Что у меня может быть общего с этими людьми...

      Я бодро водил карандашом по бумаге. Передо мной лежала наша семейная фотография. Моя самая любимая. Мы с родителями сидели рядом на фоне новогодней елки. Я, еще маленький, крепко обнимал игрушечную панду. Все в этой фотографии было прекрасно. Кроме маминой улыбки — точнее, ее отсутствия.       Почти все взрослые казались мне странными. Они все время куда-то идут, прячут глаза и словно не чувствуют ничего. Я все время удивлялся этой их способности. Как же так? Когда этому учат? А зачем? Ведь я же столько всего чувствую, что иногда аж больно становится. Куда это девается? Меня даже немного пугали их пустота и молчание. Я пытался узнать что-то, попросить объяснений, но они все смотрели на меня таким одинаковым у всех взглядом, в котором ничего не понятно, и требовали не говорить глупости. Видимо лучше молчать, хоть и странно получается. Глупости говорить нельзя, они это не любят. А я хочу, чтобы меня любили.       Хлопнула входная дверь, я спрятал бумажку и фотографию. Мама пришла. ***       Я сидел в комнате, закутавшись в одеяло, закрыв голову руками и рыдая навзрыд. Раздался звук битого стекла. Голоса на секунду смолкли, но затем снова раздались крики. У меня из груди вырвался всхлип. Родители снова ругались. В такие моменты они становились другими. Особенно мама. Обычно ее сложно было вывести из себя — она всегда молчала, опустив глаза в телефон, а даже когда смотрела на меня, мне казалось, что она меня не видит. Оживала мама только когда ругалась, а ругалась она в основном с папой. Тогда мама словно просыпалась, и в ее глазах загорался огонь, но не такой, как надо, не такой, как у меня, а злой, красный. Его я тоже боялся. Он, как сигнал светофора, предупреждал, что сейчас идти навстречу нельзя. Видя его, я немедленно отступал.       Дверь резко распахнулась. Мама была темным силуэтом. Она тяжело дышала, ее растрепанные волосы выбились из хвоста, а рабочий костюм перекосился.       — Ну что ты ревешь? Взрослый мальчик уже, ничего не случилось. Только себя изводишь, занялся бы чем-то лучше.       Мама была холодная. Темная. Меня к ней тянуло, я хотел ее обнять, найти в ней душу, теплую, живую. Она не любила обниматься. Она вообще не любила прикосновения, или людей в целом, не знаю… Но я же не просто человек, верно?       — Мамочка, что случилось? Зачем вы кричите? — просипел я, вцепившись в нее взглядом, пытаясь жалкими ниточками удержать ее рядом. Требовать я ничего не мог, но отчаянно просил объяснить, почему они делают мне так больно? Им самим от этого разве не больно?..       — Все нормально. Не обращай внимания, пожалуйста. Взрослые просто разговаривают, в жизни много проблем, и их надо решать. Тебя это, слава Богу, не касается. – И все это сухим, безжизненным голосом. Нет, ей видимо больно не было. Не знаю. Она как будто была железная, или бумажная, внутри так точно. А глаза были стеклянные. Как у всех взрослых.       Дверь захлопнулась. Я пообещал себе, что никогда таким не стану. ***       Когда пришло время идти в пятый класс, меня отдали в интернат. Хороший, за городом. С гостиной, библиотекой и многоразовым питанием. Мама сказала, что так будет лучше. Лучше кому, правда, не сказала. Я пытался не плакать, ведь мама не любила, когда я плачу. Сама она не плакала вообще. Я впитывал ее, словно мы расставались навсегда. В моем сознании меня бросали в страшном мире бездушных взрослых, таких, как мама, но мама меня хотя бы любила. Я верил в это, но понимал, что она собственноручно отрезала веревочки, которые нас связывали. Ей нужно было работать, но я не хотел это принимать. Я еще умел чувствовать и внутренне умирал от всего, что разрывало меня в тот момент, когда она сидела передо мной на лавочке.       — Не надо плакать. Все будет хорошо.       — Мама, а ты же будешь по мне скучать, писать мне будешь, звонить?       — Обязательно. Учись хорошо. Ты справишься. Пора взрослеть, будь сильным.       — Я постараюсь. Я так тебя люблю, мамочка.       — И я тебя.       И тогда я увидел. Живой огонечек, промелькнувший в ней. Я крепко вцепился в нее, обнимая, и разрыдался совсем как маленький ребенок. Я не хотел быть сильным. Уходя, она обернулась — все тот же ненавистный мне взгляд. Его я запомнил надолго и с тех пор видел не раз. Наверное, в момент прощания во мне умерла та маленькая частичка, которая так хотела теплых прикосновений и заботы. ***       И вот тогда стало страшно. Этот мир был для меня новым, чужим. Я ходил по коридорам и мое сердце сжималось, когда я снова и снова видел холодные, стеклянные глаза. Теперь они были у детей… Такого я еще не встречал. Ребята на несколько лет старше выглядели мертвыми. Я был другой, и очень боялся стать таким же.       Я чувствовал себя запертым, брошенным в кошмаре, где за каждым поворотом можно встретить этих странных подростков. Были и другие — обычные дети, но их было меньшинство, которого мне катастрофически не хватало, чтобы успокоиться. Я словно попал в театр теней, где все лишь скользили по стенам, играя некий спектакль, не более. Очень странное чувство. Мне хотелось плакать, хотелось, чтобы меня поняли и пожалели, но делать это было некому. Плакать я перестал довольно быстро. ***       Я сидел перед фортепиано, уставившись в ноты. Еще нас учили играть. Я любил музыку, очень любил — правда, недолго.       Как оказалось, красивого в ней мало. Я очень старался, играл сам, учил гаммы, а руки все равно не слушались. Поэтому на меня кричали. Постоянно, много и громко.       — У тебя снова мизинец съехал! И ритм потерял, бестолковый!       Снова и снова в меня вбивали, что все плохо. Что я плохой. И я верил, доверчиво открывая свою душу, вслушиваясь в каждое слово, пропуская через себя все и убивая себя этим. Клавиши сливались перед глазами, а я тонул в постоянном голосе, который говорил, что я опять что-то сделал не так. Музыка потеряла смысл, она стала моим ненавистным врагом, так как я страдал из-за нее и ничего не мог сделать.       В какой-то момент я не выдержал. Что-то во мне надломилось. Слишком сложно было разочаровываться в себе снова и снова. Я перестал думать, перестал замечать. Мне не хотелось больше верить, пробовать и надрываться.       Теперь я не слушал. Голос кричал где-то там, а я лишь повторял и повторял свои движения. Мне стало все равно. Я погрузился в пустое спокойствие. Огонек погас. Никому до этого не было дела, даже, наверное, мне самому. ***       В какой-то момент в мою жизнь ворвался Юра. Меня тянуло к нему, как магнитом. Я сам не мог этого понять. Он был как многие там. Холодный, очень холодный. Я даже вначале подходить боялся. Но что-то в нем меня привлекало. Такой знакомый взгляд словно родных глаз проникал в душу, и я не мог сопротивляться.       Мне хотелось его понять. Но больше всего мне хотелось его оживить. Хоть немного. И я отчаянно пытался, пока он лишь снисходительно улыбался краешком губ.       — Юра, ты видел…       — Юр, смотри…       — Юра, а ты знал….       И лишь холодные глаза поверх книги и сдержанный ответ. Я все пытался вытащить его, а потом незаметно перестал. Он никогда не прогонял меня, никогда не кричал. Мы часто сидели вместе. По разные стороны комнаты. Но мне было достаточно и этого. Он улыбался, и я радовался этому слишком сильно для нормально человека, сам не зная почему.       Он тоже играл на фортепиано и играл просто невероятно. С абсолютно непроницаемым лицом он творил искусство. Я даже как-то спросил у него, когда был помладше, как он это делает и почему так неестественно выглядит.       — Поймешь, если не бросишь. Тут все просто — ты либо смиряешься, либо бросаешь. Хочешь совет? Будь сильным. Так жить намного проще.       Меня завораживала его музыка, и я даже вспоминал, как красиво может звучать такой ненавистный мне инструмент. Его бездушная, хрупкая фигура творила что-то невероятное. Он не оживал, наоборот, впадая в страшный транс, но я на эти минуты снова чувствовал себя совсем маленьким. Я видел мир ярче, чувствовал и наслаждался. А потом все снова возвращалось на круги своя и мы замыкались.       Так действительно было проще. Я его понял. Наверное, тогда я предал себя и свои чувства. Сам того не заметив.       Я боялся, что он уйдет. Прекрасно понимал, что это неизбежно, но все равно гнал эти мысли прочь. Мне было слишком комфортно с ним. Не хорошо, но понятно и привычно. А это уже что-то да значило. ***       Он ушел очень тихо. Тише мамы когда-то. Да и я уже разучился чувствовать, как раньше. Просто в какой-то момент в моей жизни его больше не было.       Я влюбился в тишину и книги. Я забрался в них с головой, душой и всеми остальными частями тела. Меня мало что волновало, и я просто плыл на волнах апатии, не впуская никого в свой сотканный из мыслей мир.       — Эй! Ты меня вообще не слышишь? Подойди сюда, пожалуйста.       Я поднял голову. Меня звала к себе воспитательница младшего звена. Было сентябрьское утро, кажется, субботы. Я не проверял. У крыльца стояла высокая женщина и мальчик на вид лет одиннадцати. Я подошел.       — Отведи его, пожалуйста, наверх в пятьсот шестнадцатый класс. Я сейчас поднимусь.       Я кивнул. Мальчик протянул мне руку и я, скрыв недоумение, ее взял. Он вцепился в меня, как утопающий за соломинку. Когда я на него посмотрел, то просто потерял дар речи. Он был такой яркий, такой живой, что аж глаза заболели. Я отвернулся. Потом он заговорил. Я не слушал, настолько впечатленный увиденным, что полностью забыл обо всем. Таких детей здесь не было. По крайней мере, я давно не видел.       — Как вы тут справляетесь? Страшные такие, бесчувственные. Что мне делать? — всхлипывал ребенок, повиснув на моей руке. А я совершенно не знал, что ему сказать. Сказал, что знал. Правду.       — Быть сильным.       Меня передернуло. Слова слетели до того, как я успел что-то осознать. Его взгляд пронзил насквозь, и я судорожно вздохнул, резко вырывая руку. Нет.       Осознание рухнуло на меня кирпичной стеной. Я просто стоял и смотрел в эти полные слез глаза. Такие смутно знакомые. Я вглядывался в них, потеряв дар речи, а потом бросился бежать. Жаль только, что от мыслей убежать невозможно.       В зеркало на меня смотрели абсолютно выцветшие глаза матери. Холодные глаза Юры. Мои собственные стеклянные глаза. Передо мной стоял кошмар моего детства. Обещание рассыпалось прахом.       Так вот как становятся взрослым. Вот почему они не чувствуют. Потому что иначе не выжить.