видеть солнце в зеркале

Жан Моро откликался на фамилию столько сколько себя знал. Он ненавидел каждую исковерканную американским акцентом букву и всегда склонял голову так, что чёлка закрывала глаза от замаха ладони. Жан Моро в своей жизни никогда не давал обещаний, но выпросил одно у Дэя, получив за это слишком много бинтов, коротких панических вздохов и пропитанные кровью гольфы. Ему казалось, что день, после побега второго номера - его последняя тренировка. Эта мысль тошнотворно часто появлялась в его голове, когда голкиперы намеренно отбивали мячи в расцарапанную спину или когда тренер чрезмерно спокойным тоном просил Жана остаться на поле или когда все, абсолютно все прожигали взглядом выведенную на щеке тройку, а Моро думал лишь о равновесии и воздухе - показать слабость перед толпой озлобленных воронов - подписать себе что-то похуже смертного приговора. Удержишь их внимание - во сне тебя задушит вся команда. Жан Моро дрожащими пальцами выводил в своей тетради тактику следующей игры на французском, потому что безумно боялся забыть единственное, что до сих пор держало его имя (никогда так не думать). Шептал, больше про себя, распорядок дня, незаметно проверяя сохранность ребер. Хотя знал, в этом месте (в его месте) о сохранности не думают. Такие мысли не приводят к хорошим результатам. Это отвлекает от игр, это опасно. Думать о сохранности опасно. Думать на родном языке опасно. Пытаться переубедить себя хуже чем опасно - глупо. Так что Жан Моро подвязывал волосы черной банданой, игнорируя пульсирующую боль в затылке, сильнее сжимал клюшку в руке и смотрел только на корт. Это его последняя тренировка. Так можно было отдаваться по полной. Так можно было отставлять в сторону страх. Так нужно было. И так нужно сейчас. Синяк под глазом медленно переходил в желтизну, устанавливал планку здоровья, пока тело трясло от холода, пока ледяная вода капала с волос на напряженные плечи (так мучительно медленно), пока плитка душевой оставалась бледно-розовым пятном, пока каждая предательская мысль о побеге заменялась сдавленным выдохом. Его нельзя было спасать. Его по просту не нужно было спасать. Он был на месте. Он хорошо слушался. Он, черт возьми, слушался и оставался на месте. Ошибки непременно должны были быть исправлены. Их у Жана с каждым днем копилось все больше. Пропущенные пассы ничто по сравнению с неконтролируемыми истеричными попытками заткнуть свой чертов рот, пока тот не выкрикнет сдавленное «предатель» в духоту комнаты (пальцы впиваются в трясущиеся ободранные колени до белого шума). Жан Моро оставляет себя на месте - мутный, тошнотворно дуальный, до краев наполненный детским страхом, смазанный в повторяющихся годах, покорный до хлопка двери, ужасающе неправильный, ненужный, сломанный, чужой, слабый, лишний, одинокий. брошенный. и губы трескаются до крови от самой нелепой на свете истины - можно со всем покончить. Можно можно можно - он разрешает себе помечтать занавесочно на один короткий, но такой настоящий момент. Можно со всем покончить. Жан сам может всё это остановить. Сам. И никаких больше горящих легких, яростных глаз напротив, никакой вины за то, что поскользнулся, упал, закричал, попытался отбиться, никакого прощения, никакой зарядки, никакого отсчета, никаких тотально разрушающих будущее вопросов, никакого морского (такого мягкого и знакомого) ветра с набережной, никаких режущий воздух бросков, никаких озлобленных (на пределе) плевков в лицо, никакого имени. ни че го. И Жан Моро впервые казалось бы за все шесть лет в гнезде разрешил себе тихий смешок. Это звучало как план, как самостоятельный поступок, как видеть солнце и еще что-то из детства - границы между провалом и выходом больше не будут иметь значения. Жан провел рукой по волосам, заметив лишь одно - спутаны. Как видеть солнце. Руки бережно, почти не касаясь, ведут расческой по подстриженным кудряшкам, слабые биты какой-то попсовой песни остаются в пределах ванны, пока Джереми поглядывает на чужие сонные глаза через зеркало, улыбается мягко и подмигивает. ⁃ Тебе идет. ⁃ Жан хмыкает задумчиво, сдувает челку со лба, разворачиваясь на стуле. Его тут же чмокают в нос. Моро фыркакет, пытаясь уйти от касания. -От тебя пахнет апельсинами. -Это моя новая зубная паста. - Джереми улыбается во все 32. На нем старая синяя футболка Жана, которую они в один день единогласно назвали домашней. -Отстой. -А причёска? Жан выгибает бровь, и привычно поджимает губы. -Пойдет. -И? -Спасибо, Джереми. Нокс молчит пару секунд, заторможенно кивает, откладывая расческу. -Мне кажется я никогда к этому не привыкну, - бормочет он себе под нос. -К чему? - Жан спрашивает настороженно. Он до сих пор ищет подвоха, аккуратно и по-немногу, чтобы не обидеть и не обесценить, но ищет. А Джереми его читает. Он учится до сих пор, по слогам и медленно, но читает. В сущности, для него Моро с родни новому языку - уйма времени, повторений, заучиваний, чуточка интуиции, желания, чтобы в точности до секунды просчитать падение и подхватить вовремя. Так что он отвечает тихое «Ты восхитителен» и тает от покрасневших щек напротив. -M'énerve. Видеть солнце? Хах.