-первых, не понятно, как брат смог на обоих глазах одинаковые узоры воспроизвести, а во-вторых, эти мудрённые завитушки в принципе рассматривать интереснее, чем истинный пол «девушки в красном» выяснять. И в-третьх, голос изначально был женский. Он в этом уверен. Лео к чаю даже не притрагивается, Дон пьёт не задумываясь, Раф лишь пробует — какие-то незнакомые, но приятные на вкус травы. Он пытается почувствовать исходящий от чашки аромат, но эту затею быстро бросает — в комнате стоит до того сильный аромат какой-то диковинной, неземной смеси цветочных благовоний, что перебивает все остальные запахи. Вся атмосфера здесь — сонливая и спокойная. Раф вполне оправданно побаивается случайно задремать. Из мыслей его выводит стук — Лео рядом с ним довольно громко ставит на стол свою полную чашку. Дон, сидящий на противоположном от них диване, даже не обращает внимания на это действие, продолжая наслаждаться напитком. — И что всё это значит, Микеланджело? Голос у Лео раздражённый, даже злой — Майк тушуется, но лицо, как это обычно бывало, не кривит, лишь слегка опуская уголки губ. Ему такая сдержанность в проявлении эмоций не свойственна. Не раньше, по крайней мере. Майк приоткрывает рот, но вместо ответа внезапно хлопает глазами и бросает на Рафа растерянный взгляд. А он-то тут причём? Не получая никакой реакции, он тихонько вздыхает и снова открывает рот — Раф, движимый внезапным порывом сарказма и раздражения, прерывает его: — А он теперь, Лео, в проститутках работает. Лео выглядит совершенно невдохновлённым этой новостью — взгляд Майка становится таким несчастным, что захлебнуться можно. Дон внезапно вступает в разговор: — «В куртизанках», Раф. Так звучит приятнее. Майк благодарно ему кивает. Раф искренне не понимает какого хрена — Лео, в целом, тоже не особо догоняет. Но отступать не собирается. — Я не буду повторять вопрос, Микеланджело. Майк вздыхает грустно — а какого отношения он к себе ожидал, решив работать проституткой в борделе?! — внезапно кланяется поспешно, но низко, отворачивается и быстро направляется к шкафу. Ещё минута — и у Лео точно начнёт дёргаться глаз. У Рафа, в целом, реакция, схожа. — Я разговариваю с тобой, Микеланджело. Немедленно вернись на место и начни наконец объясняться! Лео встаёт со своего места — брат итак слишком долго игрался с его терпением. Майк достает из шкафа нечто продолговатое и тонкое, похожее на палочку, лёгким, явно привычным действием подносит её к свече у кровати — от палочки начинает идти дым. Он подносит ее к губам — за плавным движением ткани все трое пропускают момент, когда он делает вдох И наконец начинает говорить тихим девичьим голосом: — Не кричите громко, услышат ведь. Дон давится чаем, Лео замирает с широко распахнутыми глазами. Ах, точно. Майк ведь при них ещё не разговаривал ни разу — конечно для них его новый голосок оказался тем ещё сюрпризом. Майк тем временем подходит к продолжавшему стоять Лео, изящно вынимает изо рта дымящуюся палочку и одним ловким движением руки усаживает брата обратно на диван — Лео ни возмутиться, ни воспротивиться не успевает, Раф на это лишь молча смотрит — Майк делает шаг вперёд И садится между братьями. Именно садится — не плюхается, как делал это обычно. Красная ткань щекочет, гладит непривыкшую к одежде кожу — Раф, отвлёкшись на новые ощущения, пропускает момент, когда Майк облокачивается панцирем на его плечо. Все трое пропускают момент, когда Майк кладёт свои ноги на колени Лео, совершенно бесстыдно обнажая свой огромный, вульгарный разрез на платье. Лео в полном ахере — к платью он до этого, видимо, не приглядывался. Рафа уже мало что удивляет — он первый с этим исчадием познакомился. Дон молча сюрпает чаем. Но при этом оказывается единственным, кто прерывает молчание: — Как ты это сделал? Раф щурится — большого ума, чтобы платье в нужном месте разорвать, явно не надо. Майк, однако, отвечает на совершенно другой вопрос: — Вот эта штучка помогла, — Майк вертит в руке дымящуюся палочку и вновь подносит ее к губам, втягивая и тут же выдыхая. — Состав не знаю, не спрашивайте. Она так хорошо голос изменяет, что я сама… — он осекается, — сам поначалу не поверил. От неё, правда, горло потом болит, и громко говорить не получается, но это так, мелочи. Дон кивает, но тут же говорит: — Потом отдашь мне для анализа. — Конечно, — Майк кивает. — Я так и собирался. Леонардо, наконец отошедший от шока и ужаса, требовательно прокашливается и говорит, не скрывая глухого раздражения: — Объяснись, Микеланджело. Живо. Раф чувствует, насколько Лео неловко из-за протянутых поперек него чужих ног — брат как можно незаметнее перемещает свои руки в различные положения, пытаясь найти самое оптимальное для того, чтобы наверняка предотвратить даже случайное прикосновение. Раф его понимает — сам такой же: соприкасается только с тканью, а брата не трогает. Понимает — а действия эти объяснить самому себе не может. Дон перемену в их поведении замечает, но, на удивление, не улыбается, даже напротив, будто мысленно осуждает — Раф его реакцию не понимает: они же его не трогают, в чем проблема? Зато Майк никакого подвоха будто совсем не чувствует ни в движениях, ни в тишине, ни во взглядах — он смотрит на Лео удивительно непоколебимыми глазами и спрашивает, как ни в чём не бывало: — Вы уверены, что хотите знать? История длинная и не очень интересная. Если пожелаете, я… — он замолкает, морщится как-то по-новому жеманно, будто ловит себя на какой-то очень неприятной оговорке и, вздыхая, соглашается. — Ладно, рассказываю. — Добрался я, в целом, без особых происшествий — всё в пределах разумного порядка: там упал, тут немного заплутал, здесь с кем-то поздоровался — ничего примечательного. — Все проблемы начались, стоило мне зайти в лес, ведущий к городу: иду, никого не трогаю, с компасом сверяюсь, по карте за дорогой слежу, определителем артефакта всё подкрепляю. Отвлёкся на какой-то шорох, и на меня вдруг выскакивают четверо… нехороших по натуре существ, — Майк слегка морщится неприязненно. В его речи много несвойственной вычурности и чистоты, которых раньше явно не было. — Я честно собирался с ними поздороваться, следуя всем правилам приличия, но один из них как заявит: «А вот и новый товар». Я думаю: «Это они про мой компас, что ли?» — Я все ещё надумывал с ними поздороваться, но другой как заговорил: «Да, в доме как раз проституток не достаёт.» — Я сначала не понял, а когда понял, дар речи потерял от такой наглости! Вы представляете, он меня с женщиной спутал! Я, конечно, в плаще был — но это уж совсем никуда не годится! У всех троих, кажется, мелькает схожая мысль, что теперь-то принять Майка за парня труднее, чем за девушку — но вслух это никто не произносит. — Они взяли и попытались на меня напасть — ну и я им… подал урок хороших манер. На этом приключение в лесу закончилось. Раф закатывает глаза — манеру речи изменил, а информацию преподносит все так же плохо: много ненужного и откровенно лишнего. Лео наконец находит идеальное положение для своих рук, чтобы ненароком до полуоголённых ног брата не дотронуться, и, не сдерживая нетерпения, говорит: — Ближе к делу. Майк, кажется, тушуется от его тона и негромко произносит: — Да-да… Я это к тому говорила, — собственную оговорку явно не замечает, — что тогда я и узнала про эти палочки, меняющие голос. Они в повозке были у… — Дальше. — В городе уже я обнаружила, — Майк послушно переходит к следующему эпизоду. — Что осколок артефакта находится в поместье одного богатого одинокого дядечки. У него ни детей, ни жены, а особняк большой такой и красивый — вы наверняка его видели. Я первым же делом попыталась, — он явно не замечает, что обращается к себе женском роде, — в него проникнуть и артефакт выкрасть, но, представьте себе, у меня не вышло! Я пять раз пробовала, и все разы провалились. Он будто чуял, что я где-то рядом, и не давал мне даже немного к цели приблизиться. — Решила попытаться наняться охранницей, — Майк подвисает и наконец исправляется, — охранником в его поместье, раз уж по-другому не выходит, но он новых лиц к себе ни в какую не брал, я даже во двор не попал. Тогда я решил разузнать, где он чаще всего бывает и по каким дням отсутствует: выяснилось, что из дома он почти не выходит, у друзей особо не бывает, охрану никогда не ослабляет — но всё же было одно место, куда он постоянно наведывался. Майк поднимает руку — длинный рукав спадает до локтя — и обводит ею комнату. — Он любил наведываться в бордель. — И поэтому ты не придумал ничего лучше, как стать проституткой? — Раф, до этого честно особо ничего не говоривший, всё же не сдерживается от едкого замечания. Это — сраный абсурд, до которого никто в здравом уме не додумался бы никогда в жизни. Ещё одно подтверждение того, что у младшего брата неизлечимые проблемы с головой. Майк дует губы — даже это он теперь делает изящно — осторожно придерживая палочку, достаёт из рукава веер, раскрывает его недовольно и наконец отвечает, прикрывая рот: — А что мне оставалось делать? Вламываться к нему в дом, полный охраны? Часть печати, между прочим, на прикроватном столике лежала! Дон смотрит на него и, будто не находя больше никаких несостыковок и странностей, интересуется: — Но ведь ты работаешь здесь, — у Лео и Рафа синхронно перекосились лица. И Дон, и Майк сделали вид, что не заметили этого, — а артефакт лежит у него дома. Майк — за веером не видно — открывает рот, чтобы ответить — Раф перебивает его: — Да как тебя вообще сюда взяли?! Он полон вполне себе праведного возмущения: у него, вообще-то, младший брат проституткой работать устроился на целый месяц! Майк фыркает негромко, убирает веер, ёрзает на плече Рафа и продолжает с явным укором в тихом, всё еще девичем голосе: — Вы не дослушали! Приняли меня на работу как и всех других — палочками я тогда уже начал пользоваться — я им просто сказал, что «неместная». Да хозяйке это и неважно было: она наоборот обрадовалась, когда узнала, что я немного знаю боевые искусства: гостям, конечно, не особо в радость, но что поделаешь, если многих моих сестриц обижают прямо в стенах дома? Так что мне разрешили остаться на правах «защитницы» и с гостями первое время не общаться. — Но, как и любая уважающая себя куртизанка, — Дон прикрыл кулаком улыбку, — я не мог позволить себе сидеть без дела, поэтому как можно скорее переоделся, научился краситься и изменил свою манеру речи, чтобы не отпугнуть гостей одним лишь говором, — Майк пожал плечами. — А там дело за малым оставалось: я уже знал, что любимый цвет этого дядечки — алый красный, знал также, в какое время он приходит в бордель — организовать случайную встречу оказалось легче лёгкого. Он всегда приходил сюда, но никогда здесь не спал, поэтому мы пошли к нему домой… Раф в этот момент на Лео не смотрел, но был полностью уверен, что его лицо приобрело тот же бледный оттенок, что и его. Оба, и без того напряжённые, заметно подбираются и отодвигаются к краям дивана. Реакция скорее рефлекторная, чем сознательная или нарочная, и ничего действительно плохого, Раф уверен, никто из них двоих в своих действиях не подразумевал — Майк, однако, это движение замечает сразу же, как только чужое плечо, на которое он до этого опирался, отодвигается в сторону. Ему требуется всего каких-то несколько секунд, чтобы наконец убрать с коленей Лео свои ноги и встать — ощущение тяжёлой ткани с кожи пропадает: Раф и Лео коротко переглядываются — внутренне дышать становится легче, зато внешне атмосфера явно накаляется. Дон невесело молчит и осуждающе смотрит — но не на Майка, а на старших братьев. Раф искренне не понимает, почему вдруг объектом порицания стали они, а не алое пятно с такой же алой помадой. За что их вообще можно здесь и сейчас осуждать? Майк проходит мимо — в его движениях напряжение и искренняя обида. Он спешно обходит столик и снова садится, но на этот раз с Доном — ни обнять, ни облокотиться, ни каким-либо другим способом на брате повиснуть даже не пытается: просто пристраивается рядом, поджимает под себя ноги и, ни разу даже не взглянув на обиталей соседнего дивана, снова демонстративно натягивает на глаза капюшон. Класс, брат решил ещё и характер показать — будто и без того им всем проблем мало. Ни Раф, ни Лео от его поведения не в восторге — ведёт себя как маленькое неразумное дитё. Он, впрочем, таковым и является — и эта мысль нервирует даже сильнее, чем обычно. Потому что, во-первых, они отпустили — и это исключительно их вина — глупого ребенка в одиночку на важную миссию. А во-вторых, этот самый ребёнок успел устроиться в бордель в качестве проститутки. Уж лучше б в качестве клиента сюда ходил, честное слово, так хоть спокойней бы было. Но пойти в куртизанки!.. Дон кладёт свою руку на голову Майка — тот даже не реагирует: и без того тонкая красная линия губ становится ещё тоньше. Лео предупреждающе смотрит на Дона. «Прекрати поощрять это», — говорит его взгляд, но Дон будто совсем не обращает на него никакого внимания. — А дальше-то что было? — спрашивает он, будто нет в воздухе ни напряжённого молчания, ни обиды. Майк отвечает не сразу — обнимает колени, всё так же обидчиво кривит губы, но наконец, вздыхая, поворачивается к Дону и, игнорируя остальных старших братьев, начинает рассказывать, обращаясь только к нему одному: — Да ничего особенного. Я в гости к нему пару раз сходил, а когда время уже поджимать стало, просто попросил его отдать артефакт. Синхронный тяжёлый вздох и фейспалм от Рафа — Дон, до этого старавшийся своё веселье особо не демонстрировать (десять минут хохота в самом начале не считаются) давится в попытке сдержать смех. Майк, явно оскорблённый их реакцией, собирается отодвинуться и от предателя-Дона, но тот быстро берет себя в руки и не даёт ему это сделать, опуская руку на плечо. Майк хватает ближайшую подушку, кидает её брату в лицо, сбрасывает с себя руку — но не уходит — и злобно язвит: — Ты слишком много смеялся за последний час, смотри не кончись от смеха. Дон пожимает плечами: — Не переживай, не умру, — и тут же переводит тему. — И что, он тебе отдал? Вопрос скорее риторический, потому что и ребёнку понятно, что нет. Кто в здравом уме будет будет отдавать свои вещи проститутке, с которой он… Не важно. — Прекратите надо мной издеваться! — Майк смотрит только на Дона, но говорит во множеством числе. — У меня не было выбора! Я тогда уже пытался несколько раз украсть — так за мной охрана по пятам ходила! Поэтому я просто по-человечески попросил, — Майк победно задирает нос. И куда делись манеры куртизанки? — И он мне отдал. Повисает тишина — Рафу кажется, что он сейчас лопнет либо от смеха, либо просто лопнет. От такой наивности. И глупости. Господи, и что прикажешь с этим несчастьем делать? Этому заявлению не верит даже Дон — Лео потирает переносицу, что-то шепчет себе под нос и на выдохе спрашивает: — То есть ты хочешь сказать, что артефакт у тебя. — Да, у меня, — Майк уже даже не обращает внимания на недоверие в его тоне. — Отдать? Лео молча кивает — разговаривать уже нет сил. Майк молча поднимается И не двигается с места. Вместо этого одёргивает край своего платья, оголяет вторую ногу — Раф по привычке собирается отвернуться, но вспоминает кто перед ним и всё-таки этого не делает — обнажая застёгнутый на ней ремешок с кунаем и мини кейсом для хранения вещей. Хоть что-то в качестве оружия этот идиот всё-таки додумался взять. Замочек беспрепятственно щёлкает и Майк достаёт из своего тайничка кусочек чего-то округлого и тёмного. На нужный им артефакт действительно похоже — Дон осторожно, с явным подозрением берёт вещицу в руки, вертит ее недолго и наконец тянется за своим компасом-определителем. Раф с Лео без особого энтузиазма ожидают вердикта — Майк остаётся абсолютно спокоен и уверен в своей правоте. После недолгого молчания Дон хмыкает — на его лице появляется озадаченная улыбка. — Подлинник, — он перебрасывает артефакт изумлённому Лео и, поворачиваясь к Майку, интересуется с явным любопытством. — Как ты его уговорил? Раф в это время вертит в руках врученную им вещицу — быть не может, чтобы она была настоящая! — когда слышит ответ, лишивший из всех троих дара речи. — Да просто согласился на свадьбу. Где-то вдалеке застреливается адекватность и вера в лучшее — глаз Майка не видно за капюшоном, но это даже к лучшему. Дон медленно моргает, у Рафа дёргается глаз, Лео в полуобморочном состоянии. — Ты что сделал?! — шипит Раф и наконец встаёт со своего места. Это уже слишком. Проституция в один ряд со свадьбой — слишком. Да даже одна лишь свадьба уже нечто за гранью нормального или дозволенного. Майк видит его лицо и пятится назад — спотыкается, плюхается на диван и шустро ныряет Дону за спину. — Да не на мою, успокойся! — вскрикивает он неожиданно громко и тут же заливается кашлем, чем не на шутку пугает братьев, а после хрипит совсем тихо. — Хотя нет, всё же мою. Он останавливающе выставляет вперёд ладонь, тут же наскоро тянется на оставленной на столе палочкой с неизвестным содержимым, прячется за панцирем Дона — становится виден лишь дым — и вновь появляется из-за чужой спины. Раф всё это время продолжает стоять — Лео, чуть отошедший от шока и ужаса, тоже намеревается подняться. Майк быстро прокашливается, снимает капюшон и снова начинает негромко говорить: — Тут довольно запутанная схема… Дело в том, что этот дядечка знаком с другим дядечкой — они, ну… хорошие друзья… — Майк ловит взгляды братьев и тушуется. — В общем, да, они оба мужчины и у них на фоне этого возникла проблема… И тут как бы такая ситуация: я на этого дядечку — второго, не первого — чисто внешне довольно похож: он тоже что-то типа антропоморфной черепахи и тоже, кстати, в этот бордель частенько наведывается (они, оказывается, только ради друг друга сюда ходят, представляете?) — Так вот, они бы очень хотели ну… сыграть свадьбу, понимаете? А им нельзя. Поэтому я им в обмен на артефакт предложил такую услугу: первый дяденька делает мне предложение, я его типа принимаю, но на свадьбе стою не я, а второй дяденька, просто переодетый в мою одежду! Тем более, тот — второй — живёт далеко, совершенно один, его бы никто не стал искать. А я бы тихонько свалил из города и вернулся к вам уже с артефактом. Да, вот так. Майк заканчивает рассказ и ждет реакцию. Раф честно не знает, какую эмоцию выдать. Лео хватает только на тихое: «Боже». Да, тут все скоро уверуют. С таким-то братцем. Майк, заметив, что нападать на него не собираются, заметно расслабляется и опускает свои руки на плечи Дона, пристраивая рядом голову. — Я ожидал… худшего, — признается Дон, аккуратно забирает из рук брата вновь дымящуюся палочку и без тени улыбки произносит. — Ещё интересные новости будут? — Не-а, — Майк качает головой. — В итоге на всё у меня ушло чуть меньше месяца, — он задумчиво возводит глаза к потолку, — но, в целом, я ведь уложился в срок? Пару дней на обратную дорогу, но там можно было бы сократить до суток… Да, я бы успел к назначенному времени. — «Успел»? — Лео уже даже не злится, а лишь устало вздыхает. — Майк, мы отправились сюда только потому, что ты не вернулся в назначенный срок. Майк удивлённо округляет глаза — Раф гримасничает: он что, вообще за датами не следит? Майк недоверчиво смотрит на брата, будто не верит в правдивость его слов. Переводит взгляд на Дона — тот кивает в подтверждение: — Да, Майк. Две недели уже давно прошли. Майк моргает своими удивительно большими, непонимающими глазами и говорит: — Да, две недели прошли. Но ведь месяц ещё не закончился. — Срок был в две недели, Майк, — Лео вздыхает. — Две, не месяц. — Да как не месяц! Вы же сами говорили, что продливаете мне время, чтобы я не накосячил! Раф нетерпеливо цокает языком: — Во-первых, ты и так накосячил, взять хоть эту чёртову свадьбу, — Майк дуется, но пристыженно молчит. — А во-вторых, никто такого не говорил, прекращай выдумывать. — Но вы говорили! — Нет. — Да! — Нет! — Да! — Майк поджимает губы и поворачивается к тихонько сотрясающему от смеха Дону. — Прекрати смеяться надо мной! — он активно трясёт брата за плечи. — Такое было! Было! — Да блять, Дон, прекращай уже ржать! — Раф раздражённо гаркает на брата и обращается скорее к воздуху, чем к кому-то конкретному. — Да что с ним случилось?! — Его, видимо, укусил Майк, — без тени усмешки бубнит Лео бесцветным голосом, в надежде, что его никто не услышит. Майк возмущённо вскидывается: — Я никого не кусал! — он перестаёт трясти брата и умоляюще заглядывает ему в глаза. — Дон, скажи им, что такое было, прошу тебя! Дон уже задыхается от беззвучного смеха — Рафу кажется, что он попал в дурдом. Впрочем, как обычно. Раф подозревает, что он сейчас действительно в дурдоме под препаратами. Майк наконец придушивает брата подушкой, и тот прекращает смеяться — весь красный и всё ещё весело улыбающийся. Дон пытается восстановить дыхание, Лео прикрывает ладонью лицо, явно очень недовольный всем происходящим, Раф закатывает глаза и отворачивается. Почему с ними всегда возникают какие-нибудь тупые ситуации? Неужели нельзя хоть одну миссию провести без клоунады и бесплатного цирка? Никто не замечает, как руки Майка начинают нервно подрагивать. — Да почему меня вечно в чём-то обвиняют?! — его голос становится хриплым и удушливым, кажется, будто Майк вот-вот зальётся страшнейшим кашлем. — То не пришел «вовремя», то сделал «не так», то укусил кого-то, а теперь ещё и с мужиками трахаюсь! Лицо Дона вытягивается так, будто он снова собирается неистово расхохотаться — Майк снова наваливается на него и агрессивно начинает душить подушкой. — Микеланджело! — Лео наконец встает со своего места, но явно не из-за разворачивающегося на диване братоубийства. Его руки заведены за спину, но явно напряжены до предела. Раф молчит. — Следи за языком! Майк отнимает от лица Дона подушку, быстро слезает с брата и кричит так громко, насколько позволяют его уже изрядно покалеченные неизвестным дымом связки: — Не буду я ни за чем следить, за собой следите! Вы ведь думаете, что я с ними со всеми здесь перетрахался! — он кидает подушку в Лео. Тот рефлекторно ловит её. — А это неправда, неправда! Я ни с кем не спал! Лео и Раф растерянно переглядываются и вновь смотрят на брата. Дон наконец восстанавливается до состояния врачебной серьезности и, придвигаясь ближе, начинает говорить явно растерянно и оттого не очень убедительно: — Майк, никто ни о чём таком и не-… — Врёшь, — Майк даже не хрипит — беззучно сипит. — Ты сам видел… я знаю, что видел! Он быстро натягивает красный капюшон И всхлипывает. Дон бросает недовольный взгляд на братьев. «Кретины», — читается в нём, но ни согласиться, ни оспорить это утверждение оба брата оказываются не в состоянии. На лице Лео смесь из «Ну что опять началось?» и «Как это исправлять?», у Рафа от «Да бля» до «Ну пиздец, что теперь делать». Новый всхлип наконец выводит их из транса. — Ты просто неправильно их понял, Майк, — Дон наконец придает своему голосу уверенности и все так же сверлит взглядом нерадивых братьев. Лео реагирует первый. — Конечно, — он подходит ближе и присаживается на корточки. — Мы бы никогда не подумали о… таком, — он вопросительно смотрит на Дона, будто ища у того инструкции. Дон делает неопределенный, мало обнадёживающий жест. «Сами теперь придумывайте, как выкручиваться», — говорят его глаза, и он, без всякого зазрения совести, передаёт управление ситуацией в другие руки. Вот ведь су-… Майк лишь сильнее зарывается в складки платья. Раф наконец берёт себя в руки и тоже подходит к дивану — инструкций нет, в голове каша, перед глазами сплошной красный. Ну точно дурдом. — Майк, успокойся, никто не имел в виду ничего плохого, — Лео, кажется, уже честно подумывает младшего брата вырубить, чтоб тот хорошенько отоспался — идея, в целом, неплохая — но по непонятной причине сдерживается и резких движений не делает в принципе. — Ну же, прекращай. Ты наоборот молодец, что справился с заданием. Как будто бы помогает — а как будто бы и нет. Всхлипываний, по крайней мере, не слышно — но пойди разбери, то ли плача совсем нет, то ли Майк просто умеет реветь беззвучно. Господи, сколько же с ним проблем. Как напридумывает себе что-нибудь, наговорит, а потом ревёт, будто они над ним дружно издеваются и даже вздохнуть не дают! Раф поджимает губы — с этим надо что-то делать, причём срочно и желательно действенно. А иначе Лео со своими разговорами ещё долго провозится. Он садится рядом, с мгновенье раздумывает над своим следующим действием и, едва заметно закатывая глаза — как же ему это всё надоело — с размаху облокачивается панцирем на плечо Майка. Тот заметно напрягается, но с места не двигается — Раф, вздыхая, произносит с пренебрежительным пофигизмом: — Ну даже если и трахался, — Лео, судя по взгляду, его потом за подобную лексику грохнет, — ты что, из-за этого забыл, как быть ниндзя? Майк, спустя короткое время, качает головой — Раф не видит, но очень надеется, что брат всё же отрицает, а не соглашается. — Ну и что ревёшь тогда? Майк снова трясёт головой, но молчит. Раф честно ждёт от него ответа. — Ну так что? У нас молчанка? Я ведь с тобой разговариваю, это так, если ты забыл. Майк приподнимает голову — капюшон ни в какую не снимает — и снова молчит. Раф поворачивается к нему лицом — он всё еще ждёт ответа. Впрочем, как и все остальные. — Ну? Майк вздыхает как-то обречённо, сдаётся и наконец начинает говорить Но ни единого звука из его горла не вылетает. Зато кашля становится в три раза больше. — Ну вот, у кого-то пропал голос, — сообщает Дон и уходит за своей сумкой, как будто в ней найдётся что-то, что сможет помочь. Лео вздыхает, который раз за этот день трет переносицу, встаёт с корточек и произносит: — Думаю, нам всем стоит отдохнуть. Завтра отправимся в обратную дорогу. И, разворачиваясь, уходит от дивана. Раф некоторое время молча смотрит на младшего брата — помада смазалась, оставшись на рукавах, капюшон от постоянного теребления помялся — но платье осталось всё таким же вульгарным и красным. Смысла что-либо говорить больше нет — он перестаёт облокачиваться на чужое плечо, встает с дивана и тоже уходит. Майк медленно роняет голову на колени и бесшумно зарывается в ткань — он остаётся один в полной комнате. Снова.