Извинение

      Руки начинают дрожать чуть-чуть раньше, чем он появляется. Я уже знаю, сейчас он придёт, и начинаю боятся этого, оттого ещё хуже. Я едва ли не скулю, когда вижу его.       Мне не хочется, я метаюсь, беспорядочно дергаясь, всё пытаясь закрыть себе обзор, не видеть. Мои плечи больно сжимают.       — Не бойся, — сипло тянется у меня под ухом, я пытаюсь дернуться, но у меня получается только закрыть уши руками. Это не помогает. Я заранее знаю о том, что это не поможет, но сжимаю свои уши так, что черепная коробка трещит.       — Это ведь Олега, — он делает акцент, я хочу умереть, — ты должен боятся. Та-ак, — он мерзко хмыкает и самодовольно улыбается; я не вижу этого, но чувствую, что это так, — не любить тебя. А ведь это не ты, да?       Он сладостно тянет слова, это режет меня ещё сильнее. Его когти успели воткнуться в мои плечи так, что я дёрнусь — и мои руки оторвутся. Но я дёргаюсь, я не могу это терпеть. Руки остаются на месте, я падаю. Ползу к стене, я хочу почувствовать себя в безопасности. Мечтаю об этом больше всего на свете, когда он приходит.       Он улыбается. Я вижу его, я посмотрел на него, он мерзко улыбается, я закрываю глаза, сжимаю их до звёздочек — они такие занимательные, красиво, очень, интересно, я вижу.       Мне приходится кротко проскулить, когда я снова слышу.       — Не выйдет.       Я скатываюсь на бок, прижимая колени к груди, и утыкаюсь туда лицом. Перед глазами продолжают плавать радуги.       — Ты ведь знаешь.       Его голос доволен, я беспорядочно скулю, только лишь заглушить его, но это всё не помогает.       — Олега нужно убить.       Я крупно вздрагиваю, услышав лишь имя, и завываю, дослушав конец. Я не хочу бороться, я думаю, это бесполезно, но я не знаю, может ли это помочь. Я не хочу слышать это. Что угодно, но не Олег, я не выдержу, я точно знаю, что нет. И мне даже четко представляется, как отказывает моё сердце.       Мой вой теперь сопровождают слезы.       — Ну же, лисёнок, — он выделяет, и я начинаю громко орать, — ты знаешь.       Шепчет как мантру, самодовольный, гордый, он думает, он всё знает, он думает, он правильный.       — Заслужил. Твой Олежа, — я чувствую его мерзкую улыбку, ору громче, так громко, насколько это возможно, задыхаюсь в передышках и плаче, я хочу заглушить всё; он говорит с пробелами, так, что я могу вникнуть в каждое слово, успеваю мучаться, я не перестаю кричать и мои глаза жгут слёзы, — заслужил.       Я мотаю головой, сжимая посильнее свои звёздочки, я надеюсь, что это поможет. Голова раскалывается, но я не умираю. Только не Олег. Олег прекрасный человек, он выхаживает меня; я заслужил каждое его слово, я выстрелил в него. Я выстрелил, и должен умереть за это, поплатиться, но Олег помогает мне. Он такой же честный, какой и был.       — Он знает. Знает, лисёнок, как это тебя убивает. Он специально.       Нет, нет.       Я беспорядочно плачу, кажется, потерял голос. Я слышу.       — Ни за что.       У меня получается так сипло. Я набираюсь сил, я постараюсь, я знаю.       — Нет!       Меня тянет в кашель, я заливаюсь ещё бо́льшими слезами. Мне хочется звать.       — Олег, Олег… — Я облизываю губы, пытаюсь запечетлить его имя в себе. Пожалуйста.       — Не-ет, — улыбается, мерзко улыбается, я сжимаю всё своё лицо и посильнее толкаю голову в мягкий ковровый пол, я хотел бы провалиться. — Ты не избавишься от этого, потому что только мои мысли по-настоящему правильны. Ты вынужден убить его. Послушай меня.       Я начинаю биться головой, я не хочу слышать это. Я знаю, что у меня не выйдет забить себя до конца, но я так хочу.       Я пытаюсь кричать снова, но у меня не выходит.       — Убей.       Он шипит как змей.       — Убей.       Я хриплю и задыхаюсь.       — Ты знаешь, у тебя выйдет. Ты хочешь этого.       Я мотаю головой. Господи нет. Прости, Олежа, прости, Олеж.       — Сейчас он войдёт, а ты… Ты можешь легко свернуть ему его мерзкую шею. Это будет так правильно.       На мгновение я хочу вырвать себе глаза. Но дело не в этом, я ведь слышу. Чушь, бредовую чушь. Олежа, милый, прости.       — Держишь его грубые щеки. И щелкаешь. Его голова… отваливается. Ты сделаешь это.       Мне на секунду кажется, что моя руки двигается. Под его волей.       Я вскрикиваю — этого не выходит, но я вскрикиваю и рву себе горло, — сажусь, поглощённый ужасном распахиваю глаза на мгновение, — он сидит передо мной, — сжимаю глазницы, их стоило бы тогда вырвать, он трогает, и теперь я чувствую его мерзкие прикосновения, тянет блеват, я трясу конечностями и извиваюсь, оказываюсь в другом углу комнаты. Нет. Только не это, пожалуйста, нет.       — Убьешь его, — настаивает тварь. Улыбается, мерзко, мерзко, я пытаюсь скинуть с себя его касания. — Прямо сейчас.       Дверь распахивается, я с ужасом открываю глаза. Олег.       Заставляет меня подпрыгнуть, я пячусь дальше, в один из пустых углов. С моих глаз бегут слёзы, я думаю — лучше бы я умер.       Олег роняет:       — Серёж.       Я боюсь, начинаю с силой тыкать своими локтями в стену, желая сломать свои руки. Сейчас отдамся, я сейчас…       Окровавленных плечей мягко касаются. Я не верю.       — Олег?       — Не отдашься. Я рядом, чувствуешь?       Я чувствую. Мне так приятно, я крепко сжимаю его, боясь переборщить.       — Прости, — вырывается у меня вместо «я люблю тебя». — Прости.       — Не нужно, Серёжа, — спокойно говорит мне Олег. Я знаю, что он спокойно, но я вижу в этом строгость.       — Это ты?       — Да.       Я судорожно щупаю его спину, то там, то здесь, сжимаю, пробую — кожа кажется настоящей.       — Олег, это ты?       На мою макушку ложится крепкая ладонь.       — Да, родной, это я.       Меня крупно дёргает, когда я вспоминаю.       — Он говорил… Олеженька, прости.       Снова. Снова вместо «я люблю тебя».       — Я никогда не… Я так… виноват.       Я шепчу всё, что в голову всбредет, мне хочется объясниться.       — Убей меня, — вылетает из меня внезапно уверено. Но я не хочу брать слова назад.       — Сережа…       Олежин голос мрачнеет. Он притворяется.       — Никогда. Больше никогда так не говори, даже не думай об этом. Это он тебя подначивает?       — Нет, — мотаю я головой, и чувствую, что говорю всё правильно. — Это будет правильно, Олеженька, так правильно.       Я ужасаюсь, находя между собой и им схожести. Вываливаю:              — Он говорит мне убить тебя. Убей меня сразу, Олег, я не выдержу, если с тобой случится что-нибудь, я убью себя следом, лучше это сделаешь ты. Так правильно.       Я сломано посмеиваюсь. Мои плечи сжимают крепче, прикосновения такие мягкие, но я ужасаюсь, — сейчас он…       — Нет, — твердо отвечает Олег. Я снова думаю вслух.       — Ты ненавидишь меня.       — Нет. Не смей думать так, Серёжа. Успокаивайся.       — Близко.       Я пытаюсь вырваться, я внезапно понимаю — ещё чуть-чуть, и он завладеет мной. Снова. Олег сжимает сильнее.       — Расслабься. Ты в безопасности.       Это помогает.       — И правда, — соглашаюсь я. Как-то слишком сломано и бешено, чтобы хоть кто-либо поверил, что я думаю так, как сказал.       Мне кажется на секунду, что на моей шее остаются его губы. Олежи губы, но я так пугаюсь. Сжимаю его крепче, шепчу:       — Это ты?       Только не Птица, только не Птица. Мне заранее мерзко.       — Да, — уверенно говорит Олеженька. — Это я.       Он делает это ещё раз, показательно, и я понимаю, да. Олежины губы.