Слабость

       Один, два, три…        А точно три? Может, уже десять?        Или все пятьсот?        Стекляшкин уже давно не считает. Сейчас время не имеет абсолютно никакого значения. Он просидит так всю ночь, весь день, неделю — столько, сколько потребуется.        Знайка в его руках мелко дрожит, изредка всхлипывает. Он прячет лицо в его рукаве, пытается прижаться ближе. Хотя куда уж ближе? Они и так сидят вплотную. Стекляшкин чувствует, как намокает рубашка от чужих слёз, и только изредка двигает рукой, чтобы коллеге было поудобнее и мокрая ткань не прилипала.        — Прости… — прерывисто шепчет учёный. Он отбрасывает прочь все формальности, тонкости и приличия. Не до того сейчас. — Прости, что приходится вот так… Я просто очень устал, — с этими словами Знайка отстраняется и взгляд отводит.        Луна заглядывает в окно его кабинета и слабо освещает всё. Однако даже при таком тусклом свете, практически во мраке, Стекляшкин способен видеть эти уставшие, покрасневшие от слёз глаза. Они нездорово блестят, и рука сама собой тянется ко лбу, касаясь его тыльной стороной ладони. Знайка вздрагивает, но не отодвигается. Только шмыгает и съехавшие очки поправляет.        — Прости, что я тут решил всё затопить, — он слабо усмехается. Усмешка выходит кривой, какой-то насмешливой по отношению к самому себе.        — Всё в порядке, — спешит заверить Стекляшкин.        — Ближайшую неделю никуда не летим, — всё так же тихо говорит учёный, чувствуя, как горят глаза от новых подступающих слёз.        — Почему?        — Некоторые попросту не в состоянии. Особенно, как выяснилось, я… — Он обнимает себя руками, крепко сжимает пальцами рубашку. Губы его дрожат, как на морозе. — И снова я вас всех подвёл… Простите…        Хочется убежать, провалиться сквозь землю. Да только нельзя. Не получится. Кошмары наравне с чувством вины найдут его везде, заставят мучатся до скончания времён.        Знайка не любит казаться слабым, хотя прекрасно понимает, что на деле далеко не так силён, как о нём думают другие. Ему не чужды все коротышеские чувства: печаль, переживание, страх. Тем вдвойне страшнее показать эту слабость. Он уверен, что если позволит себе хотя бы раз дать слабину, то сломается большая ветка, всё это время державшая их на плаву, и рухнет вниз вместе со всеми надеждами, мечтами и доверием.        Ровно так же не хочется признавать и ещё одно качество. Постыдное. Мерзкое. Да, Знайка боится. Боится всего, если честно. И всегда боялся. Однако именно сейчас этот липкий страх, способный проникать в самое сердце и медленно пожирать изнутри, становится всё сильнее с каждым днём.        Знайка тонет в болоте из собственных переживаний, паник и безнадёжности. Кажется, что уже ничто не подлежит исправлению. Одна большая ошибка стала последней в его карьере. В его жизни.        Но как сказал однажды очень мудрый коротышка-философ: «Даже в беспросветной мгле рано или поздно найдётся луч света». Этим лучом и оказался Стекляшкин. Вот так просто и неожиданно.        Честно признаться, после той ссоры, полной обидных слов, язвительных высказываний и даже унижений, Знайка думал, что они разошлись навсегда. В нём кипела обида, по ночам перераставшая в горькую тоску. Расставание переживалось довольно тяжело. Поэтому в конце концов, он простил. Не мог иначе.        Каково же было удивление, когда первым пришёл мириться самый вредный коллега из всех коллег, которых Знайка встречал. В тот момент он заметил, как мир снова обрёл краски, перестал быть серым и унылым. Появился хоть какой-то двигатель, заставлявший идти вперёд.        Так продолжается по сей день. Рядом со Стекляшкиным значительно спокойнее. Знайке иногда кажется, что если он окончательно даст волю своей слабости и растворится в чужих объятиях, то и тьма сразу отступит, сознание прояснится, тревожные мысли улягутся и станет легче дышать. А там и до правильных решений недалеко, и новая надежда появится вместе с другими красками.        И вот сейчас Знайка смотрит на него. Опять. Вновь чувствует себя уязвимо, потому что продемонстрировал свою слабость, потому что астроном зачастую ведёт себя непредсказуемо, и страшно подумать, что он после всего этого скажет или сделает. Однако коллега далеко не дурак, и в его глазах отчётливо читаются понимание и сочувствие. Это успокаивает и завораживает.        Знайка едва заметно, но всё же счастливо улыбается. Его понимают. Его принимают таким, какой он есть. Быть может, остальные тоже приняли бы, но остальные — толпа. А Стекляшкин…        Знайка вздыхает.        Прежде всего, они с ним очень близки. Даже слишком. И нет ничего удивительного в том, что друг перед другом они периодически снимают маски серьёзных учёных и показывают себя. Такими, какие есть.        Стекляшкин же всё это время глаз со Знайки не сводит. Сидит, на удивление, молча и лишь обеспокоено смотрит. Не похоже на него, но ведь и ему, язвительному и иногда страшно вредному, свойственна эмпатия.        — Не переживай, — он тоже отбрасывает все формальности, и от этого становится легче. Оказывается, им не обязательно быть всё время на «Вы». — Не всегда всё идёт по плану, и это нормально.        У Знайки почему-то дыхание спирает, а сердце начинает биться чаще, когда пальцы астронома касаются его щеки. Но они довольно быстро отстраняются.        — Совсем я раскис, — грустно улыбается учёный.        — На тебя просто слишком много свалилось. Тут кто угодно раскиснет. А ты ещё хорошо держишься.        — Плохо.        — Что?        — Я плохо держусь, — Знайка тяжело вздыхает, запускает пальцы в длинные чёрные волосы. Мерзкое чувство беспомощности и собственной слабости вновь возвращается к нему. У Стекляшкина сердце сжимается от столь подавленного вида своего коллеги.        — Значит, так нужно.        Знайка удивлённо смотрит на него.        Стекляшикин вдруг понимает, что говорить сейчас что-либо бесполезно. Остаётся только протянуть руки и снова обнять коллегу, который даже не думает сопротивляться.        — Иногда не страшно показать свои слабости, — шепчет он на ухо, и от этого шёпота по спине учёного бегут мурашки. — Это доказательство того, что ты живой.        Знайка качает головой, трясь щекой о его шарф.        — Я так виноват перед вами всеми, — тихо произносит он. — А перед Незнайкой — особенно. И зачем я только построил эту чёртову ракету! Всё пытаюсь угнаться за чем-то, а толку? Только другие страдают. Какой же я дурак…        — Ты не дурак, — возражает астроном. — Ты — самый умный коротышка на всей Земле. Дураки зачастую даже мечтать ни о чём не смеют, а ты свои мечты воплощаешь.        Знайка чувствует, как к щекам приливает жар, и улыбается, а непрошенные слёзы снова стекают вниз. Их Стекляшкин стирает большим пальцем.        — Но ведь… ведь… Почти всегда мои воплощенные мечты обращаются крахом… — вздыхает учёный.        — Тем не менее… — шепчет астроном. Он не знает, как успокоить коллегу, поэтому просто прижимает его к себе. Крепко-крепко. Чтобы хотя бы чуть-чуть забрать его боль и помочь успокоиться. — Даже если абсолютно всё пойдёт крахом, я буду рядом.        Знайка растворяется в его объятиях, рвано выдыхая. Он верит. Хоть кто-то будет рядом с ним, несмотря ни на что. Вернее, он и так уже есть. Совсем рядом, близко-близко. Тот, кто разрешает ему быть слабым и неопытным, а порой и просто глупым. Тот, кто поймёт больше, чем остальные.        Знайке вдруг становится значительно легче. А в какой-то момент он и вовсе решает: «к чёрту всё». И впервые собирается сделать то, чего старательно избегал все эти годы, чего боялся и стыдился.        Сейчас у него карт-бланш на всё.        О последствиях подумает завтра.        Знайка отстраняется от чужого тёплого тела, смотрит своими блестящими глазами как-то чересчур бессознательно. Взгляд у него словно затуманенный. Уставший за день мозг хочет поскорее расслабиться, поэтому сейчас учёный предпочитает попросту ни о чём не думать, что даётся, на удивление, легко.        Знайка проводит пальцами по щеке Стекляшкина, убирает прядь каштановых волос за ухо, а затем, чуть приподнимаясь, целует. Осторожно, неловко прижимаясь своими губами к его, и в этом поцелуе чувствуются все его переживания, боль, обречённость и надежда, которую Стекляшкин не хочет разрушить, притягивая коллегу к себе. А тот только за шею его обнимает, ощутимо расслабляется. Рука астронома сама собой ведёт вверх по прогнутой спине, облачённой в белую хлопковую рубашку.        Стекляшкин закрывает глаза. В кромешной темноте всё становится в несколько раз острее, ощутимее. Он чувствует абсолютно каждый сантиметр чужой разгоряченной кожи, слышит рваные выдохи, обжигающие своей теплотой его ухо, и ведёт дальше, вырисовывая на теле незамысловатые узоры и сжимая Знайку в объятиях. Такого податливого и заметно ослабшего.        Поцелуи, изредка прерываемые тяжёлыми вздохами, чужие губы, искусанные, тонкие, но до невозможности мягкие, жар чужого тела, так плотно прижимающегося, и чувство полной безысходности — всё смешалось воедино, дурманя уставший разум.        Им обоим сейчас нечего терять.        Вседозволенность опьяняет, ломает все границы и устои, заставляя забыть обо всём и сосредоточиться исключительно на действительности. Они одни, и больше тут никого нет.        Они оба от всего устали. Именно поэтому сегодня им можно всё.        Знайка готов пойти на любую авантюру, если это поможет хотя бы на время позабыть о тревогах и кошмарах, если рядом будет то тепло, что согревает его сейчас.        Чужие прикосновения усыпляют рассудок, жгут, словно обдают языками пламени. Хочется раствориться в них и лишь часто вздыхать, пока сердце бешено колотится в груди.        В комнате становится жарко, а от былого сквозняка не остаётся и следа. Знайка спешит как можно скорее избавиться от рубашки, что, кажется, сдавливает, мешает. Он хочет раскрыться, обнажить душу, чтобы хоть кто-нибудь услышал его, помог.        И Стекляшкин слышит.        Шуршит одежда, звенят пряжки ремней на брюках. Они, смятые и благополучно забытые, остаются валяться на полу, пока двое малышей перемещаются на кровать.        Собственный матрас кажется Знайке особо мягким, хотя доселе был жёстким и неприятным. Сейчас он с удовольствием ложится спиной назад, будто утопая в пуху и ощущая наконец спокойствие. Он обхватывает нависшего над ним Стекляшкина за щёки, притягивает к себе и снова целует. Жарко, неумело, мокро, зато с чувством. И ему отвечают, скользя рукой по голой груди и вызывая этим табун мурашек по коже.        — Спа… сибо… — неуверенно шепчет Знайка. В нём вдруг поселяются сомнения. Точно можно? Это вообще правильно?        Сомнения эти маленькие, тихие, но по сердцу режут больно своими запретами, коих в его жизни и так много.        Однако когда губы астронома перемещаются на шею, он окончательно теряет самообладание, непроизвольно выгибаясь, с его уст слетает тихий не то вздох, не то стон, и это становится точкой невозврата.        Обратного пути больше нет. Но он, впрочем, и не нужен вовсе.